Такова уж участь влюбленной женщины…

      Геннадий Ильич пришел на работу и отработал первую часть смены просто в восхитительно хорошем настроении. Ни летальных, ни запары, тишь да гладь – божья благодать, доброжелательные пациенты с больше глупыми и смешными историями, нежели грустными. Хирург после вправления челюсти довольный шел в ординаторскую, работа была легкая, для интернов, причин уставать не было совершенно.       – Смотрю, Геннадий Ильич, вы прям светитесь от счастья… – с недовольным, но не злым укором произнесла Нина, забежавшая на чай.       – А что грустить, Ниночка? Солнце светит, птички поют, а пациенты… – начал он с молодецкой, даже глупой улыбкой, но не договорил – Нина резко с выпадом перебила.       – А пациенты треплют нервы с утра пораньше! – Геннадий Ильич заинтересованно посмотрел на женщину, в его мире сегодня были только покой и спокойствие, а он чувствовал себя, словно под куполом, ограждающим от всех напастей жизни.       – Не знаю… По-моему, все они сегодня перед тем, как прийти сюда, выпили чудодейственную микстурку и излучают сплошной позитив. С вами они, видимо, они не поделились? – он шутливо исподлобья посмотрел на нее, но сегодня его искрометный юмор и мужское очарование не действовали на до предела раздраженную женщину.       – Вам все шуточки! А я, считайте, совсем одна осталась. – Кривицкий другими глазами посмотрел на Нину, круто изменившись в лице, испугавшись, что у той случилась какая-то личная трагедия. Но лицо регистратора совершенно не соответствовало лицу, хоть чем-то огорченной женщины, с плохим настроением, раздраженной – да, без сомнения, но чем-то расстроенной… – едва ли.       – Что случилось, Нина? – с живым участием спросил он.       – А, да не смотрите на меня так, это совсем не то, что вы подумали. У меня все хорошо. (Нина улыбнулась, услышав облегченный вздох хирурга) Просто Павлова… – Кривицкий, расслабленно разлежавшийся в кресле, резко выпрямился, едва ли не подскочив, и обратил к Нине одновременно испуганный и недоуменный взгляд.       – Что Павлова?       – Не вышла на работу. – как обухом по голове прозвучало для Кривицкого, прикрывшего с тяжелым вздохом глаза. Нина с досадой дернула рукой. – Дозвониться не могу. Кого не спрошу – никто не знает. Ну это и неудивительно… – Кривицкий понятливо и согласно кивнул. Начальница хоть и имела довольно хорошие отношения с коллективом, всегда могла помочь, когда просили и даже когда не заикались о помощи, но к себе мало кого подпускала. Разве что Брагина да Кривицкого… Но Геннадий Ильич не знал, где заведующая, а Олег и подавно – он видел Павлову еще до того, как она рассталась с Кривицким.       – И что, отделение сегодня весь день без руководителя? Разве Ирина Алексеевна может позволить себе такое? – Нина смятенно посмотрела на Кривицкого, удивляясь его резкому и пренебрежительному тону. Но после поняла – Кривицкий просто прощупывает почву.       – В том то и дело. Она никогда так не пропадала. Да, есть внештатные ситуации, дела семейные… (Нина заметила, как оживился на этих словах челюстно-лицевой хирург) но она всегда предупреждала! Да и не отсутствовала она никогда так долго, ее могло не быть час, два, три, но даже не пол смены, она всегда спешно приезжала. А тут… (Нина посмотрела на часы) Девять часов уже нет… Что-то точно произошло! – Нина запаниковала, вновь дернув вниз рукой. Кривицкий на удивление был показательно спокоен. Он просидел с полученной информацией минуты две, глядя в одну точку, а потом посмотрел на женщину, что отчаяние той в глазах сменилось на искренне недоумение. В его глазах было столько неподдельной решимости…        – Я поеду к ней и все выясню.       – Может, не нужно… – начала она нерешительно, но аккуратно. Все-таки это было чересчур явное вмешательство в личную жизнь начальницы, а она этого ой как не любила.       – Вы же видели ее последний? Она… Не было ничего странное в ее поведении?       – Нина… – он обернулся на нее с полными глазами недоумения, – Почему вы говорите, как следователь? Что значит «вы же видели ее последний»?       – Ну, все мы видели, чем закончился праздник… – Нина в который раз за эту беседу прокляла свой болтливый язык, так как Кривицкий теперь уставился на нее и с нескрываем осуждением.       – И со многими вы уже успели это обсудить?       – Нет, я совсем не это… – замялась Нина, забегав глазами, а потом вдруг вернула на него свой уверенный, даже дерзкий взгляд, – Не сходите с ума, Геннадий Ильич. Вы здесь не один, кто переживает за Ирину Алексеевну.       – По крайней мере я треплюсь с каждым о том, что было вчера. – твердо произнес мужчина, в котором в один момент не осталось того улыбчивого зрелого мужчины, который так недавно приветствовал ее и даже пытался приободрить. Нина ахнула от негодования.       – Вот какого вы обо мне мнения, значит? Тогда езжайте к своей… (она замялась, не желая произносить голую, но грубую правду) начальнице (произнесла она сквозь зубы, зная, что Кривицкий прекрасно понял, что она хотела сказать на самом деле) и не… (она вздохнула, закрывая глаза, пытаясь успокоиться) И не изводите никого больше. Надеюсь, вы найдете Ирину Алексеевну в добром здравии. – она посмотрела на него напоследок своим уязвленным взглядом и ушла, громко хлопнув дверью ординаторской.       Кривицкий остался один со странными чувствами внутри. Было неприятно, досадно, что так доброжелательно начавшаяся беседа закончилась небольшой, но ссорой, и стыдно. Он обидел ее совершенно зря. И кое-что еще его беспокоило намного больше, чем подпорченные отношения с коллегой…       «Зря я ее, конечно, обидел, но… Она так странно говорила. Будто в чем-то подозревает… Что, неужели моя любовь к Ире становится такой явной? Но сама она ведь молчит… Слова не скажет, не посмотрит подозрительно, не отдалится, не отшатнется. А что, если все отделение уже треплется об этом? (с ужасом подумал он) Мне то ничего, совершенно все равно, но Ира… Она так щепетильно к этому относится… Нееет, точно не нужно, чтобы она хоть от одной души услышала хоть намек или шутку! Мне она спасибо за такие слухи точно не скажет. А вдруг вообще отдалится?»       Кривицкий думать долго не любил, только по особым случаям, а ждать – тем более. Он быстро переоделся, везло, пациентов почти не было, да и Нина, в своем роде являющая на сегодня заместителем Ирины Алексеевны (у Брагина был выходной), даже отпустила его, в любом случае была хотя бы в курсе. Поэтому без всяких укоров совести Геннадий Ильич покинул свое рабочее место, направляясь к той, что сейчас занимала все его мысли… В самом деле, а вдруг что случилось с ней?

***

      – Ираа, открой! – вот уже сколько времени он долбился в ее дверь? не помнил, не ощущал и сказать точно не мог. На свою голову тревожил соседей, которые провожали его подозрительными, странными и кричащими «еще немного, и я вызову полицию!» взглядами, и, тяжело вздыхая, принимая для себя безысходность положения и готовность после объясняться и с ириными соседями, и с ней самой, продолжал стучать. Все после, а сейчас нужно увидеть ее живой, здоровой и невредимой!       С отчаяния, как герои фильмов в последнем рывке бросают затеянное, он ударил по двери кулаком и облокотился на стену рядом. Уходить никуда не собирался, но минута подумать, передохнуть сейчас нужна была как ничто и как кто-то, кто непременно должен был быть рядом, но не был…       Резко дверь с едва слышимым, но заставляющим трепетать скрежетом плавно и мягко отворилась, а из-за нее выглянула кажущаяся совершенно крошечной по сравнению с массивной, высокой дверью фигурка – причина его больного сердца. Кривицкий подлетел ко входу в квартиру, как ошпаренный. Лишь на секунду с диким беспокойством бегло осмотрел ее и непроизвольно сделал шаг к ней и на порог ее убежища, хватая за плечи.       – Что случилось? Почему ты не вышла на работу? Что случилось? Ира! – он аккуратно, но ощутимо тряс ее, и только когда безудержное, проникнутое дрожью голоса волнение сошло на нет, он с недоумением заметил, что тряс совершенно потерянное, вялое и поддающееся любым манипуляциям тело. И волнение сменилось неистовым страхом за нее. Что, черт возьми, с ней сделали за каких-то двадцать часов?!       – Ира, я умоляю тебя, не молчи! – он вцепился в ее плечи так, что будь Ирина Алексеевна в нормальном состоянии, она тотчас бы шикнула на него и своим косым огненным взглядом заставила бы стушеваться любого перед ней стоящего. Проблема была в том, что в потухшем взгляде женщины, в бледных губах и совершенно обмякшем теле не было и сотой доли той женщины, которую он знал и любил.       Она, лишь мягко и ненавязчиво высвободившись из кольца его рук, оставила его позади себя с тем же неистово перепуганным и сквозящим недоумением взглядом и, пройдя в гостиную, легла на кровать. Каждая ее эмоция, движение, шаг, вздох, взмах руки сопровождались такой какой-то хронической усталостью, что сердце Кривицкого сжалось еще сильнее. Он с щемящей, болезненной нежностью посмотрел ей вослед и ринулся за ней, на ходу прикрывая дверь.       Та громко захлопнулась, но Павлова и ухом не повела. Равнодушие. Сущее равнодушие исходило от нее холодной, даже ледяной волной. Была ли это та энергичная, скрывающая это, прячась под маской стервозности и грозности, присущей каждому хорошему начальнику, но безмерно отзывчивая, жизнерадостная женщина? Ее ли извечно живые, наполненные хваткостью, уверенностью, целеустремленностью, силой и радостью жизни в любой ситуации глаза сейчас были перед ним? Они ли сейчас покрылись этой мутной поволокой? Может, это была еще одна ее тайна – сестра близнец, похожая на нее в каждом движении и каждой черте лица, но какая-то несчастная, холодная и неживая и оттого совершенно отличающаяся от нее? Ему хотелось бы верить и в этот бред, лишь бы не принимать, что его Ирина Алексеевна может быть такой, что хоть кто-то в целом мире может сделать ее такой.          Он прошел той же дорогой, что и она пару секунд назад. Всего каких-то пару секунд… показавшихся ему вечностью, пока он смотрел на нее. И только сейчас он услышал непривычный, отчетливый хруст под ногами. Словно стекло. Он медленно опустил глаза вниз… Битая посуда… Куча битой посуды.       Он никогда не мог бы подумать, что в доме может быть столько посуды, он жил один, неподалеку с квартирой отца, от работы было жутко далеко, а собственная машина скорее усложняла ситуацию с извечными утренними московскими пробками, и, может, он давно бы и сменил ее на метро, такое же переполненное с утра, как и дороги, но зато хотя бы без пробок, быстрое и удобное, если бы каждый день не надеялся, что хотя бы когда-то представится возможность и она согласится, чтобы он подвез ее… На полу большими и мелкими осколками лежала совершенно разного рода посуда. Казалось, все возможные сервизы, то лаконичные и минималистические, то, наоборот, детализированные и расписные (кое-где Кривицкий даже разглядел гжелевский узор) собрала хозяйка этого дома. Как и хозяйка, они были вдребезги разбиты…        Кривицкий, аккуратно ступая по тропе из осколков когда-то кипящей жизни приборов (благо еще он второпях не успел снять обувь), подошел к Павловой, бесстрашно опускаясь перед бежевым маленьким диванчиком на колени и нежно и осторожно заглядывая ей в глаза.       – Ир… Что произошло? Скажи мне, пожалуйста… – он так просил ее, почти умолял, как не умолял никто (здесь внутренне она ухмыльнулась. Кривицкий впринцепе проворачивал все то, что никогда до него никто не делал). Он взял ее за руку, согрел в одно мгновении своим неиссякающим, таким искренним и настоящим теплом, по крайней мере, ей так показалось, еще раз ее попросил, не настаивая, не требуя, тихо, нежно, осторожно, боясь нарушить ее покой… Ее это тронуло. Но она продолжила так же сверлить глазами потолок, чувствуя, как их сводит от сухости, хотелось просто прикрыть уставшие красные глаза… Он просидел так около нее минут пять, терпеливо ожидая ответа, и она, в одно мгновение повернув голову, округлила от недоумения и непонимания глаза, словно увидела Кривицкого только что, резко приподнялась, забирая себе руку, и проговорила надломленным, тихим и не своим голосом.       – Гена? Ты что тут делаешь? – он от радости, что она «очнулась», подскочил к ней, все так же оставаясь на полу (перспективу подняться на диван и сесть рядом он, видимо, не рассматривал).       – Ну слава богу! Я уж испугался! – она все так же удивленно на него смотрела, и он, заметив ее взгляд, тут же сбросил с лица минутно-восторженное выражение и посмотрел на нее мягко обеспокоенно и трепетно.       – Как ты? Что… – он оглянулся, на секунду задумываясь, а надо ли спрашивать? но решил, что пренепременно надо, – Ты с мужем поссорилась? – он тут же заметил, как она вздрогнула на этих словах, как только что немного прояснившиеся глаза вновь потемнели, как бледные губы сначала сжались, а потом исказились в вымученной, неестественной улыбке.         – Можно сказать, и так. – она наклонила голову, как бы обдумывая, а надо ли откровенничать, говорить? но замолчала. Не сказала ни слова. Предложения застряли в воздухе, остались тяжелым недосказыванием, висящим над их головами.       Он вновь приблизился к ней, настолько, насколько можно, и вновь взял ее извечно холодные, а сейчас холоднее обычного ладони в свои, согревая и их, и ее сердце, и ее душу. Она хоть и посмотрела на него так, будто он совершает дикость какую-то, одними уголками губ слабо улыбнулась, совершенно непроизвольно.       – Вчера… (она проговорила это сквозь ком в горле, сдерживая слезы, которые до сих пор готовы были вылиться из ее глаз, хотя после прошедшего откровенного позора прошла целая ночь и день) Ты сам видел, что произошло… (она вновь посмотрела на него уже ему знакомыми со вчерашнего вечера налитыми горечью глазами, но уже спокойно, принимая всю безысходность и неисправимость случившегося) Павлов действительно, как только ты ушел, уснул, а может, даже еще когда ты сидел у нас на кухне. И я заснула. Очень устала тогда. И все было хорошо, ночь была тихая. А вот утро… (она протянула, посмотрев в сторону спальни, словно видя там до сих пор картины сегодняшнего кошмарного утра)       – Павлов встал позже меня. Я тогда кофе варила. Знаешь, мой муж очень любит с утра выпить кофе… (она едва ли не разревелась вновь, что Кривицкий в недоумении подумал, не попахивает ли разводом… с такой обреченностью она говорила) Ну, я как думала… Проснется, протрезвеет, может, даже извинится… (она отрицательно покачала головой, истерически улыбаясь) Неет… Он продолжил гнуть свое.       – Сказала я ему что-то, когда он за нераспакованную бутылку вина схватился, ее мне подарили еще на восьмое марта коллеги. Я белое не пью, вот оно и стояло, ждало своего часа. Дождалось… (она, поникнув, медленно кивнула головой)       – Он так разозлился, просто в один миг стал, как зверь… Я даже испугалась. Начал что-то он… орать (она сглотнула ком, смотря все в ту же сторону спальни стеклянными глазами) И все повторилось вновь. Я думала, это был пьяный бред… Тогда, в машине… Но что у трезвого на уме, то у пьяного на языке… И снова заладил, и что я… уже немолодая, и не такая уж и красивая, а про характер то мой как загнул! Оказывается, я хозяйка ужасная! просто отвратительная. Что работу свою больше семьи люблю, что я сухая. Что я дальше своего тщеславия ничего не вижу, что я эгоистка… (она горько усмехнулась) И главное, такое задел!... (она открыто, так честно посмотрела ему в глаза, как не смотрела никогда прежде. И в тот момент он понял, если и существовали какие-то препятствия между ними, стены, установки, рамки начальника и подчиненного… сейчас под сокрушительным напором лившегося ее доверия на него, они пали. Окончательно)       – Он сказал… (ей все не удавалось выговорить это четко, она постоянно сглатывала, замалкивала, чувствуя, что проговорить это – пережить то же самое) Он сказал, что я уже давно угасла… как женщина… Что я, откровенно говоря, бревно в постели. (она посмотрела на него с нескрываемой горечью, обидой, болью, но пугающим спокойствием, принятием, заметив которое, Кривицкий невольно округлил глаза и ужаснулся)       Она хотела бы сказать что-то еще, ведь это было лишь начало того ужасного утра, но схватившие ее так крепко руки Кривицкого, ее собственные слезы, сдерживать которые не получалось, да и не было смысла, – все способствовало тому, что сейчас она замолчала, прижалась со всей беззащитностью к нему, приподнявшемуся и оказавшегося так близко. Он долго еще ее успокаивал, она не разбирала и половины смысла тех слов, которые он говорил. Просто не было сил. Но он своим привычным спокойным, нежным, ласковым голосом заставлял почувствовать ее впервые за долгое время кому-то нужной… Она вцеплялась в его одежды обессиленной, но цепкой хваткой как за последнюю надежду, последний шанс найти поддержку в этом мире. Он укачивал ее как ребенка, а сам, видя, как она обмякает, расслабляется и, кажется, засыпает в его руках, думал, беспрестанно думал.       «Когда я только узнал, что она замужем, подумал, как бы я был счастлив, если бы она развелась… Как ошибался… Меньше всего я ей желаю несчастья. Ее семья – ее крест. Как она любит своего мужа, раз терпит такое!... И как, наверное, была бы счастлива забыть это, сделать вид, что этого не было, что ее муж все тот же «чудесный и замечательный» муж. Как бы, наверное, хотела бы, чтобы все было как раньше. А что было в их «раньше»? Что-то хорошее, должно быть, было, за что-то же она его полюбила… Как же сейчас скверно на душе! Я не могу желать ей развода, расставание с мужем, которого она так любит!... Не могу и пустить все на самотек, ведь ее муж – ужасный человек! Ее надо спасать… Но как?... Она беды в своей семейной жизни не видит, а своего просто друга, коллегу не послушает. Хотел бы я сказать все, что я думаю! Хотел бы, чтобы она увидела своего мужа моими глазами! Но не поверит, проклянет, будет защищать мужа до последнего… Такова уж участь влюбленной женщины… Черт, и почему я не встретил ее раньше! Мы ведь могли… я учился в том же вузе, только на курс старше…»       Пока она, свернувшись калачиком, спала, Кривицкий убрался во всей ее квартире, тихо и бережно собрал побитую посуду и даже вещи, разбросанные по кровати, упавшие рамки с фотографиями, все поднял, поставил, сложил и положил на место. Сумел в полной мере оценить ее домашнюю обстановку и убедиться, что слова ее мужа – наглая клевета. Да, он не мог отрицать – идеальной чистоты в доме не было: где-то – пыль, где-то – уже забытая, стоящая в углу немытая чашка, где-то – требующая срочного разбора сушилка. Но все такие мелочи по сравнению с той неповторимой обстановкой, что царила в ее квартире. Здесь пахло домом. Невоссоздаваемым уютом, теплом, любовью. Хозяйка любила свой дом, свою семью, свой уклад жизни, и это чувствовалось в каждом предмете, в каждом цветке, стоящем на подоконнике.       Он тоскливо посмотрел на нее, собираясь уходить. Был уже вечер, могли вернуться муж, сын… Он не хотел проблем. Для нее.       Он не сдержался, подошел к ней с завидной мышиной скрытностью и тихостью и, присев рядом, залюбовался. Погладил осторожно по голове, ощущая странную воздушность и невесомость ее волос, и какой-то исключительно природный запах ее волос, едва ощутимый. Он хотел бы ее поцеловать. Но побоялся. Побоялся ее разбудить, быть неправильно понятым, потерять то хрупкое, что у него есть…       Он почти покинул ее квартиру, когда услышал сзади себя характерное вошкание. Она, поскальзываясь на полу в носках, подлетела к двери и растерянно на него посмотрела.       – Это ты все убрал? – он, скромно улыбнувшись, больше тому, что в ее глазах хоть немного, но загорелся живой огонек, появился блеск, ушла та хроническая усталость из ее движений, чем тому, что она не проигнорировала, заметила и даже вышла, а скорее выбежала, его проводить, кивнул. Она посмотрела удивленно, недоуменно, но со сквозящей во взгляде благодарностью.        – Я не пришла на работу, не потому что поссорилась с мужем и не потому что здесь была навалена куча стекла, мимо которого невозможно было ходить… – она зачем-то начала оправдываться, и он слушал ее с той же улыбкой, понимая – ей нужно сохранить хоть остатки своей непоколебимости и силы, которую она так любила демонстрировать, хоть это было уже совсем не нужно в их отношениях, и оба это понимали, – Просто Павлов… Ключи мои забрал. По ошибке, наверное… А телефон я найти не могу… – она с глупым выражением уставилась на него, но встретила такой понимающий взгляд, что все ее волнения насчет ее «неподобающего, неправильного» поведения вмиг исчезли, испарились.       – Ты не говори никому, ладно? – она вновь так по-детски заглянула ему в глаза, словно маленькая девочка просила никому не раскрывать ее страшно секретного секрета, что она нашла подарок, который так «надежно» спрятали родители. Он вновь улыбнулся своей мягкой улыбкой и кивнул. Она не выдержала. Посмотрела на него с такой нежностью, трепетностью и благодарностью, что у него екнуло сердце. Такой любимый огонек появился в ее глазах.       Она, подлетев к нему, спешно обняла и так крепко, что Кривицкий обомлел. Не ожидал, что скрывать. Он аккуратно, словно любое движение могло все испортить, обнял ее в ответ, вдыхая полюбившийся пшеничный аромат волос, ощущая под своими руками приятные лини ее тела, и тихо выдохнул. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Жар, почти болезненный, распространялся по всему телу.       – Какой же ты хороший, Гена… – он замер, услышав это. Она проговорила это с надломом, с каким-то странным сожалением и одновременным теплом. Господи, он бы все отдал, чтобы обнимать ее так вечно. Пусть она замужем, пусть несчастлива, пусть он просто друг, пусть скоро совсем, этим же вечером она будет обнимать другого, и этот другой будет обнимать ее, все пусть… Он с ней, и он обязательно что-то придумает. Может, даже пойдет на сделку с собственной совестью. Может, пожертвует собой. Может… Он потом будет разрываться между этими мучительными выборами, а пока… Пока он сминает нежно края ее кофты, а она вцепляется со всей хваткостью в его шею и дышит куда-то в области его груди, всем телом прижимаясь к тому единственному, что сейчас может ее успокоить…