Ты виноват

      Гена минуту стоял, не понимая: это злая шутка? или он сошел с ума? А потом, устремив грозный взгляд на явно побитого жизнью Аленикова (только сейчас Кривицкий заметил, что тот, несмотря на всю свою собранность, был пьяным, несильно, но недопустимо с учетом того, что сейчас он был на работу), и заорал со злости.  – Ты понимаешь, что ты несешь бред? Просто полнейший бред! Ты мстишь мне через Иру?! Не кажется ли тебе, что это перебор?! Это просто повод выместить на мне свою злобу! И от чего?! Я не убивал твою дочь! Я к этому… – Гена сменил тон на более низкий и залепетал даже растерянно, он не хотел оправдываться, не хотел защищаться, но хотел объяснить, что никто не виноват в смерти девочки, и особенно Ира… Но Алеников перебил его грубым, жестким выкриком.   – Да что ты вообще знаешь?! Я из-за тебя дочку потерял! Я увидеться с ней хотел! А ты… ты убил ее… – Кривицкий ошарашенно оттолкнулся от красного и плачущего Аленикова. Все это было странно. Кривицкий впервые видел Аленикова таким… Он не то что считал Толю чудовищем, но… ему было несвойственно так эмоционировать. Несмотря на то что он потерял близкого человека… Гена судорожно вспоминал отношения Аленикова к законному сыну, от такой же нелюбимой женщины (в этом Кривицкий был убежден), как и Катя Курцева, и понимал: этот человек любовью к своим детям никогда не отличался. Не смерть Кати «от рук Кривицкого» его беспокоит. Здесь что-то другое. – Ты на всю жизнь меня несчастным сделал! – Алеников резко заговорил вновь, – Это ты! Ты виноват в том, что моя дочь умерла, в том, что Лена меня бросила! Она была единственной, кого я так любил… – и тут Кривицкий не то что радостно, но озаренно взглянул на Аленикова. Вот оно что! А ведь он знал, знал, что не Катя Курцева – проблема, не она незарытый топор войны. Что же… Он так тоскует по первой глупой своей любви? Сам ведь отрицал… – А то я смотрю из-за доченьки любимой ты разорался, а из-за женщины какой давности? тридцатилетней! ты прям раскис. Точно дочку жалко? – Кривицкий ехидничал. Он смотрел на недоумевающего, злого и потерянного одновременно Аленикова, и в его сердце не было больше жалости. Он отчетливо видел: Толя неискренен. Он что-то затевает.   – А ты все так же думаешь, что больше всех знаешь, да… Да (Кривицкий удивленно вздернул бровью, когда Алеников резко подобрался и заходил кругами по кабинету, казалось бы, такой же, как прежде, ничуть не тронутый никаким горем, только слегка более злой, чем обычно), Катя не была моей кровинушкой, моей котечкой, заечкой, солнышком, как их еще там называют?! (он дернул рукой раздраженно) Мне не наплевать на нее… но… Да, ты прав, я лютую не из-за нее… Но знай, что страдает твоя Павлова исключительно из-за тебя, исключительно… (по коже Кривицкого прошел мороз, оттого как страшно ему стало за его любимую Павлову. Как стало жаль ее за то, что она имела несчастье влюбить в себя его, причем, совершенно этого не желая) – Ты с женщиной переписывался. До того как с Павловой со своей познакомился. – угрожающе произнес Алеников. Кривицкий нахмурил лоб. Ему действительно стоило усилий вспомнить, кто вообще в его жизни был до нее. Он помнил тех любовниц, которые подарили ему либо много чудесных мгновений, либо много скандалов, но вот таких, мимолетных, по переписке он не помнил никогда.  – Ты не знаешь, а она… она ведь только тобой дышала. Хотя и сглупила тогда. В молодости. – тон сожаления от Аленикова вызывал в Кривицком скорее отрицательные эмоции. Он не боялся его, нет. Но вот бояться за благополучие Павловой у него были все причины. А такой театральный драматический тон Анатолия явно говорил о чем-то… очень нехорошем.  – Да кто?! Я не понимаю, о ком ты говоришь. – ему надоела эта комедия. Или драма. Или трагедия. Финал был расплывчат. – Лена. Ты переписывался с Леной. Недавно. – он проговорил каждое слово едва ли не по слогам и замер. Неет, Кривицкий ошибся, когда подумал, что Толя – не чудовище. Настоящий хищник. Зверь. Готовый наброситься на свою жертву в ожидании вкуса крови на губах.  – И что? Я не знал даже этого. Тем более, как ты сам сказал, я уже давно забыл про нее, потому что встретил Павлову. Какие проблемы? По-моему, тебе же выгодно, чтобы у меня была женщина. – Кривицкий дивился сам своему спокойному, ровному тону, когда внутри его всего перекручивало.   – Только она тебя, Гена (у Кривицкого едва ли не свело челюсть от того, как противно это произнес Алеников), она тебя помнит, она тебя любит. Она тебя хочет. Тебя, а не меня. Сама мне сказала, когда мы встречались с ней на днях. – Алеников уныло усмехнулся. – Да она же меня сама бросила еще в юности! – Кривицкого тошнило от этого бреда, от этого балагана. Прошлое погналось за ним и нагнало в самом неподходящем месте, поставив под угрозу самого неподходящего человека. Черт! Да будь прокляты все эти Лены, Толи!  – Я же говорю: сглупила! – кажется, в этот момент истеричность голоса пьяного и красного то ли злости, то ли правда от слез несчастья Аленикова достигла максимума, после которого наступила та самая неприятная, звенящая тишина. Анатолий пошатнулся в сторону бутылки воды, стоящей на столе, и судорожно опустошил ее. Гена стоял молча, переваривая услышанное. Все это походило даже не на самый страшный сон, кошмар, все это было похоже на бред сумасшедшего. Впрочем, Кривицкий никогда не был уверен в адекватности Аленикова.       Добиваться было нечего. Очевидно, обиженный Анатолий ни сейчас, ни через время не понял бы того, что пытался донести до него Геннадий Ильич. Может, путем проб и ошибок, больших потерь, заставляющий переосмыслить жизнь, Алеников и отказался бы от мести, понял бы, что это не выход. Но сегодня в этом кабинете в этой ситуации было бессмысленно учить его доброте и морали, пытаться отговорить от этой кривой дорожки под названием необузданная ярость. Сейчас Гене нужно было спасать Иру и точно не через Аленикова. Стояли люди и выше его.        Кривицкий молча вышел из кабинета, и, выйдя из треклятого здания министерства, сел на ближайшую поверхность (ей оказалась выступающая бетонная плита у входа в какое-то заведение через пол-улицы от министерства). Кривицкий неосознанно схватился за сердце. Вообще он никогда не жаловался на его неисправность, но события последних дней да и в принципе появление в его жизни Иры знатно пощекотали его нервишки. Был лишь один выход из ада, выросшего на глазах. Он знал, что Аленикова не остановить. Не упросить, не умолить. От него нельзя было ожидать пощады и прощения. Если он загорелся, то сделает все, что запланировал. Он был страшный человек. Не монстр. Но страшный именно тем, что все его омерзительные поступки, совершал он, человек. «Как угомонить сердце? Что ж оно так барахлит… (Кривицкий тяжело закряхтел, сидя на бетоне) Я не могу появиться перед Ирой не с чем… Не могу позволить ей увидеть в моих глазах страх. Неприкрытый страх, оттого что я впервые не знаю, как решить вопрос. Способы есть… да цена больно высока. С другой стороны… Она не переживет этого увольнения. Вернее… Конечно, она с собой ничего не сделает, Ира сильная, она не сдастся… Но понижение… убьет ее морально. Тем более сейчас… Она никогда не простит мне этого, да и я себе тоже… И разве эта цена ниже той, что придется заплатить за ее спасение? Я уже пошел на сделку с совестью, когда полюбил замужнюю женщину. Ради нее пойду и еще раз».       Гена еще пару минут посидел на бетонном выступе. Собирался с духом. Уже поздно, сейчас он уже ничего не решит, все это упадет тяжелым грузом на завтрашний день, а сегодня… Сегодня он пойдет к Ире и просто обнимет ее, успокоит, скажет доброе слово, пусть даже если она отвергнет, будет вырываться и кричать, как он ей противен. Сейчас его одолевало такое беспокойство, что не простил бы себе даже мнимое равнодушие. Он чувствовал: она не в порядке.

***

      Предчувствие не служило Геннадию Ильичу всегда верным спутником, но именно дурное предчувствие подводило его редко. И когда он, запыхавшийся, потому что бежал к институту имени Склифосовского, словно угорелый мальчишка, боящийся опоздать к любимой, увидел не выходящую, а скорее выползающую из больницы Иру, он убедился: она действительно не в порядке. Он остановился в двадцати шагах от нее, пока она, бледная и замученная, с впалыми щеками и видными синяками под глазами, такая, какой он ее еще никогда не видел, плелась с лестницы. Казалось, она не замечала ничего. Ни промозглого ветра вступившей во все права осени, ни накрапывающего дождя, ни снующих туда-сюда людей. Он застыл, глядя, как она очень плавно, почти неестественно, идет ему на встречу, низко опустив голову к асфальту. Он едва заметно рвано вздохнул, сердце сдавило от щемящей жалости и боли, в конце концов от вины, накрывшей сейчас его с головой. Она, кажущаяся такой маленькой, хрупкой, едва ли не гнущейся то ли от сильного ветра, то ли от самой жизни, придавившей ее так неожиданно, заставляла его чувствовать, как сосет под ложечкой. Она подняла голову и увидела его, когда подошла почти вплотную. Взгляд стеклянных, безразличных глаз вызвал едва ли не слезы у Геннадий Ильича. Неужели это правда из-за него она такая?.. – Ты… как? – его голос прозвучал так хрипло и сдавлено, совсем тихо, почти неуловимо, что он сам смутился. – А ты не видишь? – она с всхлипом ухмыльнулась и обратила в его сторону свой убитый взгляд. – Ир, я… – он не знал, что ей сказать, как оправдаться, как поддержать. Он знал, что в ее картине мира он главный злодей. А проблем на нее навалилось столько, что вряд ли хоть какое-то слово могло бы облегчить ей жизнь. – Отойди, я хочу домой. – она произнесла это «домой» с надломом, так, словно это «домой» больше не означало тот оазис уюта, куда она так любила возвращаться раньше, только место временного сокрытия от гама улиц и людей. Он стоял стеной на ее пути. И тогда она толкнула его, не церемонясь, и толкнула с такой отчаянной борьбой и болью, словно впервые сама для себя признала: между ними легла такая стена непонимания, какая ложится между очень близкими людьми. – Подожди. – он снова поймал ее за локоть, разворачивая обратно ее почти промелькнувшую фигурку. Он делал так сотни раз. Сотни раз, когда она убегала от него, а он догонял.       Она впервые не сказала ему ни слова. Не истерила, не кричала, не проклинала. Она спокойно осталась в его руках, и он растерянно смотрел на нее, не понимая: она устала бороться? или мольба и отчаяние в его взгляде виднелись так красноречиво, что она замерла на время? Впервые во время такой перепалки, когда он ее остановил, она замолчала и позволила ему говорить все, что ему захочется. И он видел в ее открытом, смиренном взгляде, что она позволит ему говорить, сколько ему захочется. – Я был у Аленикова. Мы поговорили. Он мстит мне через тебя, я не просил его меня выгораживать… Это дело старой давности, не бери в голову… Но я со всем разберусь, он не тронет тебя. Я тебе обещаю. Ты ни в чем не виновата. Это мои с ним личные неприязни, которые он, к сожалению, выразил на тебе. Но я тебе клянусь, он больше не посмеет марать твое имя, угрожать увольнением или отстранением. Я сам с ним разберусь. Ты сможешь работать, как работала. – он смотрел на нее своими красными глазами, которые болели от искренности, болели от невозможности исправить все вмиг, сделать так, как было раньше. Она встречала его взгляд равнодушно. Не безразлично, она слушала его внимательно, возможно даже, сумела проникнуться (не им, конечно, не его обещаниями, но его честностью), но без особого чувства. – Все? – спросила она цинично и на секунду увела взгляд. Хмыкнула. – Надо же… Получается, все мои беды все равно из-за тебя? – она истерично захохотала, так, что Гена даже отшатнулся от нее и испугался. – То есть тебе мало было разрушить мою личную жизнь? Ты решил уничтожить и мою карьеру? Как это славно получается у тебя, Геннадий Ильич, хотел добра, а на деле одно зло причинил и как будто непричем, ведь не хотел же! – она увеличивала тон голоса с каждым словом все больше и больше и приближалась все ближе, Кривицкий невольно отшатывался от нее назад, потому что чувствовал: еще немного и Павлова начнет его колотить, никого не стесняясь. – Да как же ты не понимаешь?! Ты мне всю жизнь сломал! Ты все испортил! Из-за тебя у меня начались проблемы в семье! Из-за тебя! Ты знал, что Павлов ревновал меня к тебе? Он ревновал и поэтому думал, что я им интересуюсь меньше, а я и до тебя не была обрацово-показательной хозяйкой… Ты стал мне «помогать» на работе, но из-за этого я еще дольше торчала на ней! Торчала и упускала свою семью! А потом, в самый тяжелый для меня момент ты не поддержал меня, а воспользовался! Воспользовался без права, без спроса! А теперь из-за тебя летит моя карьера! Потому что у него, видите ли, какие-то проблемы со знакомым юности! (Павлова интенсивно жестикулировала и театрально кричала, уже перегибая палку) А зачем ты показал ему, что я тебе дорога? Ты что, нарочно решил усложнить мне жизнь?! Да если бы не ты, меня бы ни в жизнь не обвинили в ошибке, которой не было, умри под моими руками хоть сам президент! – она пододвинулась на максимально короткое расстояние и, чуть наклонившись, посмотрела ему в глаза с такой ярой ненавистью, что все внутренности Геннадия Ильича сжались. Его обдало холодом от такого взгляда. – А может, это вообще ты? А не он? Может, ты сговорился с этой девочкой, чтобы она мне написала гадости, чтобы отправила фотографии, которые, возможно, сделал ты, когда «видел» их «вместе». Ведь только с твоих и ее слов я знаю, что мой муж мне изменяет! Ты же так хотел быть со мной… Может, устроил гадость? – она шептала, нагло и противно ухмыляясь. Он не мог в это поверить… Она… она действительно так думает про него?! – Чушь не неси! – он покраснел от злости и гнева, впервые повысив на нее голос настолько.       Павлова, психанув, отвернулась. Он не знал, почему она не уходила, почему они продолжали выяснять отношения в дворике перед больницей, где все всё видели, где статус Павловой, за который она когда-то так тряслась, мог разрушиться за минуты. Возможно, эмоции ее переполняли, она действительно кипела, как начищенный самовар, может, не объясняя причины даже себе, не могла позволить уйти с послевкусием недослушаности, недопонимания. Он, лицезрея ее спину, пытался сдержаться. Не получалось. Она перешла черту. – Как удобно обвинять меня во всех смертных грехах! – она удивленно обернулась на его крик, – Пойми же ты, что в конце концов не я тебе изменил, не я тебе врал, глядя в глаза, не я не ценил тебя. Твой Павлов сам выбирал любовницу, а не тебя, когда ты вывихнула ногу и не могла передвигаться самостоятельно. Это твой Павлов оскорблял тебя, тиранил, запрещал носить юбки, сережки… Это он наплевал на все годы, прожитые с тобой, и выбрал другую. Он! А не я! И я не виноват в том, что мое прошлое догнало меня в самый неподходящий момент. Не я в конце концов использовал одного человека, чтобы причинить вред другому. Не я, пойми… – он заглянул в ее сощурившееся внимательные глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою любовь, всю свою нежность к ней, боль за нее, которую испытывал, и уже осточертевшие за этот разговор Павловой честность и искренность. – Хорошо, ты идеал! – она в который раз всплеснула руками, – А я дура, которая не разбирается в людях и притягивает к себе проблемы. Ты доволен?! – ее голос поднялся на самую высокую ноту и, закряхтев наконец, сник. Она не плакала, но слезы стояли в ее глазах и делали их красными. Геннадию Ильичу казалось, что ее и так расшатанные нервы за этот разговор расшатались настолько, что вся она теперь едва заметно подергивалась. Вместе с подрагивающей челюстью, вместе с дергающимся глазом. Только сейчас Кривицкий заметил, что Павлову трясло ознобом. – Ириш! – он схватил ее за плечи с такой силой, с какой рассчитывал удержать ее на месте, чтобы она не смогла ни упасть, ни дернуться, – Да сколько можно уже! – он потряс ее и почувствовал, что его хваленное спокойствие дает сбой. Она его не слышит. – Я не идеал, я это сам знаю! Но я любил тебя, как никого прежде. Я заботился, я ценил, вспомни наконец, как хорошо было раньше! Ты ведь сама… Сама тянулась ко мне, я же видел! (Она замотала головой, на ее лице появилось выражение, будто ее тошнило от только что сказанных слов, она захотела выбраться из кольца его рук в знак протеста, но он перехватил ее еще крепче) Ира, послушай, эта война между нами бессмысленна! Услышь меня, прошу! Я желаю тебе добра и все сделаю, чтобы огородить тебя от всех бед, потому что я люблю тебя! – А я люблю своего мужа! – дернувшись в его руках и самодовольно взглянув на него, крикнула она. Геннадий Ильич чувствовал, словно свинцовое небо Москвы, до этого висящее высоко-высоко, рухнуло ему на голову, оставив неприятный звон в ушах и головную боль. Он ошарашенно смотрел на Павлову, которая все сильнее и сильнее заливалась истеричным смехом, глядя на его растерянное лицо. – Не ожидал? Ведь я же «тянулась к тебе». Какой бы ты идеальный и хороший ни был, я тебя не люблю. Потому что для меня мой муж – самый лучший, самый любимый и самый желанный! – он резко отпустил ее, отшвырнув от себя, так, что она заметно так пошатнулась, улыбка спала с ее лица. – Ты не можешь его любить! Ты просто не можешь! – он мельтешил перед ней, нервно нарезая круги вокруг нее, – Ира, да открой ты глаза! Как такого человека вообще можно любить?! Как?! – он вдруг резко обернулся на нее, – Он сборище всего плохого, что только может быть в мужчинах, а ты так его самозабвенно любишь! – Прости, что не оправдала твоих ожиданий. – она пожала плечами. – Господи, Ира, ну пожалуйста, забудь ты этого Николая, он тебе изменил, он от тебя ушел! Прошу тебя, умоляю, дай себе возможность стать счастливой по-настоящему, быть с тем, кто достоин тебя! – он вновь коснулся ее, но в этот раз не крепко, а как-то робко, совсем умоляюще. И что-то жалкое промелькнуло в его глазах. Такое жалкое, что заставляет человека идти на любые унижения. Ира почувствовала это, и ей стало не по себе. Что-то старое, то добродушное и чуткое, что любил в ней Кривицкий, поднялось наружу. И Ира не захотела, чтобы он унижался, вставал на колени (а она чувствовала, что так он и хочет это сделать), и значит, надо было закончить все это. – Я не могу противиться своим чувствам. Не заставляй меня. Не проси, не требуй! Просто пойми наконец, что я люблю своего мужа! – завопила она раздраженным голосом, теряя остатки самообладания и дергая по-детски ручками.       Гена окончательно отшатнулся от нее. Он хотел бы умилится ее такой реакции, но уже не мог. Как часто… Как часто он слышал эту фразу от нее! Особенно сегодня! Надоело!       Бесспорно, ее безграничная, преданная, слепая и, что самое главное, неценимая любовь к мужу сегодня взбесила его до точки невозврата. Надоело водить вокруг нее хороводы, ухаживать, переживать за нее, признаваться в любви, доказывать эту его безумную любовь к ней, надоело искать подход, убеждать, что она не с тем, кто ей нужен, бояться каждого ее грубого слова, бояться расстроить ее, огорчить, надоело извечное стремление сделать ей приятно… взамен ничего. Одни упреки. Надоело! Окончательно надоело.       Он потер рукой пальцы другой, сложенные в кулак, усмехнулся, вместе с тем разочарованно вздохнув, сделал шаг назад и ушел. Молча, не прощаясь, оставляя ее позади. Лишь на мгновение посмотрев на нее напоследок. Ушел впервые от нее без каких-либо надежд, что она изменит мнение, образумится, откроет глаза, поймет, что он на все готов ради нее, что он сможет сделать ее самой счастливой, если только она позволит… Это было странно. Его к ней тянула такая безмерная любовь, такая пылкая страсть, такое желание быть рядом, что когда-то ему казалось, что бы она ни сказала, он стерпит все: ее капризы, ее такое наивное желание доказать ему, что она любит мужа, ее истерики, любые злые слова. Но больше он терпеть не мог. Она отталкивала его так сильно, так самозабвенно, так не хотела принимать и понимать его помощь, сторонилась, чтобы его даже не было с ней где-то поблизости, он больше просто не мог…