Какого черта?

      Дверь едва слышно скрипнула и приоткрылась. Он осторожно заглянул в щель, как бы с опаской. Не увидев среди скудного света никого в кабинете, недоуменный, он шагнул смелее. Аккуратно протиснулся к ней в кабинет и затормозил недалеко от ее стола. Она лежала на нем под включенной настольной лампой. Она светила достаточно ярко, даже неприятно. Руки ее висели в воздухе в неудобном положении, она заснула пару минут назад и, скорее всего, даже и не планировала этого делать, было видно. Все осталось так, будто еще пять минут в этом кабинете кипела бурная деятельность: разбросанные по всему столу бумаги, канцелярия, включенный ноутбук, еще не впавший в спящий режим. Он преисполнился щемящей нежности, взглянув на нее такую. Надо признать, он забыл беззлобную, спокойную, умиротворенную Павлову. Раньше он часто заходил к ней, и она часто, либо сидя за столом, либо позволив себе прилечь на диван, спала. Он тогда с громкостью мышки, на цыпочках, смешно прихрамывая, проходил до ее шкафа, справлялся со скрипящей дверцей, всегда боязливо оглядываясь, не проснулась ли она, брал плед и накрывал ее. Иногда сдерживался, а иногда наглел и любовался ей. Павлова была стервой. Внешне. Да и быть милой она не любила, ох, как не любила. Но ей шло. Он так искренне считал. Потому и любил любоваться ей спящей, безмятежной, милой. Сейчас он уже не имел такой возможности – заходить к ней в кабинет. Она его больше даже не вызывала туда, что бы ни случалось, все решала через Брагина, погрязшего на счастье Павловой (так, конечно, некрасиво и нельзя говорить, но ей это было выгодно!) в семейных проблемах настолько, что ни ставшая еще более вздорной начальница, ни поникший коллега, ни резко переложенная на него часть работы, касающаяся особенно дел с персоналом, не волновали его. А потому сейчас, видя Павлову спящей, Геннадий Ильич внутренне взлетал до небес и возвращался обратно. Он присел на стул, стоящий по другую сторону стола, и с сожалением подумав, что придется прервать ее такой сладкий сон, легонько тронул ее предплечье рукой. Павлова долго не могла проснуться. Она резко дернулась, когда Геннадий Ильич сильнее прежнего толкнул ее. В ту же секунду на него посмотрели заспанные, красные, уставшие, растерянные глаза. Она зевнула, потерла глаза, забыв, что накрашена и размазав всю тушь, натянула на плечи спавший голубой вязанный кардиган и, облокотив подбородок на ладонь руки, согнутой в локте и поставленной на стол, с ожиданием посмотрела на него. Но спокойно и безразлично. – Как ты? – с нежностью, трогательным волнением и заботой спросил он, но она пропустила его интонацию мимо ушей. Она в ответ лишь устало посмотрела и покрутила свободной рукой, мол, так себе. Геннадий Ильич с сожалением поджал губы. – Ты здесь абсолютно не виновата. Не понимаю, чего они так сразу в тебя вцепились… Результатов вскрытия хотя бы надо дождаться. Я вообще не считаю, что мы совершили ошибку! – он посмотрел на нее, но она словно не слушала его, и он перешел к главному, сбавив эмоциональные обороты, – Ты у главного была? – Была… – уныло и хрипло произнесла она, опустив глаза на ручку с забавным наконечником – пушистым зайчиком. Писать этой ручкой было невозможно, но теребить в руках – самое то. – Что сказал? – он, как сканер, пронзил ее своим взглядом. Павлову почувствовала, как сдерживаемый ком в горле поднимается наружу, как слезятся глаза, поджала крепче губы и еще долгих пять секунд не произносила ни слова. – Отстраняет меня.  – Что-о? Они не посмеют! Нет никакого доказательства твоей вины! Я поговорю… – она поднимает на него острый, злой, прожигающий, страшный взгляд, и он, перебитый им и ее громким вздохом, замолкает. – С кем поговоришь? А может, уже поговорил? – ее высокий, скачущий голос выдает раздражение и истерику.  – О чем ты?.. – он чувствует, как мозг начинает туманиться, пытается уловить, что она говорит. Но нет. Не понимает. – Не понимаешь? – она истерически усмехается, – Главный сказал мне, что ты единственный из нашей команды, тех, кто принимал участие в операции, неприкосновенен!.. И намекнул, что кто-то замолвил за тебя словечко. Не знаешь кто? Не тот ли, кто когда-то замалвивал словечко за меня? – он инстинктивно дергает головой – нет, она не могла так про него подумать… Она хищными зелеными лгазами смотрит на него. Он почти на физическом уровне чувствует ее бушующую энергию, ее жар.   – В общем, Геннадий Ильич, ты иди. И без приглашения, по воле души, по зову сердца сюда не возвращайся. Это мое последнее слово. Пока я еще здесь начальница… – ее губы дрожат, а на глаза наворачиваются слезы. Слезы непрощенные. Слезы бессилие, беспомощности. Он глубоко и тяжко вздыхает.        Она чувствует, что он здесь. Когда-то выучилась ощущать присутствие этого человека рядом с собой, пусть он стоял за спиной, сбоку, нечего говорить о том, как она его чувствовала, когда он был совсем рядом, и никак с тех пор не смогла разучиться это делать. Ну, это пока. Она устало садится за стол. Скорее по привычке упирает глаза в документы. Какая теперь к черту разница, кто виноват, что было не так, в каком действии ошибка. Молодая девочка, дочка влиятельных родителей, умерла, умерла под ее руками, на операции, где она была главной, в отделении, которым она руководила. Кто виноват? Ответ очевиден. Ей хотелось упасть на руки, согнуться и тихо, а может и нет, громко зарыдать. Но она все еще чувствовала его, поэтому держалась. Ждала, что он уйдет быстро. Сейчас только выйдет из своего глупого ступора. А он вместо этого подошел к ней, грубым, но не болезненным движением дернул ее за подбородок, сделал так, что у нее не оказалось выбора, не осталось возможности не смотреть. В резонанс с этим грубым, мужланким движением в глазах его не было ничего, что могло бы сказать о перемене, произошедшей в нем. Это был тот же Гена, которого она так хорошо знала. Тот Гена, единственный, кто ценил ее, кто любил ее, кто защищал, кто соглашался оставаться в тени и довольствоваться ее дружбой. Впервые в жизни, в этом его нежно-щемящем взгляде она увидела абсолютную преданность и почувствовала за нее что-то вроде большой, человеческой благодарности. Она на секунду даже прониклась ей… этой самоотверженностью, готовностью так унижаться…      – Даже думать не смей, что я как-то причастен к твоему отстранению. Я сделаю все, чтобы ты осталась сидеть в этом кресле. – сказал, как отрезал. Она и глазом не успела моргнуть, как он умчал. Ровно, четко, без психов. Словно прямо сейчас пошел разбираться с ее делом. А она еще долго оставалась под впечатлением. Вспоминала сначала такой умоляющий взгляд, потом его неотступность, серьезность. Что-то екнуло в сердце несчастной, уставшей от жизни женщины. 

***

      В до отвращение знакомое здание министерства он влетел пулей. Удивительно, как его пропустили. Повезло, попался тот же вахтер? охранник? фейс-контролер? как это у них называется? – который и в прошлый раз пропускал Геннадия Ильича. Тогда правда по личному распоряжению Аленикова.        По памяти или на адреналине он быстро добрался до нужного кабинета. 666. Цифра-то какая противная! Ну, правда дьявол во плоти.        В тот момент, когда Геннадий Ильич бесцеремонно, прокричав секретарше что-то вроде: «Срочное совещание, важное дело, не мешайте!» – распахнул дверь кабинета чиновника, Алеников разговаривал по телефону. Его перекошенное недоумением и гневом лицо, его заплетающийся язык: «Я перезвоню вам через десять минут» – Кривицкий запомнил навсегда.  – Какого черта?! – он правда не церемонился. Он знал, что все это дело рук Анатолия Борисовича, который явно преследовал свою, одну ему известную цель. И хоть Алеников переменился в лице, демонстрировал явное удивление, почти искренне, челюстно-лицевой хирург не собирался участвовать в его дешевом цирке. – Какого черта ты подставляешь Иру, зная, как она мне дорога, и выгораживаешь меня?! За что такая подлость?! Я думал, свои разногласия мы похоронили далеко в прошлом! – казалось, высота его децибел ничуть не смутили чиновника. Он лениво усмехнулся и посмотрел внимательно на Кривицкого, словно суть спора была очевидна, а его зачинщик, не понимая этого, выглядел абсолютным дураком в его глазах. – Считаешь, ты ни в чем не виноват передо мной? – поднялся и обошел его, метнув быстрый взгляд. Острый и хищный. Геннадий раздраженно передернул плечами и закатил глаза. – Видишь ли, нашу студенческую историю я давно забыл. Оттого и помог тебе тогда. А ты оказался таким неблагодарным… – он нарочно тянул. Язвил. Это выводило из себя. Сколько можно говорить загадками! – Твоя Павлова (у Гены заходили желваки оттого, с какой пренебрежительностью о ней сказал этот человек) – милая женщина, нееет… Огненная. Хищница. Настоящий руководитель… – у Кривицкого почему-то екнуло сердце. Как-то… пошло и развязно он говорил о ней. – А на деле не стерва, какой ее считают в министерстве, да и у вас в больнице. У меня есть свои каналы. (произнес он хитро) А отличница. Истинная. Все у нее идеально. Отделение то какое досталось! проблема на проблеме! Штат шатается… (он гоготнул от созвучия букв) А она молодцом, держит все в ежовых руковицах. Все у нее копеечка к копеечке. Да не задача… (по-театральному жалостливо сказал он) С тобой связалась. Она не виновата, это явно, как день. Виноват ты. Под твоими руками умерла моя дочь. Ты убил мою дочь!!! – он завопил так, что Геннадий невольно вздрогнул. Все это не укладывалось в голове. Алеников шумно дышал, хирург чувствовал опасность, как от хищника, который в любой момент может броситься. Внутри все перевернулось. Он аккуратно, заглядывая в глаза Анатолию, боясь увидеть там нечеловеческую ярость, подошел ближе и тихо спросил. – Курцева?.. – Моя дочь. – твердо произнес он на выдохе и прямо уставился ему в глаза.