О вреде меценатства

      Когда Эфедра важно кивала, повторяя тайные пассы руками за недорощенным криминальным авторитетом (у неё на лице всё ещё было несколько небольших кровавых пятен с последней стычки – Астарион посчитал, будет забавно об этом не сообщить), он заподозрил в ней любовь к детям. Когда просидела битый час с той злополучной криворогой лютнисткой, подбирая вместе с ней мелодию для её нескладной памятной песни – он решил, что она просто, как ни смехотворно, ценительница искусства. Над чем невозможно было не пошутить в ту ночь, когда лютнистка по страннейшему совпадению превратилась в кровавое месиво в часы Эфедриного дежурства.       Это всё ладно, мелочи.       Но когда лёгким движением Эфедриной руки небольшое состояние ушло на то, чтобы освободить и затем отправить в добрый путь художника, захваченного Зентарим, это Астарион не мог объяснить ни тягой к изящному (потому что никакая тяга не стоила бы столько золота), ни личной симпатией к бедолаге (потому что, в отличие от тифлячьих детей, едва ли жалкое создание могло вызвать в ней хоть что-то, кроме презрения). Вялые протесты, которые он пытался озвучить – неужели ей не на что было тратить деньги, как на излишнее милосердие? – были встречены только пренебрежительным взмахом руки. Он обернулся посмотреть на своих спутников и наткнулся на скептичный взгляд Шедоухарт. Она понимающе покивала, он театрально закатил глаза. Она пожала плечами с насмешливой улыбкой: мол, брось ты это, пусть тратит свою долю золота на любую глупость, какая придёт в голову.       Осуждающе буравить чародейку глазами было бесполезно – похоже, ей было всё равно, что все они думали о подобной растрате средств. Так что взгляд его упал на посредственные портреты, которые пленённое дарование штамповало для своих похитителей. Вчерашний разговор с Эфедрой, оставивший ему новые вопросы и воспаление любопытства, всё ещё был свеж в памяти. Оставшись ночью в одиночестве и рассеянно пялясь у себя в палатке в пустое зеркало, он припомнил все случаи, которые не стоили бы внимания по отдельности, но в совокупности словно бы требовали объяснения. Как Эфедра отшатнулась от него, когда он однажды утром подошёл к ней после того, как на ночной охоте его застал дождь – словно с налипшими на лицо от воды волосами его невозможно было узнать. Как чересчур быстро начала вслепую различать людей по ритму шагов. Как всё не прекращала путать беженцев из рощи – здесь он её не винил, но тем не менее. Вот и теперь. Неискушённый наблюдатель не заметил бы, но Астарион, изучавший все её маленькие странности, видел: на портреты, вышедшие из-под кисти Февраса, она даже не смотрела. Немного поизучала палитру и краски, пока тот спешно собирал свой скарб, что-то там сказала о ярких цветах. В голове быстро сложился план следующего эксперимента, который можно было бы поставить над боевой подругой, не хватало только сообщника.       Астарион усмехнулся и снова, как можно незаметнее, скосил глаза на спутников. Карлах – не сможет смолчать, Гейл – не захочет потворствовать его играм из принципа. Оставалась только прелестная жрица Шар, к вящей радости, разделявшая его скептицизм.       – Шедоухарт, дражайшая моя подруга, – мурлыкнул он, подаваясь вперёд, чтобы говорить ей прямо в ухо. Шедоухарт напряглась, но не отдёрнулась – шаритская выдержка. – Мне безмерно, отчаянно нужно покинуть нашу группу на время. Я не собираюсь совершать ничего излишне аморального, но мне очень не хотелось бы, чтобы наши товарищи подумали что-нибудь неуместное о моём отсутствии. Прикроешь меня?       Шедоухарт воззрилась на него с подозрением. Астарион чуть качнул головой. Он намеренно не смотрел ей глаза, вместо этого уставившись в спину Эфедре, словно это было так важно, чтобы она ни в коем случае не обернулась и не успела заметить их переговаривающимися.       – И что я должна, по-твоему, сказать?       – Придумай сама! Не я же здесь шарит, – парировал Астарион. – Разве ваш брат не гордится каждой удержанной тайной, м-м?       Шедоухарт никак не могла одобрить столь поверхностного суждения о последователях своей веры, конечно, но он не дал ей шанса ни сделать ему выговор, ни возразить иначе:              – Буду очень обязан, – заверил он со страстью. Ультимативно, будто она уже согласилась.       И, не дожидаясь ответа и не оборачиваясь, развернулся на каблуках и устремился вперёд – прочь из земных недр, нагонять портретиста.

***

      Оскар Феврас не успел уйти далеко – он явно медлил, может, наслаждался солнцем после заключения под землёй, может, пытался найти какие-никакие припасы в окружавшей убежище разрухе, а может, попросту не сразу понял, в какую сторону ему идти. Вампиру не составило труда его выследить – и столкнулись они у ворот, выходящих из Приюта Вокин на Всхожую дорогу.       – Господин художник! – окликнул Астарион, и тот обернулся, широко улыбаясь одному из своих спасителей. – Как дышится на свободе?       – Великолепно! – с чувством ответил тот. – Даже и не замечаешь, как дорожишь свежим воздухом и солнцем, пока однажды не лишишься всего.       Астарион подавил желание поморщиться. О, он хорошо понимал это чувство. Лучше, чем Феврас мог бы представить.       – И не говорите, – кивнул он сухо, не давая чарующей улыбке ненароком сползти с лица.       Художник жизнерадостно посмеялся, широко раскинув руки.       – Так что я счастлив без меры, и теперь, когда я снова принадлежу сам себе, все мои прочие проблемы кажутся незначительными, – он примолк, с довольством щурясь на солнечный свет. – А вы что же? Зачем-то искали меня?       – Да вот какое дело, – Астарион небрежно облокотился на забор. – Я подумал… Моя спутница ведь так любезно дала вам денег на дорогу. Не подумайте, не собираюсь отбирать. Но разве эта сумма не стала бы достаточным гонораром за небольшой портрет вашей спасительницы? Вы бы очень меня выручили.       Феврас замялся. Чувство благодарности явно боролось в его душе с нежеланием оставаться вблизи от убежища недавних хозяев… возможно, также и с нежеланием оставаться наедине с излишне требовательным благодетелем.       – Боюсь, не могу согласиться, – покачал головой художник. – Мы ведь ни о чём таком не договаривались.       – Да ладно! – воскликнул Астарион с притворным разочарованием, как бы невзначай доставая из-за пояса кинжал и опуская глаза на сияющее на солнце лезвие. – Неужели вас так сильно затруднит? Она ведь вам так помогла. Она и мне помогла изрядно. Вот я и не могу не ухватиться за шанс преподнести ей достойный подарок. Портрет, вышедший из-под вашей кисти, несомненно, был бы лучшим из возможных.       – Само собой! Но я очень спешу покинуть это богами забытое место, – Феврас драматично обвел взглядом окрестности. – Давайте мы с вами встретимся во Вратах Балдура, и там я её напишу, как и обещал? Выйдет намного лучше, чем то, что я смогу наскрести… здесь.       Астарион выразительно покрутил в руках кинжал – лезвие заплясало в ловких пальцах. Глаза художника пристально следили за его движениями, будто вампир был фокусником на ярмарке во Внешнем городе.       – Понимаю, но я тоже спешу.       Ещё несколько мгновений – Астарион подбросил кинжал в воздух и без усилия поймал.              – Ладно! Хорошо, – художник задрал руки, признавая поражение. – Я вполне могу позволить себе небольшую задержку перед своей… долгой дорогой. Давайте найдём место, где можно присесть. И ведите модель.       – Нет, господин художник, – ухмыльнулся Астарион. – Это сюрприз. Модель узнать не должна. Придётся по памяти.       – Да вы никак шутите!       Астарион нахмурился, притворяясь, что заметил какое-то пятно грязи на лезвии, вытянул из внутреннего кармана платок, которым пользовался, чтобы держать оружие в чистоте, перехватил получше и единственным уголком, не измазанном в гнусной гнолльячьей крови, многозначительно принялся натирать клинок.       Феврас смотрел на окровавленную тряпку долго, со странной смесью осуждения, брезгливости и здорового опасения на лице.       – Какие-то пожелания? – угрюмо уронил он наконец, после чего, ещё раз зыркнув на немилосердного заказчика волком, побрёл к относительно целому зданию рядом со сгоревшей таверной.       Астарион, довольный, поспешил следом.       – Рисовать будешь без цвета, – приказал он, усаживаясь неподалёку, когда Феврас нашёл себе сносное рабочее место посреди разрухи. – Вообще мне много не надо. Работай чем хочешь, хоть углём на обрывке газеты. Но чтобы похоже до штриха, так, чтобы нельзя было не узнать.       – Хммм, хорошо, – художник прищурился. Астарион и насчёт материалов поспорил бы – из чистого азарта истребовал бы самой дорогой бумаги и ярчайших красок. Но сейчас не было ни времени торговаться, ни, признаться честно, нужды.       Ему вовремя пришла ещё одна мысль – очень уместная для сохранения чистоты эксперимента.       – И вот ещё что! – добавил он. – Помнишь эти занятные чешуйки у неё на щеках?       – Как не упомнить.       – Не рисуй их. И татуировку на шее не рисуй. Только само лицо.       Феврас вылупился на него с удивлением и даже недоверием.       – Если позволите…       – Не позволю.       Раскормленный столичный художник явно не привык к таким жестоким покушениям на свой бесценный взгляд на искусство, и, хотя первые несколько мгновений он промолчал, вскоре чувствительная душа не выдержала:       – Что ж это за подарок такой, если вы просите убрать половину её черт? Может, вы и хотите ей польстить, но я всегда говорю: хоть шрамы, хоть родимые пятна, всё должно быть отражено честно. Любая женщина вам шею свинтит, если по портрету решит, что вам в ней что-то не нравится.       – Я прошу портрет, – процедил Астарион, понемногу начиная раздражаться. – А не совет по обращению с женщинами. Так сложно заниматься своим делом и не лезть в чужое?       Спорить он ещё будет. С женщиной своей Астарион, благодарение двум сотням лет отборнейшего ада и опыту, который они подарили, как-нибудь сам разберётся.              Вообще Астарион не то чтобы ненавидел изобразительное искусство само по себе – или людей, к нему причастных. Он сам стремился к изяществу, почему нет, он ценил красоту и умел уважать тех, кто посвящал ей жизнь – если они добивались достойного результата. Но Феврас? Феврас действовал на нервы хуже проношенных дырок в рубашке и голодного зуда в дёснах. Своей феноменальной глупостью – раз уж он умудрился попасться простым смертным работорговцам, – своей железной убеждённостью, что, несмотря на свою трусость, он заслуживал спасения… и тем, что, и правда, чтобы снова стать свободным человеком, ему понадобилось всего-то немного поскулить.       И теперь рядом не было никого, кто мог бы пожурить Астариона за предвзятость. Наблюдая, как линии на бумаге постепенно складывались в черты лица, он совсем не собирался быть снисходительным. Набросок за наброском он находил, к чему придраться. Набросок за наброском падал, забракованный, на пол.       – Щёки меньше! Ты кого рисуешь, эльфийскую чародейку или дочку трактирщика?       – Но я же её видел один раз!       – А я видел достаточно, чтобы сказать тебе: переделывай, непохоже. Оскар Феврас в очередной раз вытянул из стопки новый лист бумаги, и движение это было исполнено откровенной ярости.       – В таких условиях совершенно невозможно работать…       – У тебя все части тела на месте, и рисуешь ты углём, а не собственной кровью. Так что условия ещё вполне ничего, я видел хуже.       Он не произносил это как угрозу – никакого давления, никакой агрессии, тем более никаких клыкастых оскалов. Это был просто аргумент – ровный, бесстрастный, уверенный, даже немного ободряющий.       Подействовало – Оскар Феврас вернулся к работе. Астарион уселся поудобнее, не упуская случая дать ядовитый комментарий, когда новое изображение в очередной казалось ему неточным. Может, продешевил, подумал он рассеянно. Может, стоило потребовать два портрета – Эфин, ради его эксперимента, и свой собственный? Почему-то это не пришло ему в голову раньше.              С другой стороны… нет, ни к чему тратить время. Их, скрывшихся среди развалин, было не увидеть в улицы случайно – у него была привычка сразу выбирать такие места – и, судя по всему, Шедоухарт пошла ему навстречу: его никто не искал. Но даже так, ему вовсе не хотелось просидеть здесь до вечера. Угнетающая обстановка, повсюду пепел, чьи-то приглушённые рыдания в отдалении – никакой портрет не стоил лишней минуты бездействия в этой обстановке. Нет, он был очень рад наконец встать, взять в руки протянутый ему лист бумаги и с удовлетворением кивнуть, когда после доброго десятка попыток у художника всё же получилось.       Эфа как Эфа. Не слишком отощавшая, но тонкая и изящная во всей своей змеиной красоте. Очень похожи глаза. Без чешуи она смотрелась непривычно - но вместо неё на щеках нарисованной чародейки играл странный и гипнотический узор света и тени, и каким-то образом её все равно нельзя было не узнать. Астарион хмыкнул с одобрением – при всех его недостатках, портретист в определённой мере знал своё дело.       – Отлично. Спасибо за работу, господин художник.       Феврас был рад сбежать, а Астарион свернул портрет в трубочку и сунул в рюкзак до лучших дней. Осталось дождаться удобного случая поставить эксперимент – чтобы не раскусила его раньше времени.

***

      Случай представился через несколько дней, когда они держали курс на земли, поражённые тёмным проклятием. Ощущения тяжести, о котором предупреждал Хальсин, ещё не было заметно, но деревья вдоль дороги с каждым днём пути казались всё более искорёженными, а дичь заметно редела. Эфедра, неизменно щедрая и ласковая, теперь охотно приходила к нему в палатку, стоило ему бросить в её сторону пару голодных взглядов. И порой оставалась дольше, чем было необходимо – похоже, справляться со своими изысканно тёмными мыслями в компании ей было легче и веселее, чем в одиночестве. Астарион же сносил покушения на свою приватность ради регулярного доступа к свежей горячей крови.       Вот и теперь – она пришла, он был радушен, осыпал ей шею и плечи поцелуями, прежде чем впиться в артерию. Она с охотой подавалась навстречу его ласкам, лезла целоваться и сама, зарывалась руками в волосы, пока он кормился.       – Ну как? – спросила Эфедра, лёжа на спине и смотря на него снизу вверх. Её волосы разметались по его подушке, кожа чуть побледнела от кровопотери – она позволяла ему откровенно больше, чем следовало бы.       – Великолепно, милая Эфа. Мне уже даже почти не кажется, что ты горчишь, – он отстранился и сел рядом. Эфедра приподнялась на локтях.       – Привыкаешь, получается. Теперь-то мне можно выпить?       Астарион закатил глаза.       – Ты драматизируешь. Я никогда не запрещал тебе пить алкоголь, я просто…       Он театрально замялся. Ночь, когда тифлинги собрались в их лагере, чтобы отметить избавление от гоблинской угрозы, многим запомнилась на всю оставшуюся жизнь. Ему тоже, но не в том смысле, в каком хотелось бы.       Сам виноват, конечно – нужно думать, что пьёшь. Точнее, кого. Ядовитое ли драконье наследие тому виной или очередная загадка её прошлого – алкоголь её почти не брал. В её крови в ту ночь было больше спирта, чем у всех его жертв за последний год вместе взятых. А проснулась она самой свежей.       – …сказал, что в прошлый раз было слегка чересчур.       Эфедра хихикнула.       – Ну я же уже извинилась!       – А я принял извинения, правда. Чтобы доказать свою искренность, я взял на себя смелость утянуть специально для тебя кое-что получше нашего обычного кислющего вина.       – Серьёзно?       – Ммм… – он оскалился. – Да. Посмотри у меня в вещах.       Эфедра лёгким извивающимся движением скользнула в сторону, он устроился поудобнее на освободившемся месте, благодушно прикрывая глаза. Что-то завораживающее было в её пластике – ему даже приснился один раз дурацкий сон, где он пытался прильнуть к её шее, но её фигура рассыпалась в его руках на ворох разноцветных змеёнышей. От голода, наверное – тогда они ещё не оставались наедине так регулярно. Астарион никогда не пил кровь змеи, да и при наличии вариантов получше не слишком хотел пробовать, но тонкая дурманящая горчинка во вкусе крови Эфы неизменно заставляла его задуматься, сколько в чародейке на самом деле от чешуйчатых предков.       – А это что?       Астарион с ленцой перевёл взгляд на Эфедру. Она сидела рядом с его рюкзаком – если так называется это потрёпанное и неизящное нечто, но уж какое удалось нарыть в друидской роще: не то чтобы его жизнь во Вратах Балдура готовила его к путешествиям по глуши. Сидела, грациозно подогнув под себя ноги, и в руках держала развёрнутый листок бумаги. Одного взгляда ему хватило, чтобы сразу вспомнить свой давний план – и расплыться в улыбке.       Случая лучше он бы и специально не придумал.       – А ты как думаешь?       – Не знаю, – то ли она отлично умела делать из себя идиотку, то ли была абсолютно искренна.       Впрочем, с ней обычно оказывалось, что то и другое отлично сочетаются вместе в одном флаконе чародейской непосредственности.       – Совсем ни одной идеи?       – А откуда у меня должны быть идеи? – искренне изумилась Эфедра с широкой улыбкой. – Ты вроде говорил, что никто тебя дома не ждёт, кроме стервеца-хозяина.       Астарион невесело хохотнул. Не слишком тонкое сравнение Касадора с падалью было бы весьма уместно, не будь он сам точно такой же мертвечиной.       Эфедра продолжала, не замечая иронического выражения на его лице:       – А теперь оказывается, что у тебя в личных вещах припрятан портретик девушки. Не думаю, что она из вампиров, м-м?       Он закатил глаза.       – Ну конечно, нет, дорогая. Для вампирши она слишком… жизнерадостна и благоприветлива. Хотя по таланту к кровопролитию дала бы фору некоторым моим знакомым отродьям.       – Мило. Мне понравилась бы, наверное.       – Всенепременно.       – А она…       Эфедра уже собралась задать какой-то ещё вопрос, но он устало вздохнул и перебил её раздражённым взмахом руки:       – Ладно-ладно, хватит уже придуриваться и иди сюда, я в настроении отблагодарить тебя за ужин.       – Да почему придуриваться-то? – обиделась Эфедра.       Она не двинулась, только чуть склонила голову набок и скрестила руки на груди. Астарион помолчал пару секунд, выдерживая драматичную паузу для лучшего эффекта, смотря на неё с неприкрытым сомнением.       – Да потому что только придуриваясь можно сидеть, битый час рассматривать собственный блестяще исполненный портрет и допытываться, ждёт ли меня в городе зазноба.       – Собственный?.. – повторила Эфедра потерянно. Несколько раз моргнув, она уставилась на листок с недоверием и лёгкой паникой – как будто её подловили на преступлении, которое она сознательно скрывала. – Ой, и правда, а ведь похоже, – добавила она поспешно. Слишком поспешно. – А… зачем?       – Ну а зачем люди дарят что-то другим людям? Порадовать тебя, смутить тебя, почаще видеть тебя в своей палатке в конечном итоге.       – А почему именно?.. – она помахала листком бумаги в воздухе. – Меня бы просто бутылка вина устроила, или букетик ядовитых цветов.       – Вот уж спасибо, не хватало мне ещё ползать по земле в поисках цветов, – фыркнул Астарион презрительно, а потом, после недолгой паузы, добавил потише: – Мне просто… наверное, я просто подумал, что это тот подарок, который мне самому хотелось бы получить. Вот и решил сделать такой же тебе.       Слова сорвались с губ сами собой. Самое естественное оправдание, и к тому же звучит достаточно уязвимо, чтобы Эфедра не только поверила, но и прониклась к нему ещё сильнее. Но сказав их, он через мгновение усомнился в том, что это ложь.       – О…       Эфедра понимающе кивнула и не стала препарировать его мотивы дальше.       – А где же… – она молча склонила голову набок, кладя ладонь на чешуйчатую щёку.       – Хм-м, не знаю. Художник забыл, наверное?       – Художник забыл… – повторила Эфедра недоверчиво. – Забудешь такое…       – Будь снисходительна, моя радость. Сама видишь, в каких мы условиях. Смерть на каждом шагу. Я бы и не такое забыл, попроси ты меня что-то нарисовать.       Эфедра усмехнулась его шутке. Астарион помолчал немного, внимательно изучая её лицо. Её черты были скованы тем же не слишком хорошо скрытым напряжением, которое он заметил в момент, когда решил допросить её насчёт её отражения в зеркале. Она искала слова и явно чувствовала себя неуютно. Едва ли совпадение.       – Нравится? – спросил он мягко.       – Да… да, хорошая работа.       Она не спешила признаваться, а он не настаивал. Расскажет ещё. Но он уже не сомневался: портрет был вполне точен, она была вполне искренна в своём испуге, а значит, она в самом деле не знала, как выглядит – и, вероятно, как выглядят остальные. Почему? Вопрос оставался открытым. Упиваться ощущением разрешения загадки мешало только какое-то невнятное чувство, червём копошащееся на задворках сознания. Что-то вроде отвращения (неужели хоть у кого-то из них не может быть всё в порядке?) вперемешку с сожалением почему-то, ирония и щепотка… не страха, нет – но, пожалуй, какой-то иррациональной тревоги.       Если его портрет кто-нибудь нарисует, он тоже уже не сможет себя узнать?       Может, из-за этой тревоги он и не просил у Февраса написать портрет себя самого, вместо этого наврав самому себе о том, как ему безмерно любопытно поиздеваться над Эфиным недугом.             Астарион мотнул головой, отгоняя излишнюю меланхолию. Эфедра посмотрела на него пару секунд и подалась вперёд, наклоняясь и аккуратно целуя его в скулу, будто на прощание. Он рассеянно подумал, что уже почти привык к этим её жестам и хорошо научился их читать. Не останется. Да оно и к лучшему.       – Спасибо, Астарион, ты очень милый. Обещаю, следующий художник, который нам повстречается, будет обязательно писать тебя.       – Ловлю на слове, – усмехнулся он, игриво щурясь. – Но это может и обождать. Народ они несносный, я не горю желанием заговаривать хоть с одним в ближайшие пару месяцев.       – Не будь грымзой. Спокойной ночи.