Часть 21

Глава: Отражения

Офелия

Шаг. Треск сухой ветки под ногой. В Нетландии всё было почти по-прежнему — влажный воздух, густой мрак под кронами деревьев, влажный мох на корнях. Почти. Потому что Офелия чувствовала: что-то было не так. Не просто тишина, а вымершая пустота. Она слушала, как сердце стучит в груди, ровно, но настороженно, будто угадывая шаги чего-то невидимого. Она не торопилась. Нетландия не любила суеты. Каждое движение должно быть выверенным — и честным. Даже если ты пришёл с самыми простыми намерениями: увидеть, убедиться, понять.

Питер

Он сидел на корточках у костра, вглядываясь в потухшие угли, как в трещины на своей памяти. Тепло давно ушло. Потеряшки спали — те, кто остались. Их стало меньше. Феликс хранил молчание. Никто не говорил о том, чего не мог изменить. Питер знал: она придёт. Почувствует, как и он. Он не знал, зачем, но знал — шаг её не обманешь.

Офелия

Дальше — поворот у старой скалы, мимо рассыпанных костей, оберегов, тряпичных кукол. Она не задерживалась, но замечала всё. Ловушки были рассечены, как открытые раны. Магия угасла. Или припряталась. Её пальцы коснулись дерева — знакомого, с вырезанным знаком. Он его вырезал когда-то, остриём ножа. Она помнила. Пальцы замерли.

Питер

Он знал, что она дотронется до этого дерева. Не из-за сентиментальности — просто потому, что такие вещи вшиты в привычку. Он хотел разорвать эту нить — между прошлым и сейчас — но та не рвалась. Только звенела. Феликс мельком глянул на него. — Она идёт, — сказал Питер. Не спрашивая, не сомневаясь.

Офелия

Лагерь возник за поворотом. Оставшиеся потеряшки прятались в тенях. Тонкие, обросшие, с глазами, в которых слишком много темноты. Она не боялась — и они это чувствовали. Феликс был первым, кто поднялся. Слегка кивнул. Питер стоял у своей хижины, скрестив руки, будто ждал не гостью, а врага. Но во взгляде — никакой вражды. Только у сталость и напряжённое ожидание. Питер стоял, будто щит, за которым давно ничего не защищали. Она подошла ближе. Его взгляд был цепким — как у зверя, загнанного в угол, но не желающего сдаваться. — Убедиться пришла? — повторил он, чуть жёстче, будто жаля. Офелия смотрела на него долго. Не с осуждением, не с жалостью — с той тишиной, в которой слышен каждый невысказанный крик. — Нет, — сказала наконец. — Пришла, потому что не смогла спать. Потому что ты — жив. И если это значит, что я снова вляпалась в твое болото , то чёрт с ним. Я выдержу. Он не ответил. Только сжал пальцы, костяшки побелели. — Иногда я думаю… — начал он, но оборвался. — А, забудь. Она шагнула ближе. Просто — шаг. Без угрозы. Без зазора. Он не отступил, но насторожился. — Иногда ты думаешь, что не заслуживаешь ничего хорошего, — тихо сказала она. — А я думаю, ты не заслужил умереть вот так, забытым и одиноким. И тогда, без предупреждения, она обняла его. Просто — обняла. Не мягко, не деликатно. С силой. С отчаянием. Так, будто хотела склеить этим жестом всё то, что уже не склеивается. Он застыл. Минуту. Две. А потом его руки медленно, почти неуверенно легли ей на плечи. — Ты всё такая же, — выдохнул он. — Упрямая, как плесень. Она фыркнула в его ворот. — А ты — всё тот же. Заноза в моей жизни. Только теперь глубже сидишь. Феликс, стоявший у костра, отвернулся. Остальные потеряшки молчали. Нетландия не знала прощения. Но знала — когда нужно затаиться. На мгновение остров замер, наблюдая, как двое не врагов и не друзей, просто — живых, пытались согреться, несмотря на всю боль между ними.