Часть 20 После Шторма

Глава: «После шторма» Сторибрук будто сам выдохнул — тяжело, натужно, с дрожью в рёбрах. Над городом стояло тусклое солнце, не пытаясь обогреть, просто присутствуя, как и всё здесь — вновь, пока. Жизнь возвращалась медленно. Как человек, пришедший в себя после лихорадки, с налитыми глазами и ватной головой. Офелия сидела на ступенях библиотеки, пальцы сжимали чашку с холодным чаем. Она давно не чувствовала вкус. Её мысли были… приглушёнными. Вокруг всё двигалось, как в воде. И в этой зыбкости — странная тишина. Она не была мёртвой. Она была живой. Тишина, в которой зреет росток. --- Генри спал. Иногда подрагивал, иногда шептал что-то невнятное. Сны, конечно, не ушли сразу. Но каждое утро он просыпался. И каждый день открывал глаза — своими глазами. Эмма не отпускала его ни на шаг. Не говорила много, просто была рядом. Иногда улыбалась, иногда плакала, не сдерживая. Мэри , будто боясь дышать рядом с внуком, готовила ему горячий шоколад. Дэвид раз за разом чинил игрушечный поезд на полу, который Генри всё равно не включал. Реджина читала ему сказки, не признавая, что сама засыпала на втором абзаце. Это были разрушенные люди, строящие дом заново — из обломков, пальцами, в тишине. И Генри, несмотря на всё, позволял им. Он был с ними. Он боролся. --- Офелия смотрела на Сторибрук, как на что-то хрупкое, но дышащее. Всё ещё здесь. Всё ещё возможно. Румпель молчал — он всегда молчал, когда дело касалось страха. Он дал ей понять: Питер ушёл. Не исчез, не погиб. Ушёл. И это было хуже. Покой, наступивший после, был натянут, как струна. Всё казалось слишком тихим. Но она верила: тишина — не всегда враг. Иногда это передышка. Иногда — возможность снова собраться по кусочкам. --- Однажды, через неделю, Генри тихо сказал Эмме: — Я всё помню. Она не знала, что ответить. Только погладила его по голове. — Но теперь… я знаю, что могу быть собой. Даже если кто-то другой… пытался меня забрать. Эмма впервые за всё это время заплакала — не от страха, а от облегчения. --- А где-то в глубине далёкой магии, на краю той самой тени, которую не сжечь никаким светом, — кто-то наблюдал. Не гневался. Не спешил. Просто ждал.