Часть 2

      Чёрт возьми, это было забавно. Единственным, о чем сожалел Вару, так это о том, что не он был зачинщиком разворачивающейся вокруг грандиозного масштаба шутки. Но — и Вару был просто в восторге от этого — он принял в дальнейшем её развитии непосредственное участие, и он предпочитал думать, что именно благодаря ему она достигала своего апогея в это самое мгновение.       Ну, по крайней мере всё шло как нельзя лучше, пусть и не согласно плану Вару — это была лучшая импровизация в его жизни. Но лишь до тех пор, пока гремлины, также известные как его братья-клоны, в общем порыве, не сговариваясь, не обратили на него свой гнев.       В паническом поиске путей отступления перед глазами Вару всплывали зеленоватые картины его ужасной участи. Но в голову не пришло ничего более исхищрённого, чем взбрыкнуть, выбивая ложку супа из рук мучителей. Посылая тем самым её в полёт через всю комнату с точкой приземления прямо посреди открытого в незаданном вопросе рта Габриэля.       Ошеломление окружающих помогло Вару наконец вырваться из цепких лап мучителей. За жизнь и желудок Габриэля он не беспокоился — однажды он застал его на балконе жующим голубиное перо. Он тогда, в ответ на недоуменное отвращение Вару, показал большой палец вверх. И моргнул в свойственной ему манере — в разнобой. Вару не стал это никак комментировать, просто молча закрыв за собой дверь на балкон, желая навсегда стереть этот момент из памяти.       (Как оказалось, тщетно.)       Последующие события развивались довольно стремительно. Разгневанный Феликс, пылая праведной яростью, ухватил половник, Куромаку — не вполне гуманно, но относительно милосердно — вооружился чайной ложкой, Пик без лишних предисловий взял нож.       Все посмотрели на него укоризненно. — Ладно, — проворчал он, заменяя орудие убийства на чуть менее смертоносную вилку. Густота супа вполне позволяла использовать этот столовый прибор по назначению.       Как Вару умудрился выпутаться из этой передряги — он и сам мог объяснить лишь с большим трудом. Тяжелое дыхание и сбивчивая пульсация крови в ушах придавали небывалой скорости ногам, заставляли руки покрываться гусиной кожей, а тело лишали костей — что позволяло подобием тряпичной куклы обвисать в хватке обидчиков, не давая им нормально ухватиться. Вару выворачивался, как уж на сковородке, попутно подставляя под удары непутёвых братьев.       Пик, Куромаку, Ромео, Зонтик и Данте — все полегли в этой неравной дуэли с супом.       Что, впрочем, не остановило Феликса, который к тому моменту уже больше напоминал разъяренного медведя-шатуна, бросавшегося на всех подряд.       Одним лишь чудом Вару удалось провернуть серию удачных уклонений и уворотов, благодаря чему половник Феликса оказался выбит из рук оппонента и, после нескольких воздушных кульбитов, оказался в руке Вару — без потери содержимого.       Феликс, как одержимый, продолжал преследовать Вару и тогда, красная пелена застилала ему глаза, а зрение явно сузилось до размеров избранной мишени. А потому победа над ним была делом пакостной техники — в нужный момент брошенная на пол скалка оказалась прямо под опорной ногой Феликса. Потеряв равновесие, он шмякнулся на пол спиной вперёд и, воспользовавшись замешательством червового валета, Вару залил суп ему прямиком в распахнутый для возмущений рот. — Шах и мат! — радостно потер руки Вару, уже размышляя о том, как можно будет получше подшутить над бессознательными братьями.       Удовлетворение от проказы было сладким, однако Вару не покидало странное чувство, будто чего-то не хватает. И, вместе с этим, что-то большее, гораздо большее, чем способно было охватить его сознание, находилось рядом.       Среди клонов кого-то не хватало. По кухне были разбросаны, являя собой картину прошедшего грандиозного сражения, шесть тел.       Вару скорее почувствовал чье-то присутствие у себя за спиной, чем услышал. Чувствуя табун мурашек, пробегающий по спине, Вару резко обернулся, почти нос к носу столкнувшись с неестественно-прямой фигурой позади себя. — Габриэль! — Вару отшатнулся, чувствуя порыв завопить что-то обидное и, желательно, матерное. — Ты что тут делаешь?! Так и до Кондрашки довести недолго!       Габриэль… улыбнулся. И щеголеватым движением поправил свою всклокоченную чёлку. Неестественно плавно он обошёл Вару, положив руку ему на плечо, и, остановившись посреди вселенского хаоса, царящего в кухне, сложил пальцы «домиком», глядя Вару прямо в душу на редкость осмысленными и глубокими глазами с невероятно широкими зрачками с мерцающими в их глубинах ромбовидными звёздами.       Вару непроизвольно отступил на пару шагов. — Т-ты чего? — голос его сорвался на фальцет, что окончательно вывело из себя. Он резко кашлянул, пытаясь вернуть хоть каплю привычного напускного хрипловатого презрения. — Ну, Габ? Шутки кончились. Или суп в мозгах закипел? Отвечай!       Существо, носившее лицо Габриэля, лишь медленно, как масло по стеклу, провело ладонью по воздуху перед собой, будто стирая невидимую пыль. Его улыбка не дрогнула, но в ней не было ни капли привычного Габриэлева наивного веселья. Была… бездна. Спокойная, всепонимающая. — Шутки, — его голос был глубоким, бархатистым, слова текли как мед, каждое — отчеканено и веско, — суть фундаментальный способ познания мира через искажение его ожидаемых контуров. Они не кончаются, Вару. Они трансформируются. Как и мы.       Вару почувствовал, как по спине снова побежали те самые мурашки, но теперь они были холодными, как лед. Он попытался засмеяться, получилось дергано и фальшиво. — Окей, ты точно перебрал с этим варевом. Слушай, Габ, полежи-ка лучше, а? Я… я позову Федора. Он разберётся.       Он сделал шаг в сторону двери, но Гавриил (Вару не понимал, откуда, но он знал, что эта ипостась Габриэля носит это имя) плавно сместился, блокируя путь. Движение было неестественно плавным, без малейшего признака суетливости. — Фёдор, — произнесло существо, и в этом имени прозвучала целая вселенная смыслов — создатель, наблюдатель, узник обстоятельств, — познает реальность через нас. Как и ты познаёшь её через маски. Очень… тщательно выбранные маски.       Вару напрягся. Что-то щёлкнуло внутри, тревожное и знакомое. Он нахмурился, стараясь придать лицу привычную едкую усмешку. — Не знаю, о чем ты. Маски — это для балов. Я — вот он. Настоящий. Единственный Вару. Остальные — просто фон для моего величия. — Он бросил презрительный взгляд на бесчувственные тела братьев. Нужно только найти перманентный маркер… — Вот и сейчас докажу. — «Настоящий», — повторил Гавриил, и в его голосе не было насмешки, лишь бездонное понимание. Оно пугало больше любой злобы. — Интересное самоопределение. Оно опирается на отрицание всего, что не вписывается в выбранный тобою эстетический и поведенческий канон. Даже цвет собственных глаз ты объявил несоответствующим роли и скрыл. Розовый — цвет рассвета, страсти, безумия творения. Почему он тебе мешает, Валет Пик?       Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Вару аж подпрыгнул, ощутив, как лицо обжигает краска. Страх сменился яростью, мгновенной и ослепляющей. — Заткнись! — прошипел он, забыв о бархатном голосе существа, о его странности, обо всем. — Ты ничего не понимаешь! Ты — дурачок, который слишком часто падает с люстры! Это не твое дело! Мои глаза — МОИ! Они… они не в тему! Они портят все! Они… — Он задыхался, слова путались. — Они делают меня… уязвимым! Смешным! Как этот идиот Данте или этот плакса Зонтик!       Он выпалил это, не думая, и тут же пожалел. Сжал кулаки, глотая ком ярости и стыда, подступивший к горлу. Он не должен был это говорить. Никогда. Никому.       Гавриил наблюдал. Его огромные, неестественно расширенные зрачки с мерцающими в глубине ромбовидными звездами казались бездонными колодцами, втягивающими весь этот выплеск боли и гнева. — Уязвимость, — произнес он тихо, и его голос вдруг зазвучал как колокол, волнами эха разливающийся в космической пустоте, — не слабость. Это дверь. Дверь к чему-то большему, чем роль, которую ты сам себе назначил. «Не в тему» — понятие относительное, Вару. Оно существует лишь в рамках твоей собственной, добровольно выстроенной тюрьмы ожиданий.       Вару отвернулся, стиснув зубы. Ярость схлынула, оставив после себя пустоту и странную, ноющую печаль. Он смотрел на груду тел братьев, на разруху, которую сам же и спровоцировал. Над всем этим витал сладковато-тошнотворный запах испорченного супа. — И что? — спросил он глухо, уже без прежнего вызова. — Что мне теперь делать? Признаться Феде? Снять очки и пойти обнимать деревья? Спасибо, не надо. Мне и так норм. — Никто не требует немедленного разрушения твоей крепости, — сказал Гавриил. Его рука снова легла на плечо Вару — невесомо, но неотвратимо. Прикосновение было прохладным, как мрамор. — Но разве не любопытно примерить другую дверь? Хотя бы на время? Без обязательств. Без последствий. Просто посмотреть, как выглядит мир без этих стекол. — Он слегка наклонился, и его шепот прозвучал прямо в сознании Вару, минуя уши: — Сейчас вокруг тебя — уникальная сцена. Все свидетели временно не в себе. Их восприятие искажено. Это чистый лист. Идеальный момент для маленького эксперимента над собой. Кто знает, может, тебе понравится быть кем-то другим? Хотя бы на вечер.       Вару замер. Мысли метались, как испуганные мыши. Быть другим? Не злым, не едким, не провокатором? Быть… каким? Добрым? Искренним? Как этот дурак Феликс в своих порывах? Или как этот зануда Куромаку? От одной мысли стало тошно. Но… «без последствий». «Чистый лист». «Эксперимент». Эти слова зацепили что-то глубоко внутри, как крючок. Возможность попробовать и… просто смыть это, как плохую краску, если не понравится? Без насмешек Пика, без укоризненных взглядов Феди, без вечных подколов остальных?       Он поднял глаза и встретился взглядом с Гавриилом. В этих ромбовидных звездах не было лжи. Была лишь бесконечная, пугающая своей глубиной, правда. И возможность.       Где-то в прихожей щелкнула дверь. Раздался усталый голос: — Я дома…       Вару резко дёрнулся. Время планов истекло. Федор здесь. Сейчас. Он оглядел кухню — хаос, тела. И Габриэля, который вдруг пошатнулся, моргнул своими обычными, чуть раскосыми глазами, и потянулся, как будто только что проснулся. — Ой, — простонал он своим обычным, немного гнусавым голосом, потирая живот. — Что-то живот болит… Чего-чего?       Гавриила не было. Был только Габриэль, смотрящий на Вару с привычным, слегка туманным недоумением. Хотя, чего раньше Вару никогда не замечал, в глубине зрачков Габриэля продолжали тускло гореть звёздные ромбовидные блики — но теперь не столько пугающе, сколько тепло и знакомо.       Вару устало потер глаза под очками, чувствуя, как начинает сказываться недостаток кофеина в организме. Может быть, он сходит с ума, и никакого разговора с существом никогда не происходило. И, может, ему действительно стоит попытаться… В конце концов, розыгрыш есть розыгрыш. Пришло время импровизировать — а там будь, что будет.