Пролог

      — Давай, бей его! Бей! Ну! — Джек подскакивал на диванных подушках от возбуждения, выкручивая запястья, и так яростно вдавливая кнопки джойстика, что тот, казалось, только чудом еще не сломался.       — Комбо! Комбо давай! — вторил ему Доу. — Крест и круг! Крест и круг! Ну!!!       Персонаж на экране интенсивно размахивал окровавленной косой, но комбинация никак не срабатывала — противник отскакивал в самый неудачный момент.       — Кушать! — кажется, уже в третий раз позвала мама из кухни. Естественно, никто из мальчиков даже голову в ее сторону не повернул. Какое там кушать, когда уже в четвертый раз их размазывает какой-то полуистлевший мясник с топором! А ведь Джек умудрялся в одиночку выстоять почти против десятка высокоуровневых зомби!       — Слева! Слева заходи! — активно подсказывал Доу. — Чтоб топор в дерево! Ну! Давай! Бей! Сейчас!       Коварный мясник бил метко, снимал по мелочи, но при этом был увертлив, как мокрая крыса. Почти все атаки проходили мимо, а он потихоньку-помаленьку «отожрал» у Джека уже почти половину здоровья. Джек злился, ругался, бил пятками по ковру и уже готов был разнести джойстик вместе с приставкой, потому что победа теперь стала делом принципа.       — Ну сколько можно звать?! — возмутилась мама, заходя в комнату. На ее плече болталось полотенце, которым она шутливо замахнулась на мальчишек. — Ставь на паузу! Остынет же! Марш на кухню!       — Ла-а-адно! — проворчал Джек, неохотно нажимая паузу. Он потянулся и лениво сполз с дивана.       — Наоборот хорошо, — утешил его Доу, — когда что-то не получается, надо отвлечься. Вот поешь и с новыми силами ка-ак размажешь этого…       Джек с мамой пошли на кухню, а он сам с сожалением погладил кончиками пальцев джойстик. Эх, жаль нельзя самому взять и… Хотя Доу не был уверен, что он способен пройти мясника лучше Джека. У последнего хотя бы за плечами были десятки часов опыта.       Доу невесомо соскользнул с дивана и тоже направился на кухню. Она была очень маленькая, уютная и светлая: аккуратные шкафчики, круглый стол под голубой скатертью, фатиновые полупрозрачные занавески, за которыми прятались маленькие горшочки, в которых мама выращивала кинзу, шалфей и салат… Доу остановился у холодильника, на котором, прикрепленные магнитиками, висели десятки распечатанных фотографий маленького Джека. Только Джека.       Сам Джек уже сидел за столом и активно наворачивал тыквенный суп-пюре с гренками. Доу такой никогда не ел, и ему было бы интересно попробовать, но мама, как и всегда, поставила на стол только один прибор и одну тарелку. Даже второй стул не отодвинула.       — Булочку маслом намазать? — заботливо спросила она, скользнув теплой ладонью по макушке Джека. Тот согласно угумкнул, торопливо работая ложкой — спешил, пока не пропал адреналин и запал, чтобы с новыми силами обрушиться на мясника. Мама улыбнулась, покачала головой, как будто бы спрашивала у Вселенной: «Ну что ты с ним будешь делать?». — Не торопись, игра никуда не убежит.       — Да, не торопись, — согласился Доу, ощущая внутри знакомое тянущее чувство, понять природу которого у него не получалось, — я подожду.       Друзья всегда готовы подождать. И их вовсе не обязаны кормить за компанию.       Мама отошла к холодильнику и открыла его, доставая масло. Доу машинально сделал шаг в сторону, но тяжелая белая дверца неумолимо проскользнула сквозь его плечо. Странное ощущение, когда сквозь тебя проходит какой-то предмет: вроде бы ты и чувствуешь что-то, но одновременно и нет.       — Зря папа разрешил тебе приставку, — доставая из ящика нож для масла, сказала мама с легкой укоризной, — совсем не выходишь из дома. Ни с кем не общаешься. Может, пригласил бы кого-то из друзей или одноклассников?       — Зачем? — с полным ртом удивился Джек.       И Доу, ощутив смутную благодарность, тут же подхватил:       — И правда, у него же есть я!       — Это соло-игра, — закончил Джек. — Мне никто не нужен.

***

      На улице мягко догорал закат. Доу моргнул и нахмурился, пытаясь сообразить, в каком районе он оказался. С ним такое бывало, что он мог задуматься и «потеряться» на несколько часов. А потом не понимать, где он и как сюда попал… А! Вон там рынок, а через квартал будет баскетбольная площадка. Доу ходил туда иногда: за кого-нибудь болеть, а болеть он любил — если давать правильные советы, то к ним прислушиваются. Он иногда даже выходил на поле — там всегда такая суматоха, что в какой-то момент легко было поверить, будто он играет вместе со всеми и он тоже часть команды. А когда мальчишки сильно шумели или говорили одновременно, то иногда даже казалось, что его голос тоже слышат и что он снова часть мира живых. Но Доу не был живым, и на это указывал целый ряд фактов: он был прозрачным, он проходил сквозь предметы (или они сквозь него) и его никто не замечал. Его ноги почти не касались земли, и она упорно не хотела принимать его. Вероятно, это было как-то связано с религией, но в религии Доу был не особо силен. Можно было просочиться сквозь асфальт в метро и даже в канализацию, рукотворные людские постройки спокойно пропускали его, но глубже — там, где заканчивалось человеческое царство и начиналась настоящая земля — Доу пройти не мог. Фундамент минус восьмого этажа какого-то здания в офисном районе упорно не хотел пропускать его ниже. Наверное, можно было найти какую-нибудь шахту и спуститься еще глубже, но Доу уже понял, что в этом не будет никакого смысла. Земля просто не принимала его.       Но и небо тоже. Можно было подняться на какую-нибудь высотку и даже на телевышку, но выше пары метров от поверхности крыши подняться не получалось. А еще… Хотя Доу и был фактически уже мертв и снова умереть ему не грозило, он почему-то все еще боялся высоты. Так что идею пробраться в самолет (а может, даже в ракету, чтобы прямо в космос!) пришлось пока отложить.       Конечно, и в таком положении тоже были свои преимущества. Можно было ходить сквозь стены, летать, наблюдать за чужой жизнью, смотреть телевизор едва ли не сутками, подглядывать за девчонками в переодевалке, даже заглянуть в сейф центрального банка, но… Когда чем-то не с кем поделиться, это что-то теряет большую часть своего очарования. Конечно Доу пытался привлечь к себе внимание, и не раз. Как-то он так отчаялся и разозлился, пытаясь достучаться до какой-то женщины, что ему показалось, будто он смахнул и разбил чашку с ее стола. Она, правда, подумала, что это она сама неудачно потянула за скатерть, и, скорее всего, так оно и было, потому что сколько потом Доу ни пытался взять что-то в руки, его пальцы снова и снова проходили сквозь предмет. Однако реальность оставалась к нему беспощадна: он был невидим и неслышим.       Сейчас в его существовании уже появилась своеобразная рутина. Например, Доу снова стал ходить в школу. Там можно было занять свободную парту и представлять себя живым. Ведь бывают же в классах изгои, которых, даже когда они есть, никто не замечает? Доу даже пытался решать задачки, слушал, как ученики читают по ролям Шекспира, а учителя рассказывают про фотосинтез и разные страны. Потом Доу ходил к кому-то из своих друзей: таких, как Джек или Колин. Вряд ли они были знакомы при жизни, ведь никто из них не скорбел об умершем друге, но у Джека была приставка, а у Колина — трое братьев, бардак, шум и своя площадка за домом. Вечером можно было пойти в кино или на спектакль, а один раз Доу даже решил заглянуть на концерт симфонической музыки и именно тогда он впервые «выпал» из реальности, снова осознав себя в парке на лавочке на другом конце города. У него даже теперь была на примете парочка квартир, где можно было провести ночь — там не выключали телевизор круглыми сутками. И время от времени ему почти удавалось убедить себя, что он все еще есть, что он все еще часть этого мира — ведь он все еще чувствует. Но почему-то именно тогда вот такие вот удары — отсутствие второго прибора на столе, дверца холодильника сквозь плечо, равнодушное «мне никто не нужен» — ощущались особенно остро. Как будто старательно склеиваемая Доу картинка снова выскальзывала из рук и разбивалась вдребезги.       В этот час на улице уже почти никого не было: место было не особенно людное, магазины закрывались, по дороге время от времени проезжали автомобили и автобусы. Доу шел по проезжей части за отвратительно дребезжащей и гонимой ветром жестяной банкой из-под кока-колы, стараясь подгадать момент и «как будто бы по-настоящему» пнуть ее. Поймать ритм ветра оказалось довольно просто, и через пару кварталов Доу почти поверил в то, что это он заставляет банку катиться, пока проезжавший мимо автобус порывом воздуха не спихнул ее в щель канализации. Мальчик мрачно посмотрел вслед автобусу и устало задрал голову к небу, глядя на фиолетово-розовые облака. Сквозь него проехал автомобиль. Будь Доу материальным, его бы ударило об капот, подбросило в воздух, впечатало в стекло… Заскрипели бы тормоза, зазвенели бы осколки по асфальту, а так — вжух! Будто сквозняк по коже. Странное ощущение… На парковке в десятке метров затрещал мотоцикл. Интересно, а вот чисто теоретически… Экспериментируя со своими возможностями, Доу выяснил, что при должном сосредоточении он может «сидеть» и даже «лежать». Если залезть на заднее сидение автомобиля, пока тот стоит, то когда он тронется, если очень постараться, можно удерживать себя внутри и тоже «ехать». Правда, стоило ослабить бдительность, и он выскальзывал на проезжую часть сквозь спинку сиденья и багажник, а машина уезжала вперед. Так вот. Интересно, можно ли натренировать свой контроль так, чтобы «запрыгнуть» на мотоцикл, когда он будет проезжать мимо, и двигаться дальше вместе с ним?       Мимо, совсем близко, пронеслась еще одна машина. Нет, прежде чем дело дойдет до мотоциклов, надо потренироваться на автомобилях. А еще лучше на автобусах — там места больше. Доу закрыл глаза, прислушиваясь к шуршанию шин на дороге.       — Эй! Совсем из ума выжил? — неожиданно рявкнул кто-то. — Впечатлений на задницу не хватает, решил аварию тут устроить?       И прежде, чем Доу осознал, что фраза адресована ему, кто-то очень бесцеремонно схватил его за воротник пайты и грубо выдернул на тротуар, буквально вытащив из-под носа проезжающей мимо машины. Из автомобиля прямо на ходу высунулась чья-то голова и красочно выматерилась: из приличного Доу разобрал только «придурок» и «шары протри». Но все это воспринималось им как-то вторично, потому что он заново познакомился с этим незабываемым ощущением, которое ведомо практически каждому мальчишке, — смачным хлопком чужой ладони по заднице.