База - тайное место, или самое главное в первый день лета

Комендатура в первый день лета была похожа на кладбище в большой праздник. Ни души. Почти. Только бдительный "сторож" ходит среди надгробий с надписями, то есть, конечно, по коридорам, разглядывая приклеенные к дверям кабинетов высоких чинов листки с сроками отпусков и командировок. Разумеется всё начальство не может физически самоликвидироваться на лето; жаль — но факт. Правда хитрецы ловко перекладывали все обязанности на замов, а сами, сославшись на повреждённое религиозно-патриотическое чувство, спешили ехать на Янешеву Землю — замаливать грехи перед начальством-начальства. Август Лангоур же, не имел никаких покровителей в столице, кроме Святого Янеша в мавзолее. Август вроде значит божественный. Об этом однажды донесли коменданту герру Хоннкеру и он затащил безродного лейтенантика в секретари — то ли на удачу, то ли чтобы позлить дворянство. Дворянство, которое, оторванное от центра, здесь — в Остхалии вело обычную феодальную борьбу друг с другом, только вместо турниров и прямых столкновений была грызня между частями, ведомствами и прочими потрохами дивизии. Склады и казармы назначались феодами, те кто в них жили — вассалами. Пока император не видит, скучающие в мирное время аристократы душили простолюдинов, и наоборот с переменным успехом. Бесконечный цирк с перерывом на выходные. Всё это было так глупо и смешно, что старший лейтенант Август Лангоур даже летом, когда напряжение спадало, находился в поразительном деловом возбуждении. Надо было работать. Он и работал. Служил. Комендант как обычно был на месте и не в духе. Дни когда он был в духе можно было сверять с календарём церковных и военных, а это в Верлине в сущности одно и тоже, праздников. В остальные дни он либо орал, либо ворчал. И никогда не срывал голос. И пил только дорогой коньяк. Не читал газет и верил только докладам из Штаба армии и Императорской канцелярии. За такое стариковское упрямство и принципы он был удостоен редкого уважения своего секретаря. Не каждый ветеран Адамовой Войны, поднявшийся из низов, дослужившийся до бригадного генерала, мог оставаться упрямым ослом и болваном до седых бакенбард. Август надеялся что его минует эта чаша и, глядя на всегда озабоченную адъютанта Его Превосходительства, по совместительству, его же превосходительскую превосходную дочь, уверялся в этом. — Ваша дочь ведь кадет, Лангоур? — в очередной раз, с лёгким налётом фамильярности, поинтересовался комендант, когда секретарь, закончивший утренний обход, вернулся в его кабинет. — Никак нет, герр Хоннкер, школьница. Путь Евы. — отчеканил Август, косясь заячьим глазом на адъютанта, которая при этих словах почему-то резко оторвалась от документов и с тоской долго посмотрела в сторону отца. Тот никак не мог запомнить такую простую мелочь. Собственно и зачем? Под ним было до сорока тысяч человек населения Фарбштайна. Не мог же он всех упомнить? — Хорошо. И в юбке ходит? — отчего-то загорелся комендант и, сжав кулаки, отпил три крупных глотка утреннего кофе с коньяком. Ровно три. Было бы четыре — быть скандалу, а так — маленький нравоучительный разговорчик. — Конечно. Школьная форма. Регламент. Воспитание. — скупо отчитался Лангоур, уже догадавшийся к чему этот допрос с утра пораньше. — А фотография у тебя её есть? С собой… — спросил и тут же, зная что старший лейтенант сошлётся на домашний семейный альбом, уточнил герр Хоннкер. — В кабинете — есть, — честно ответил старший лейтенант Август Лангоур и, цокнув каблуками, спокойно направился за названным. — А я вот всегда при себе ношу — в медальоне! — ворчал вслед герр Хоннкер. Злиться на него не получалось. Кроме коменданта в Фарбштайне у Лангоура покровителей не было — надо было слушаться, не потакать каждому капризу, конечно, но и злить лучше не… Взглянув на семейный портрет из трёх человек герр Эрнст Хоннкер растрогался и даже прослезился. Август изобразил что не заметил, адъютант, зайдя за спину отцу тоже взглянула с интересом и погрустнела ещё сильнее. Её половинчатые половые поползновения в свою сторону Лангоур пресекал столько сколько служил здесь. Она конечно была огромной и напористой, как большая медведица, но и зайцы умеют больно лягаться задними лапами. — Повезло тебе. С ними обеими повезло! — похвалил и семейный выбор, и одинокое потомство секретаря, комендант и многозначительно добавил: — Ты только проследи чтобы твоя дочь, когда будет выпускаться юбку не укорачивала, а то знаем мы этот путь Евы, чуть дашь слабину, вообще нагишом будут бегать и яблоки с деревьев жрать… — Обязательно прослежу, — эхом отозвался Август и, вернув себе рамку с портретом, поспешил ретироваться. Сентиментальным пьяненький герр Хоннкер был куда страшнее агрессивного. Его тянуло на откровенность и патетику. А в очередной раз слушать как его «съела» супруга — полковник спецслужб было последним что хотелось бы слушать в первый день чудесного лета. Тем более в присутствии его дочери лейтенанта с голодными глазами хищницы. Сколько бы Август не думал — всегда радовался что выслуга лет и субординация спасала его всегда. «Надеюсь у Юлии там всё хорошо…» — перед тем как окунуться с головой в озеро из бумаг, прошений, разрешений, подумал Лангоур. За супругу Юнию беспокоиться не было времени. — Нет лучше удобрения для вражеских полей — чем сорок человечков, или восемь лошадей! — весело подпевала Юля, довольно жутковатой кадетской песенке. Любимой в репертуаре Сани и вообще-то давно запрещённой родительскими комитетами, но если тихо, по тайной дорожке к парку — то можно. Даже Констанция подпевала! Когда они покидали условные «границы» части, где служили их родители и выходили на простор «общего» пространства Фарбштайна с них как будто падали оковы, а по приближении к базе — вообще отрастали крылья. Тут нужно отдельно сказать про устройство Фарбштайна. Как мы помним это огромный квадратный, угловатый, геометрически правильный военный городок. Если идти от пушки Густава полчаса по главной улице, по которой даже автобусы ходят — настолько городок длинный, как стрела, квадратная такая стрела, можно увидеть парк. Но не парк техники, или парк вооружения, или упаси Янеш парковочное место выш-ком-состава, а обыкновенный главный городской парк. Тоже квадратной формы, с прямыми аллеями, подстриженными кустиками, деревьями, газонами, лавочками-скамеечками, фонтанчиками для питья, фонтанами для мытья и прочими лужайками-тропками. Над витыми воротами — кованные буквы, простая фраза «Мир вам, дети Янеша». Прекрасная цитата из главной книги, что главнее устава и располагающая к духу единства и равенства между верлинцами! Парк был огорожен кованной оградой и пускали туда только по пропускам и только офицеров и их детей. Для этого у ворот были организованы заставы с вежливыми часовыми. Всякий житель Фарбштайна знал что этот типичный Верлинский парк — типично поделен между полками и каждый штаб отдыхает со своей семьёй в своём углу. Ракушка сцены с оркестром и небольшой беседкой-залом на сто человек серая зона, как и площадка для танцев. Главные аллеи и беседки-курилок — нейтральные зоны. Ларьки с мороженым и сладкой водой общие. Пить можно из всех фонтанчиков, но купаться только в тех что на территории определённого «клана». Вот такие чудесные правильные порядки армии мирного времени на чужбине, но вообще речь пойдёт не о главном парке, где под приятную музыку можно чинно прогуливаться в приличной компании за благонадёжной беседой, вкушая мороженое, или отпивая из гранёного стакана чудный абрикосовый нектар. Нет. Девочки держали путь по дуге, делая крюк мимо этого парка, чтобы попасть в парк. Но другой. Необычный и волшебный. История этого места была проста как тринадцать. На Главный парк совет офицеров Фарбштайна выбил денег у Имперского Военного Совета, а рядом должны были организовать «неглавный» «второстепенный» парк для простых солдат. Они же тоже люди! Значит, такой же по сути парк, с фонтанчиками там, мороженым и сладкой водой. Не такой, конечно, сладкой, ведь солдат должен стойко переносить лишения службы, но всё же, водой! Не горькой! Горькая в госпитале от глистов! Однако в проекте что-то перепутали и оказалось что территория определена под комплекс складских помещений, потом, подняв первый проект, сказали что под генеральский гаражный комплекс, потом в соседней Остхалии — Гельбштайнии судили какого-то генерала за коррупцию и папка Эрнст открестился и от этой идеи, вновь поставив на совете вопрос о парке для солдат. К этому времени все средства уже были освоены, а за пустующий, невырубленный лесочек уже шла борьба двух полков, которые втайне от начальства устроили там пикниково-охотничью зону, куда бочками возили алкоголь и толпами водили прекрасных сослуживиц. Зачем комиссия так и не выяснила. Природу наверное изучали… Короче — если совсем коротко — парк в итоге построили. Но без кованной ограды, надписей там, плакатов, флажков, фонтанчиков всяких. Просто облагородили большую территорию, судили браконьеров, нарушителей, крушителей и прочих беззаконников. Тонну мусора сдали на стеклотару и металлолом. В итоге по деньгам остались в плюсе. Тропинки вместо плитки выложили гравием, лавочки выпилили из дерева, беседки и курилки тоже, для утоления жажды организовали давно списанные, но воскрешённые интендантами колонки. На эти «внеплановые расходы» ушёл весь, набранный с запасом, остаток стройматериалов от «главного парка», из-за чего половина прапорщиков Фарбштайна уехало лечить сердце на Янешеву Землю. Но все выдохнули. Вход объявили свободным, пропускные пункты ставить не стали, ограничились патрулями жандармерии по территории. Комендатура отчиталась перед центром и командованием о повышении уровня культуры и досуга среди солдат. Первый Маршал остался доволен, говорят даже когда докладывал Императору плакал. А простые солдаты в том числе и орды детворы унтеров, да и старших офицеров тоже, не плакали, а с радостью полюбили «Неглавный» Парк, куда больше главного. Да он не был таким красивым с надписями и трудилось над его чистотой и порядочностью не хозбат, а только отделение пенсионеров-егерей, но в этом и была прелесть! Дорожки были кривыми, деревья и кусты с травой росли как хотели, по ним даже можно было лазать и никто слова не скажет! Скамейки были общие, колонки тоже. Все гуляли где хотели. Курилок вообще не было, у солдат не было средств на такую роскошь как сигареты. А ещё им почему-то было совсем не интересно делить и «метить» территорию по видово-полковому признаку. Тем более тем кто мусорил грозил долгий разговор с начальником егерей — герром Ленцом, который мог выговаривать часами и бубнил так занудно что виновники сходили с ума от раскаяния и оставались в парке рабочими до полного исправления. То же самое происходило и с драчунами и прочими нехорошими некультурными рядовыми. Вокруг же были дети! Капитан Бисмарк со своими крылатыми жандармами внимательно следили чтобы всё было прилично-благочинно и так оно и было. Ведь как можно плохо себя вести в таком хорошем месте? — Здесь всё по-другому, здесь даже воздух другой! — поэтично вдохнула воздух Неглавного парка Констанция и шагнула под зелёную арку из молодых дубов. Там уже вовсю суетилась детвора собиравшая по карманам мелочь. Привычная огромная очередь, где все успевали со всеми перездороваться и наговориться вдоволь. На весь парк был только один ларёк армейского цвета и единственной надписью, она таинственно гласила «Овощи и фрукты», но продавали исключительно мороженое из стального ящика с печатью «мясо», и сладкую воду из огромной бочки с многозначительным словом — «бензин». Заведовавшая этим местом, отставная старшина, огромная воздушная фрау Тартан чтилась ребятами чуть ли не больше чем школьные учителя и упаси Янеш — школьный инспектор. Ведь она никогда не ругалась и всегда давала в долг солдатам. Рядом с бочкой сладкой воды была ещё одна большая бочка из которой детям почему-то не наливали. — О, девочки-патрулечки, и вы тут! — улыбнулась одними только глазами фрау Тартан, заметив проходящих мимо Картоху, Саню и Юлю. Те тут же подравнялись и с достоинством, снисходительно глядя на малышню, поздоровались. Им как обычно полагалась большая фляга сладкой воды за вредность. — Дурацкий патруль снова в деле, будем защищать наш парк от злодеев и лиходеев! — заявила Констанция и мягко кивнула на открывшиеся детские рты очередистов. — Удачи! Вечером зайдите, я вам опять осколки льда подарю! — опять одними только глазами улыбнулась фрау Тартан и продолжила торговлю. Первый день лета был самым многолюдным, как, собственно, и последний. Все торопились надышаться свободой, пока это ощущение не стало привычным, обыденным — каникулярным. — Чур лёд делим по честному — всё мне, остальное вам! — брякнула Саша и, глядя на суровый взгляд Констанции и удивление Юля только, рассмеялась над собственной шуткой, — Саня любит этот парк! Он живой! — Живой… — эхом подтвердила Юля и тут же испуганно спряталась за подругами. Аллея кончалась большой открытой поляной, где обычно посидеть на брёвнах и побренчать на гитарах собирались простые солдаты. Их было, конечно, меньше чем детворы — у них никаких каникул не было, только отпуска или перерывы, но и такого количества хватало чтобы застесняться. — Как много здесь света! Моё последнее лето — Я скоро увижу свой дом! Землю поцелую я лбом! — пел хриплым голосом красивый молодой солдат с сержантскими лычками на зелёном воротнике сапёра. Собравшиеся вокруг рядовые держались за плечи друг друга, образуя единый колышущийся под музыку человеческий пруд в серо-голубой форме. Сапёры смешались с егерями, гренадёры с механиками. Собрание было похоже на большой праздник. — А что его дом не здесь? — тихо спросила Юля, когда они свернули с поляны на тропинку и двинулись вглубь Неглавного Парка. Саша вроде уже хотела что-то ответить но её локтем незаметно толкнула Констанция, так что осталось только дружно молча пожать плечами. Тем более сейчас было не до лирики служивых! Девочек ждала их база! Они шли уже столько времени от памятника Густава — почти полчаса, а предвкушение от скорой встречи только нарастало. Шутка ли? Улицы, парки, люди, что это такое перед целым, их, маленьким миром? Собственно на самом деле много, но в маленьком мире маленьким людям куда уютней и проще веселиться и радоваться что ближайшие три месяца не надо просыпаться ни свет ни заря, собирать учебники, спортивную форму, быстро-быстро завтракать и спешить в стены знаний, где следует передвигаться исключительно строем и желательно под руку, с выправкой как у гвардейца. Было ли плохо в этих стенах? Да нет. Но на свободе легче. На их свободе. Которая одна на троих и от того только ценней и прекрасней. Как и их тайна. Ведь никто больше не знал про их базу, никто кроме… — Генерал Гейн! — обрадовалась Саша, бросаясь по тропинке вперёд. Утолив жажду, выдув половину фляги, она не потеряла жажды ласки и нежности ко всему живому. Они зашли уже достаточно глубоко в парк, чтобы можно было вопить без риска быть заруганными. А кричать было из-за чего! Прямо в сторону их базы по той же дорожке промеж высокого кустарника, «Аллеи тайн» как её называла Юля, спокойненько себе ковылял огромный похожий на лохматого белого медвежонка пёс, произведённый Фарбштайнской детворой в генеральский чин за огромные бакенбарды и мудрый взгляд. Увидев падающую на себя Саню, он с достоинством подставил спину и широкую морду — те свои части прикосновение и щекотку которых он был готов стерпеть… — Саня соскучилась! — щебетала Саша, обхватив Генерала всеми руками и ногами, но даже таким образом едва накрыла половину спины могучего пса. Гейн был свой собственный и жил везде в Фарбштайне. Даже ездил на автобусе с одного края на другой — кто его остановит? Он же генерал! Ему можно! Ходили легенды, что Гейн брат папки-Эрнста, превратившийся в пса, не угадаете, да! Как и старик Густав тоже в знак протеста об окончании войны! — Это к удаче! — усмехнулась Картоха, платком снимая с лица Саши бороду и усы из собачьей шерсти. Генерал, прежде чем её оторвали от его спины, дружелюбно облизал её лоб и ткнулся носом в короткостриженную голову. Он всегда линял и на ласку отвечал взаимностью. Саня в восторге отпустила руки и поддалась на тягу двух подруг, которым не очень улыбалось ждать пока она наиграется с любимцем. — База, помнишь? База! — попыталась вернуть подругу в сознание Констанция и упустила момент, когда Гейн, встав на задние лапы, став таким образом выше Юли раза в полтора, положил передние лапы той на плечи. Юля, как ни странно, не стала визжать и пугаться, а только как обычно обняла старого друга и пискнула в сторону подруг: — У мамы аллергия на собак, она меня точно убьёт! — Пусть только попробует! Саня жалобу подаст в Янешбургский суд за издевательство над военнопленными! — очнулась на секунду от собачьего восторга Саша и, опять поддавшись белому мороку, бросилась обнимать Гейна. Они с Юлей вдвоём ещё кое-как могли удержать его в стоячем положении, смеясь и пища от радости, а он за это тыкался мокрым носом им в макушки и что-то урчал на своём генеральском наречии… — Ну я так не играю! — вскрикнула Констанция и было, наконец, решилась присоединиться. Но не тут-то было! Гейн, тут же, стоило ей двинуться с места, откинулся назад, упал на спину и, задрав лапы, испуганно отвернул морду, заскулил как будто это он тут был военнопленным над которым издеваются… — Не любят тебя животные, Картоха, эх, — похлопала оцепеневшую онемевшую подругу по плечу Саша и как ни в чём не бывало схватила Юлю под руку и двинулась по тропинке дальше к базе, будто это не она минуту назад птичкой пела над этим лохматым крокодилом. — Ну почему??? — нёсся им вслед крик Констанции. Когда-то давным-давно… А нет. Ровно в момент когда в лесочке за Главным Парком была тайная пикниково-охотничья зона один из офицеров по фамилии Блум утащил с склада кучу стройматериалов и силами солдат своей роты построил в глубине леса под холмиком небольшой охотничий домик куда по слухам ходил показывать марки старшине Улле Эриксон. От этого у них завелись дети — тройня чудных карапузов-близнецов, и это почему-то разозлило начальство, и оба, а вернее все пятеро, отправились под трибунал и исчезли из Фарбштайна в неизвестном направлении. Обычно в истории после такого пишут «И больше их никогда не видели», но нет, обоих отпускники офицеры видели позже в Маклербурге, демобилизованных и счастливых. Писем в Фарбштайн не писали и под табличку на постаменте Старого Густава ничего на прощание не запихали. Зря. Хоть одну марку бы оставили на добрую память. Так вот — домик сгорел и к истории не имеет никакого отношения, но это поставило вопрос о пожарной безопасности в готовящемся к строительству Неглавном парке. А поскольку это другая статья расходов Комендатура выбила денег ещё и на систему водонапорных башен. Средств выделили на восемь штук. Построили три, из которых две развалились сразу, а одна так и осталась лежать в гуще зарослей рядом с тем самым холмиком Блума. Именно лежала, потому что на сваи и подъёмник для неё уже не хватило ничего. Эта лежачая круглая конструкция и была базой Дурацкого патруля. — Не плачь Картоха, Гейн просто чует что ты доктор и думает что ты его хочешь кастрировать, Саня знает, он ей сам рассказал… — утешала помрачневшую подругу Саша, когда изнутри их базы донёсся всё тот же скулёж. Генерал обогнал их и, пробравшись через свой подкоп, забился в угол под один из давно ещё притащенных ящиков из-под списанных патронов. — Да, думаешь? — шмыгнула Констанция и с просьбой глянула на Юлю. Та любовалась своим носовым платочком, который благодаря шерсти Гейна теперь больше походил на шарф. Юля ответила кивком, её животные любили как родную, ей можно было верить. — Да! Саня не дура! — очень обнадёживающе заявила Саша и, вдруг оглядевшись и поняв что они абсолютно точно вне очей цивилизации и приличного культурного общества, заговорчески усмехнувшись, задрала подол и хвастливо заявила: — Вот смотри! Эмиратки! Отцовские! Он в них по Туницу бегал! — Ха! — только хмыкнула Констанция и, отцепив от пояса невидимые другим полосы ткани, потянула за них и, не нагибаясь, продемонстрировала свой антижуковый потенциал, — А перешитые противохимические бриджи из легчайшего секретного полиошерстина-точка-Б, не хочешь? Саша, не найдя что ответить, только открыла рот как дурочка. Юля же, жутко покрасневшая от наблюдения за телодвижениями свободных в вопросе воспитания и манер подруг, только прошептала: — Вот это да… Из своего подкопа с интересом выглянул Гейн и, тоже увидев эти чудо просторные штаны, уронил челюсть в траву и белоснежной молнией весом в центнер ломанулся через кусты подальше от этого ночного кошмара любой здоровой уважающей себя собаки… — Ха-ха! Значит не врал отец, говоря, что в них на учениях в молодости от хлора прятался! — злорадно усмехнулась Констанция, которую этот демарш не ранил ни капли. У неё не было никаких комплексов. Вот. И раз уж боялись животины, то конечно не из-за того какая она большая, а из-за штанов под юбкой, да-да! — А зато мой папа бедуинов по голове ведром бил! — надулась Саня. — А мой их потом лечил! — отрезала Картоха и вдруг поняла что они с подругой, споря, сами того не понимая, сошлись взглядами в одном месте. Юлино розовое платьице-туника теперь напоминавшее белоснежную шубу будило простой вопрос. — Нет! Только не это! — пискнула Юля и словно заяц, заметив хищников на низком старте, сама мгновенно ринулась наутёк. Правда как убежишь когда вокруг башни непролазные кусты ежевики, над ними колючие ели и сосны, а единственный путь отхода закрыт коварной Констанцией? Никак. Оценки по нормативам у Сани были лучше, вот она и кинулась преследовать. — Гай Юля, это не страшно! Тут же никого нет! — приговаривала Саша, раскинув руки, как голубь раскидывает крылья, когда пикирует на врага. Однако Юля предвидя каждый её выпад, быстро уворачивалась, подныривала под локтями и возобновляла дистанцию. — Лидер Юля, это для твоей же безопасности! Это самое важное в первый день лета! Сейчас открылся сезон клещей и муравьёв-кусарей! Если хоть один укусит будут уколы делать в… — и тут Констанция уточнила куда и у Юли открылось третье дыхание, за ним четвёртое, пятое, шестое, седьмое, восьмое. До скольки там должны уметь считать девочки окончившие пять классов? До ста тысяч? Но соторого дыхания не получилось и развития заячьей сверхзвуковой тоже, хотя бегать быстрее своего визга у Юли отлично удавалось. Погоня ограничилась салками вокруг одной несчастной яблоньки, росшей прямо впритык к башне. Юля мечтала забиться в угол между ней и корпусом строения, где её бы не достали, но Саша каждый раз оказывалась проворней и манёвренней. А потом Картохе надоело за этим наблюдать и она просто в какой-то момент сошла со своих позиций и встала прямо на пути у нёсшейся Юли. Та врезалась, но не успела отскочить, сзади как обычно влетела Саня, которая тоже очень плохо умела тормозить. Получившийся бутерброд не повалился на землю. При случае Констанция, пожалуй, могла бы остановить своими плечами грузовик полный солдат, благо ниже ключиц было мягче чем у Сани, которая впилась своими рёбрами прямо в Юлин несчастный позвоночник и захохотала от восторга. «Хороша что Картоха варёная и пышная картошечка, а не жёсткая картошка в мундире…» — только и успела подумать Юля прежде чем свершилось… — Ну всё, теперь на мне никто не женится… — трагично всхлипывала Юля, обнимая тонкую яблоньку. Она так была на неё похожа. Тоже зелёная, тоже с цветочками прямо как её… её… — Замуж не возьмёт, так надо говорить, Саню мама долго отучивала говорить как мальчик… — виновато пробубнила Саша, сидевшая невдалеке на корточках и следившая за разыгрывающейся слёзной драмой с беспомощным сочувствием. Ну что она могла сделать? Это же всё ради безопасности лидера… — Между прочим могла бы сразу сказать что на тебе тоже шорты и не ломать эту комедию! — сурово вздохнула Картоха, поправлявшая манжетки, как доктора поправляют перчатки после операции. — Ну они же с рисунком! — шмыгнула Юля, боязливо оборачиваясь на подруг, которые почему то не спешили смеяться над ней, а наоборот выглядели поникшими и кающимися в своём проступке. Они видели их. Её шорты зелёного цвета в цветочек — И что? У Сани на маечке орёл имперский есть, а ещё на… — было решила озвучить излишнюю подробность Саша и тут её с Картохой одновременно словно молния поразила догадка. — А то что девчачьи! — выпалила Юля и вновь прижалась к яблоне будто та могла её от чего защитить. А не от чего было. Картоха с Саней переглянулись и быстро, звякнув замком (У Сани был супер-ключ открывавший все двери в Фарбштайне, но о нём позже), нырнули в башню. Через минуту оттуда послышался стук, звон и тихое переругивание шёпотом. Юле окончательно расхотелось бояться и плакать, а резко захотелось подсмотреть и посмеяться. Судя по всему разговор был о насущном — о извинениях. — Нет, ты давай! — шипела Картоха, явно применяя к Саше один из своих секретных приёмчиков рукопашного боя. — Нет, лучше ты, Саня стесняется! — сопротивлялась Саша, беря подругу на болевой. Последнее Юля уже видела воочию и, не выдержав, таки звонко рассмеялась, стоя прямо в дверях их любимой, общей, тайной базы. Внутри за год ничего не изменилось — вот стол для переговоров, вот ящики патронные вместо стульев. Вот трон лидера сколоченный из остатков подаренной лесниками лавочки. Вот огромная карта их общей Фарбштайной империи, которую рисовали вместе, а вот и сшитый из занавесок трёх цветов — флаг дурацкого патруля. Полочки, тетрадки, книжки и откуда-то содранные таблички предостережения «За буйки не заплывать!». И под всем этим, на полу покрытом ковром из листьев две разные девочки, одна жёлтая как солнышко, другая тёмная как ночь. Их схватка напоминала драку львицы с медведицей, или слона с китом. Хотя скорее львёнка и слоника, всё-таки Саня была мельче Картохи… — Прости нас Гай Юля! Саня главная не права! — отцепившись от Констанции, заявила Саша, покорно склоняя голову, явно памятуя про поговорку о том что её такую солнечную, конечно, не будут усекать мечом… — Нет я главная! Прости меня лидер! Это больше повторится! — тут же присоединилась Картоха, отбирая общую вину в свои серо-кардинальские руки. Правда последнее явно не было оговоркой. Юля не помнила что было прошлым летом, но что-то подсказывало что примерно похожее. — Нет я главная не права! — тут же взвилась Саша, не собиравшаяся уступать. Кто больше бедокурит, тому больше прощается, да ведь? — Нет я! — рассердилась, краснея, Картоха и кажется ещё чуть-чуть и в ход опять пошли бы кулачки и кулачищи, но Юля, как мудрый лидер, предотвратила это коротким: — Ладно! Прощаю! Судя по недоверчивым взглядам подруг получилось не очень искренне, хотя слёзы на глазах у Юли были конечно не от обиды, а уже от смеха. Ну как было не смеяться от радости, что все помирились и их база цела и не тронута? — Точно? — уточнила Констанция. — И никаких репараций? — добавила слишком серьёзно для своего характера Саша. Юля не выдержала и прыснула. Она понятия не имела что такое «репарации», но звучало очень смешно. — Не забывай, пожалуйста, что мы тоже девочки, да я знаю это тяжело с нашим-то поведением, но никто не будет смеяться над тобой из-за одежды… — подошла Констанция и открыла свои тёплые объятья. Ну как в них было не упасть? — О, групповые обнимашки! Саня тоже хочет! — тут же присоединилась к этому классическому триумвирату из подруг Саша и добавила: — Мы обе девочки. Без «тоже». Мы девочки. Саня никогда не насмехалась над девчачьим, ты чего, Юль? И чем она была, собственно, не права? Юля просто слишком привыкла к Генриэтте и остальным, вот и напридумывала себе непонятно чего… Нет. Она больше не будет плакать. Не в объятьях лучших подруг. Не под крышей этой чудесной базы, в которую через щели уже проникло летнее солнышко, а летающая в этих полосках света шерсть генерала Гейна была похожа на снежинки. Да и сами разноцветные подруги походили на что-то по зимнему праздничное, новогоднее, но только летом. Когда не холодно, а тепло. И когда сердца бьются в унисон от этого момента абсолютного светлого счастья. Каникулы. База. Дружба. Юля высвободила руки и крепко прижала к себе обеих подруг, не обращая внимания на то какая острая и костлявая Саша, ведь это с лёгкостью компенсировала тёплая мягкая Констанция. Кажется они могли бы стоять так вечно. Просто в тишине, ощущая как их тайное место обретает очередную, ещё более тайную тайну, о которой… — Отпусти, Гай Юля! Легион хочет в Тевтобургский лес! — вдруг, портя такой замечательный чудесный момент, странно напряжённым голосом прохрипела Саша. Хотя Юля не так уж сильно её и сжимала… — Какой лес? — не поняла она, не желая и на секунду расставаться с подругами, но Саня, сильно покраснев, уже освобождалась из петли её тонкой руки и спешила наружу. Картоха как-то странно быстро отпустила её. Хотя своими могучими руками могла бы держать в кольце ещё троих таких девочек как Юля и Саня. — Такой момент ушёл… — расстроилась Юля и было пошла следом, выяснять какая муха и куда укусила Саню, что та так застеснялась объятий. Но Картоха, заметив это намерение, быстро положив руку ей на плечо, заметила: — Не ходи за ней, не мешай человеку… — и, как бы желая объяснить ситуацию до конца, не переходя на излишние подробности, крикнула вслед Сане: — Сань, не забудь про клещей и муравьёв-кусарей! Один укус — много уколов в… Юлю вдруг осенило так, что она покраснела и, согнувшись в три погибели, зашлась в нервном смехе. Под ногами валялась пустая фляга из-под фруктовой воды. Конечно Саня выпила больше всех! Нет. Плакать Юля больше не будет. Не этим летом. Не с такими подругами. Ну и что, что больше никто не женится, ой, то есть замуж не возьмёт! А зачем это, когда рядом такие чудесные подруги и целый мир в маленькой водонапорной башне, которую, между прочим, окружают густейшие заросли вкуснейшей ежевики, над которой купол из елей и сосен и рядом с которой растёт чудная яблонька, на ней к концу лета точно будут маленькие кислые яблочки. Но это в одиночку они кислые. А с друзьями — самые сладкие, пусть и дикие, как и Саня с Картохой. Ну дикие, и что? Юля вспомнила рассказы отца про деда егеря — тоже дикого, но её деда. Отца её отца, благодаря которому она сейчас здесь сидит и хохочет как умалишённая, а рядом смеётся Констанция, потому что у Юли самый заразительный в мире смех, ну и откуда-то из кустов слышится вопль возмущения Сани, будто и вправду клещи или муравьи-кусари догнали, а значит будут уколы, которые Саша не любит так что переночевать негде. Но нет. Только друзья. Только смех. Только лето. Только мех.