Сборы дурацкого патруля, или первое летнее утро

— Юбки это зло! — сказал Томми. — Юбки это зло! — повторил Джерри. — Ювки это зво! — прошепелявил совсем маленький Мэри и комнатка взорвалась детским злорадным смехом. В лабиринте из четырёх двух-ярусных кроватей выстроенных буквой «Н», где перемычкой была перегородка между мальчишечьей и девчачьей половиной царило чисто каникулярное оживление. Конечно Саша, как старшая дочь имела что сказать отцу прапорщику и матери старшине-продавщице военторга на тему логики и логистики размещения мобилизационного резерва их могучей прекрасной империи. Но тактично держала язык за зубами, поскольку бунтовщиц и мятежниц гулять на весь день не пускают, а вот тех кто выгрыз себе относительно сносный табель с «отлично» по строевой подготовке… — Юбки это зло! — просунул голову через штору Элиша и показал язык, уворачиваясь от подушки. Знаете как противно когда есть брат на год младше, очень похожий и любимый, но от того не менее доставучий? Ведь тебе как самой старшей подчиняются все семь родичей, но ему как старшему сыну — мальчишечья половина. И имеет он на неё огромное влияние. — Юбки это зло! — отчеканила Саша, отбирая таким образом инициативу дразнения у Элишки и, с превосходством глядя на Нику, Фоту и Надю, — Но зло вынужденное! Сёстры искупали Сашу в аплодисментах, братья, просунувшиеся всем скопом, обиженно заворчали про то что так нечестно, но поделать ничего не могли. Их старшая сестра, их учитель и вождь впервые в этом году предстала пред ними в девичьем обличие! Саша самодовольно с нарочитой женственностью поправила невидимую длинную прядь златых волос и крутанулась перед настенным зеркалом. Чудная жёлтая весёлая юбка до колен и рубашка с коротким рукавом в рыжую дерзкую клетку. Ника расстаралась и откопала чулки в полоску лимонного цвета. Ботинки «Еврика» песочного цвета с зелёными шнурками ждали в прихожей. Вот теперь она точно была готова к лету и каникулам! Кадетская форма до самой осени была отобрана справедливыми и рачительными родителями. Не только у Саши, у всех детей в Фарбштайне. Ведь лето такое время — каникулы. Учёбы нет, а если и есть какие-то сборы, то уж простите, — в летней форме, которая между прочим стоит денег, так что пускай офицерские детишки забавляются, а у унтеров дети на самовыгуле, как говорила мама — на самообслуживании. Саша была рада в кой-то веки служить самой себе. Тем более понимала что изгваздала бы и изодрала любую самую дорогую форму, ведь летом невозможно сидеть на месте, а в городке столько всего интересного! Кстати про интересное. Именно ради того чтобы в поисках интересного детей было легко увидеть, уличить и урезонить по частям всей империи был негласный приказ о гражданке на летнее время для несовершеннолетних. О если бы Саша имела возможность носить полевую форму — да её бы никто в парке, или лесу, прилегающем к городу и в жизнь не нашёл! Она бы как грюнит спряталась на дне озера с трубочкой от камыша и лежала бы до осени. Вот! Так что для спокойствия родителей — юбочка, рубашечка и в карман бумажечка. Пропуска и комендантский час в летнее время проверялись и соблюдались особенно строго. И опять — будь у Саши возможность она бы вообще домой не возвращалась. Тем более тут эти… — Фу! — сморщил лицо Элиша и высунул язык, за ним повторили Томми и Джерри, только Мэри восхищённо открыл рот, как будто и не узнал её. — Я всё-таки девочка! — гордо и с вызовом уела брата-кадета-десятилетку Саша и обернулась на сестёр. Девять. Восемь. Семь. Кадетка, кадетка и ещё раз кадетка. У родителей были проблемы с фантазией. Вераника. Фото. Надис. Или не было? Тоже в гражданке, тоже в юбочках. Восхищённые и обожающие. Ну а что вы хотели? Должна же была Саша хоть иногда показывать им хороший пример! — Тебе в трусы муравьи заползут! — решил испортить момент Томми, но Саша только посмеялась ему в лицо и победоносно задрала подол. — Не заползут! Граница на замке! Было смутившиеся братья уставились на шорты песочного цвета, из перешитых отцовских брюк-эмираток, натурально завыли. Не было сегодня утром их удачи и победы. Сёстры не решились повторить за старшей из стыда, хотя тоже были «упакованы» по последнему слову военной заграничной колониальной амуниции. Саша злорадно захохотала, но тут скрипнула дверь и из коридора послышался добрый мамин голос: — Сандра, ты опять хулиганишь? Елисей, Фома, Ерёма, хватит дозырять сестёр и идите есть! Все! И Марка захватите! — Слушаюсь Мама-Таня! — салютовала пустому дверному проёму Саша, отпустила подол и построила непутёвых младших в шеренгу, чтобы под конвоем доставить к столу, где конечно уже разыгрывался другой спектакль, с дозырянием, дразнением и прочим чего взрослым можно в любое время. Потому что родители. Папа был прапорщик, а ещё Виктор и верлинец до мозга ногтей, он сам так говорил! А мама была старшиной-продавцом военторга, Татьяной, в девичестве Смирновой, но не верлинка, а рутенка. Наполовину, но она утверждала что вся рутенка и чтобы Саша перестала свои биологическо-политические исследования какие её части к какому государству и армии относятся. Относились к Райхсверу, но тогда Саша не понимала зачем эта бравада о народности? Корни? Она проверяла, у мамы не было никаких корней из ног, а в ванной оставались только обычные светлые волосы! Вообще после «Большой Страшной Войны», как о ней говорили старики, было много таких смешанных браков. Саша читала что за четверть века боёв Верлина с Рутенией успели побыть и тихими недругами, и злейшими врагами, и добрыми друзьями, но встретили мир союзницами. Вот так и вышло что установившаяся связь подкрепилась браками победителей, от которых потом родились один толстый коренастый прапорщик и высокая статная старшина, которые родили уже Сашу и остальных, считая противного Элиша. И когда Саша вырастет и станет лейтенантом она тоже найдёт себе рутенского мужа и продолжит эту добрую традицию. Ведь она верлинка до мозга ногтей и старшая среди этих оболдуев! — Почему в доме нельзя найти носки нормального размера? В нашей квартире что завелись гномики? — ворчал папа, как обычно листая газету за завтраком. Он успевал всё съесть до того, как Эриху Марии Марку успевали повязать салфетку, чем вызывал у Саши уважение. Сама она из-за неприятия молочных продуктов пока не достигла такой озорной прыти и вообще была должна подавать хороший пример остальным. — В квартире завелись дети! Посмотри на ноги своих сыновей и поймёшь кто тиснул с керосинки твои горохи… — звонко хохотала мама. Про традицию сушить носки на керосинке история из цензурных соображений умолчит. — Я прапорщик фото-модель! Фото-модель! Страна должна знать размер своих героев-прапорщиков! Таких как я вообще единицы! Что делается, разворовали страну, прапорщик не может носки найти… украли носки у цельного прапорщика! — продолжал ворчать папа, потирая толстыми ребристыми пальцами высокий голый лоб. Дети, за неимением лица родителя в поле зрения, слушали с восхищением. Ловя каждое слово, как Эрих Мария Марк ложку с кашей. Эти словесные манёвры перед службой можно было смотреть долго, но Саше было пора, так что она резко встала и, громко отодвинув стул, отрапортовала: — Я всё съела! Я ушла гулять! — Молодец. Благословляю! — тут же кивнула мама и, на секунду отвлёкшись от Эриха Марии Марка, ткнула локтем папу. Тот, сперва не понял, но потом, выглянув из-за газеты, вспомнил, что у него есть старшая дочь и по-доброму улыбнулся. — Саша… Грюнита мне в часть, а я всё забываю что ты девочка, а не мальчик! — А вот! — самодовольно ухмыльнулась Саша, уперев руки в боки и выпятив грудь колесом от мотоцикла. Сёстры так и пооткрывали рты, а братья заскрипели зубами. Такой похвалы нужно было дождаться! Папа часто не помнил что у него вообще есть дочери и начинал раздавать всем домашним мужские задачи, благо мама останавливала, её он за мужчину почему-то не принимал. То было в учебные дни когда все в форме, но теперь-то уж, на каникулах… — Беги! Чтобы к ужину была как штык! — поднял указательный палец отец и, тут же развернув ладони веером внутрь, начал выгонять детей из-за стола: — И вы разбойники тоже идите, чтоб я вас не видел! Хоть одного вечером не досчитаюсь устрою ревизию не только носков, но и остального казённого имущества! Все кто доел тут же с весёлым визгом и свистом под мамин хохот бросились из-за стола. Первой, конечно, Саша — она улыбнулась Эриху Марии Марку, как ещё возрастному арестанту, напоследок и порстнула в прихожую. Родителям ещё многое предстояло обсудить кроме носков… — Юбки зло! — шикнула на девочку в отражении напольного зеркала Констанция и всё-таки покрутилась. Тёмная панамка, тёмные оттенки лёгкого платьица. Ей идёт, или она на гулянку не идёт? Нет! Кра-со-та! Мама в каком-то модном журнале для психичек, тьфу, для психологов Грейговцев вычитала что любовь к тёмным тонам значит проблемы с головой, но знаете что? Это у вас проблемы с головой, кто так думает! Что может быть прекрасней тёмно-синей бездны, или иссиня-чёрного ночного звёздного неба, где как на подоле её платья мелкие белые крупицы звёзд? И вообще у художников проблемы с головой это норма! А Констанция не только будущий врач, она ещё и художница! Вот у неё в тёмно-зелёной сумочке и блокнот есть для зарисовок чёрным-чёрным карандашом! За дверью слышался типичный радио-спектакль соглядатаев и любителей наблюдения за чужим, как выражалась мама «созреванием». По крайней мере Картоха так ощущала интерес от родственников — потомственных придурков и медиков. Маму ещё можно было терпеть. Но брата и сестёр… Брр! Как жаль что нельзя позвать сильных дядей в белых халатах в тот дом, где и так все в белых халатах! Зачем увозить психов в дурдом, если они и так живут в дурдоме? Но перейдём к радио-спектаклю: Мама: «Она такая милая! Как быстро растут родные дети.» *Вздох восхищения*. Крисп: «Господи Янеше, дай мне сил чтобы не закричать» *Ах, братской любви*. Кристина: «Не спугни её, она такая неуверенная в себе из-за веса и роста, ты же знаешь…» Убить бы. Климентина: «А всё ты с диетами, у неё трудный возраст начинается!» Без комментариев. Кейт: «Тише! Похоже она нас заметила, уходим…» Ну хоть кто-то умный тут есть… — Аргх! Трепанация-кастрация-вакцинация! — как обычно прорычала Картоха, направляясь к двери очень громкими шагами, больше напоминающими звук с которым вбивают сваи. Как хорошо что они переехали с гос-квартиры в частный дом, где можно было топотать сколько влезет. Эти три слова были самыми страшными медицинскими терминами, которые она пока знала, но уже их хватало чтобы пять пар глаз отстали от перекладины, а по коридору раздался бесшумный порыв пяти уносившихся фигур. Но конечно она вышла до того как последний край белого халата скрылся за поворотом в просторную гостиную. — Константа, ну это слишком! — слышится папин суровый бас. — Прости, Константин, но я не могу иначе… — мамины вздохи кажутся продолжением радиоспектакля под дверью. Если бы не гипертония и слабое сердце, Картоха бы никогда не простила мать, а так оставалось только не прощать остальных… Дежурные приветствия и завтрак среди берёз, или точнее сказать аистов. Вообще Констанция, глядя на Криспа, Климентину, Кейт и Кристину начинала верить во всякие байки про подкидышей, потому что все они были точь-в-точь мама. Тощие, хрупкие, тонкие, с острыми чертами лица и светлыми глазами. Грациозные птицы, блин, а не родственники. Она была на них совершенно не похожа! Не любила белый цвет, пустые эмоции и вздохи-ахи, как при жаре с бронхитом. Но любые комплексы и подозрения таяли когда она смотрела на отца. Большой. Даже огромный. Как медведь. Если сложить всех кто пошёл в маму и саму маму, они возможно соберутся в одного папу, но вряд ли. Слишком разные весовые категории и габариты. Даже в частном офицерском доме медицинского квартала он упирался головой в потолок и стукался о все косяки и застревал в проёмах, из-за чего пришлось расширять все проходы. Как такая операция называется Констанция не знала и слава Богу. Ещё чего не хватало. Главным было одно — с отцом они жили в гармонии. Он тоже любил тёмное. Кофе там, ну и машина у него была чёрная. Да, по работе приходилось надевать поверх мундира халат, и к нему у отца как у полевого врача широкого профиля и хирурга шли чёрные перчатки, похожие на краги мотоциклистов и чёрная респираторная маска с очками. Ну и как приятный бонус — он тоже охи-ахи не любил. Ему этого на службе хватало. Так что завтракали в относительной тишине, без радио, газет и прочего шума. Старшие озвучивали свои планы на день. Кому в госпиталь, кому на курсы, у кого сессия, прости Господи. Отец односложно отвечал, контролируя словесный поток мамы, чей доклад больше походил на историю болезни батальона туберкулёзников. Всё в общем чинно-благородно, хотя Аффенманы никакими аристократами не были, а дед Констанции был вообще деревенским колдуном, лечившим людей заговорами… — Папа, можно я пойду погуляю? — когда завтрак наконец-то подошёл к концу, кокетливо спросила Картоха. — Нужно, а то эти никогда не успокоятся! — усмехнулся отец и, погладив подошедшую дочь по голове, сам начал собираться на службу. — Тебя подбросить? — усмехнулся ещё раз, выходя следом в коридор. Кажется он мог общаться одними усмешками и это было очень круто. Из гостиной как раз слышалось мамино классическое: «Какая же она взрослая!» — Спасибо, но я как-нибудь сама! — вежливо, хотя слушая начавшийся за столом гвалт хотелось сказать «ещё чего не хватало», сказала Констанция и, сделав книксен, нырнула в прихожую. На свободу. Юля как офицерская дочь не имела никакого морального права опаздывать, так что по старой привычке приходила за полчаса до назначенного времени. Благо мама разрешила взять завтрак с собой, а папа вообще ушёл в штаб полка до рассвета по каким-то своим лейтенантско-секретарским делам. Он вчера похвалил её за хорошие оценки и улыбнулся, - кажется большего для счастливого начала каникул и не требовалось. Военный городок уже давно проснулся, так как любые режимные объекты поднимаются по трубе в прямом, между прочим, смысле. Просто кто-то ложится досыпать, а кто-то бежит делать зарядку. Но как можно спать когда так звонко в воздухе от свежести и влаги, и когда так светло и мило жить в этом чудесном мире? Юля всегда делала зарядку со всеми во дворе. Офицерские дети народ организованный и дружный, жаль только среди них у Юли так и не вышло толком найти кого-то для душевного общения. Как собственно и у отца. Он был слишком занят для общения с соседями, а Юля была слишком свободной что ли для всех этих детей военных? Генриэтта, как соседка, часто на это намекала по-всякому, выделяя Юлю из разношёрстной офицерской ребятни. У них-то у большинства матери тоже служили… Нет! Это вообще никакого значения не имело! Даже хорошо — если бы Юля на всё лето окукливалась внутри дворовых игр она бы никогда не выросла, а ещё её бы опять использовали, и это, как сказала Саша? «Решали за неё» и «Учили как жить»? Да? Ерунда какая-то! У неё есть лучшие подруги и всё! Остальное. Это. Как его? Вторично! Вот! Юля стояла на «их» месте у «Пушки Старого Густава». Это был такой памятник из реального старинного орудия, водружённого на высокий постамент перед самым КПП. Оно встречало тех кто въезжал в Фарбштайн с востока, как бы намекая на то, что тут всё по-настоящему. Стоит не полк, и не два, а дивизия! Да-да! Только шпионам не рассказывайте пожалуйста! Их дальше этой пушки часовые не пускают, они от этого очень расстраиваются и плачут… Вообще про Пушку Густава можно было бы долго отдельно рассказывать, но Юля и так уже заждалась, так что повествование ограничится тем фактом что все боевые части с этой махины были сняты, колёса поставлены в колодки, ствол окрашен, дуло закрыто, но среди ребят ходили упорные слухи, что в случае большой войны пушка легко ремонтируется, а тут так — до поры. Как символ мира, разоружения и сокращения войск. — «Эндрю Миндаль + Сара Кракатук = Любов» — с интересом прочла просунутую в щель под памятной табличкой «Генерала Густава» записку Юля. Увы, но при всей дисциплинированности дети военных любили обкладывать памятник всякими бумажками. Первое время когда пушка не была «забита», туда постоянно кто-то закидывал письма счастья. Малышня швыряла монетки и загадывала желания. Особо маленькие думали что Старик Густав был не генералом, а волшебником, превратившимся в пушку в знак протеста об окончании войны. В общем до времени взрослые терпели этот беспорядок, но после одной проверки, когда из пушки вылетела записка прямо на шляпу Первому Маршалу… Нет, конечно, Его Самоевысокопревосходительство мечтал узнать об отношениях какой-то Лизы и Ганса, но всё же… — «Любовь»! — исправила Юля и вернула бумажку на место. Её всегда это вдохновляло. Что дети с взрослыми находили компромисс. Не приставишь же к каждой пушке по солдату и не начнёшь же гонять родных детей от КПП? А если у этого детя папа полковник? А если генерал? Нет. К счастью заступавшие в караул имели представления о том что такое страх. — Ты страшно красивая, Юля! — восхитилась подоспевшая минута в минуту Констанция и, очень серьёзно обняв подругу, тщательно осмотрела ту на наличие обижательств, или того что кто-то всё-таки с утра уже успел начать «учить её жить». Не нашла. Обнаружила только обычное Юлино розовое платьице навроде туники на бретельках, поверх которой Юля накинула белую рубашку с большими нагрудными карманами. — Прям девочка-девочка! — похвалила подруга подругу и с восхищением уставилась на то как сегодня мама заплела Юлины волосы. О это было произведение искусства! Вообще мама думала что её дочь дружит с девочками приличными, так что причёска не предполагала активных игр, но дополненная парой заколок имела полные шансы дожить до вечера. — Я зарисую эти чудные переплетения косичек! Они образуют на висках венок, соединяются на затылке, а из-под них водопадом струятся свободные волосы! — вошла во вкус Констанция, которая из принципа ходившая всегда со своим распущенным каре, при этом умудрялась обожать обсуждать чужие длинные волосы. «Так вот почему Саша всегда стрижётся под мальчика!» — подумалось Юле, которая успела уже сто раз покраснеть и побледнеть. Вот и как было начать простой разговор после такого вступления? Наедине с подругой она чувствовала себя неловко. Она была такая вся из себя большая сильная и непререкаемая, а обращать любое напряжение в шутки Юля пока не умела. Констанция открыла блокнот, прицелилась карандашом и приступила к черновику. В прямом смысле. Но об этом потом. Лучше очень потом. Подружкам свои рисунки она редко показывала… — Саня опаздывает… — заметив неодобрительный взгляд дежурной по КПП Седрики Регелюн, вздохнула Юля, краем глаза поглядывая на чудные наручные часики подруги. Не какие-то армейские страшные чудо-часы-компас-бритва с наворотами, а очень милые тонкие на чёрной змейке ремешка. С ними Констанция была неподражаема и уже меньше похожа на сурового унтера. Вообще Юле казалось что летом в голове у всех в городке переклинивало и девочки, внезапно вспоминая, что они, внимание, девочки, всё-таки становились похожи на оных. — Опять наверное с собакой встретилась, или с голубями за хлеб подралась! — безразлично хмыкнула Констанция, у которой сейчас был одухотворённый вид под названием «не-видишь-я-рисую?». Юля не успела хихикнуть, как тут же пришлось расхохотаться. — Враки у собаки! — с таким воплем Саня влетела в подруг и чуть не передушила их обоих ко всем грюнитским праматерям. Благо оценки по рукопашному бою у Констанции были лучше, а Юля просто умела выскальзывать, если успевала. Успела. — Ничего Саня с голубями за хлеб не дралась, Картоха-врёха! — когда дистанция вновь стала зрительной, а не тактильной, обиженно заявила Саня и, закатив глаза, вдруг виновато добавила: — Ну было один раз и что? Это был Санин любимый чёрный хлеб с чесночком! — А чего тогда опоздала? — огрызнулась Констанция и, убирая блокнот в модную поясную зелёную сумочку «Йегерьмейстер». Уже мягче, даже с надеждой, спросила: — А он у тебя с собой? — Опоздала потому что опоздала! Мальчики играли в войнушку, Саня не могла пройти мимо! Саня вытаскивала раненых из-под обстрела шишками и палками! Саню кстати убили… — абсолютно проигнорировав второй вопрос, брякнула Саша и тут же повесилась на Юлю, изображая покойницу, дав той наконец рассмотреть свой облик. Да. Если Картоха имела вид мечтательной художницы в панамке, то Саня, решив остаться солнышком, опять стырила сувенирный отцовский пробковый шлем с эмиратов, который был велик ей в десять раз, так что заменял рюкзак. В остальном она не изменяла себе — светлые цвета и непробиваемая неснашиваемая обувка. Она была похожа на мальчишку в юбке. Но хотя бы так. А то когда твоя подруга выглядит как прапорщик, разговаривает как прапорщик и смеётся как прапорщик, начинаешь задумываться о мировом колесе справедливости и переселении душ… — Хлеб где? — повторила настойчиво Картоха. — Саня мёртвая, Саня не будет отвечать, мёртвые не кусаются и не рассказывают сказки… — просипела Саша, бледнея и высунув язык Юле на плечо, прохныкала — Спаси Саню, Гай Юля… — Янеш в небе и на земле, оживи и воюй везде… — положив ладонь на лоб подруге, прочитала молитву Юля и, видя как та вновь обретает живой вид звонко рассмеялась. Вот только кое-кому уже было не смешно. — Где хлеб, больная? — ухватила за плечи Саню Картоха и пару раз тряхнула. На КПП зашевелились. Вообще если надо дежурная не замечала целые драки мальчишек и «лазалки-седлалки» Пушки Густава детьми выш-ком-состава, но с их троицей у неё были свои счёты. — У Сани в шлеме! Картоха злюка! Злюка-дюдюка! — заголосила Саша и как обычно просто обняла подругу, которая похоже уже раздумывала не пустить ли в ход кулаки. Санин чёрный хлеб с чесноком Констанция обожала и готова за него была натурально прибить. — Что у вас там происходит? Я сейчас в комендатуру позвоню! — вдруг донёсся голос от КПП. Похоже сержанту Седрике надоело лицезрение этой разноцветной кучи-малы у памятника. Розовый, жёлтый, тёмно-синий. Таких флагов в армии не проходят, а они есть. В девчачьих головах и не такие… — Ходу! — тут же сориентировалась Саша и, схватив Юлю в охапку, резво бросилась в обратную сторону от их вечной угрозы. — Ябеда-корябеда, грюнитский огурец, живёт в Пятиградии, никто его не ест! — огрызнулась Картоха напоследок. Нет, она конечно, как и остальные знала, что никуда сержант не позвонит — себе дороже, да и «сопли» на воротнике тоже, как и цвет лычек, но всё равно очень обидно, когда тебе угрожает представитель родной армии, родной же армейской комендатурой! У Юли там между прочим папа работает! Бежали недолго, потому что это верная примета попасться уже не ябеде-дежурной, а просто первому же патрулю. На режимном объекте дети должны передвигаться спокойно и если уж бегать, то группами до двух человек! Тогда это ещё может сойти за салки или раздавилки, но когда бегут трое и ещё и огрызаются, верное дело — нахулиганили, или как говорил капитан Бисмарк — нагероили, нагероинили. И смеялся ещё странно так. Да! Ну и как самим не смеяться после бега? Когда над вами солнце, вокруг вас целый интересный мир, все обиды забыты, а за спиной только противный злыднь-языкастый, от которого вышло удрать? И воздух совсем другой! Саня с Картохой в кадетке сдавали свои нормативы, так что Юля чуть не задохнулась, поспевая за ними. В какой-то момент, они просто подхватили её под руку с двух сторон и она бежала, практически не касаясь земли по одному только утреннему свежайшему воздуху. И как было не хохотать, вдыхая гроздь за гроздью эту свежую сладость, убивавшую любую сухость гортани и соль мокроты? А рядом с такими верными друзьями? В груди бешено колотилось сердце, в глазах рябило от цветов. Лето прекратило быть томным. — Мы сейчас похожи на маленьких идиоток! — наконец выдохнула, разгибаясь, Картоха. Мимо и вправду проходили люди, вряд ли питавшие особые иллюзии на счёт умственных способностей группы девчат, хохочущих посередь тротуара. Из проехавшего грузовика, следовавшего на стрельбище, высунулись летние румяные солдатики и помахали рукой. — Зато в юбках, а не в форме как эта Седурики! — шмыгнула Саня и помахала солдатам в ответ. Машина скрылась за поворотом вместе с этой эпидемией хохота. Мимо продефилировала вчерашняя Генриэтта в компании «светских львиц» в чудных зелёных жакетиках и платьицах, явно идущих на очень приличный пикник. Как тут было не выпрямиться и не сделать самый независимый, сильный и бравый вид? — Клоуны! — выдала фрей каланча, смерив взглядом Саню и Картоху, у которых сегодня не было ремней с стальными бляхами, которыми можно было очень больно получить чуть ниже спины… Но настроения драться не было. Каникулы же. Констанция проигнорировала, Саша, сделав над собой усилие не показала язык, Юля восхищённо открыла рот, дивясь самоконтролю подруг. Ещё вчера, они бы от этих жаб-лягушек-обзывушек и мокрого места не оставили, так — пятнышко на плитке, а сегодня… — Веди нас, лидер Юля! — не успели «вражины» скрыться из виду, очень громко заявила Констанция. — Ну почему я опять лидер? — тут же смутилась Юля, понимая что вообще такие посты чреваты. Быть императором большая ответственность, а свои легионы вообще кошмар. Как бы в доказательство этому Генриэтта обернулась и показала кулак. Благо дальше они слушать не стали и не смогли бы, ибо подруги снизили тон. — Потому что если Саня будет командовать — Картоха взбунтуется и устроит военный переворот, а если Картоха станет главной, то против её военной хунты Саня поднимет мятеж, уж поверь, так что ты компрессный вариант! — припечатала абсолютно прапорщицкой логикой Саша и привычно «короновала» Юлю заколочкой с птенцом орла. — Может компромиссный? — тихонько уточнила Юля, не знавшая половину слов, которыми иногда изъясняются её излишне политически грамотные подруги, чьи доводы, увы и ах, были железными как оружие легионеров. Иногда Юля представляла что было бы, если бы они не подружились. Не получалось. В таком случае Констанция бы давно прибила Сашу, или наоборот, тут уж кто-кого… — И этот тоже, лидер Юля! Веди нас к победе! — как бы в подтверждение этой максиме вступила в диалог Констанция и улыбнулась со значением. Быть серым карбюратором, или как там папа говорил? Кардиналом? Ей нравилось больше чем править племенами диких пустынных Саш, которые при этих словах загорелись такой готовностью что хоть сейчас на штурм КПП и на свободу в большую страну взрослых… — Так сейчас же мир, кого побеждать? — в последний раз попыталась оспорить решение подруг Юля, отлично зная что это бесполезно. Не за неё решили, но она уже всё давно решила про подобные ситуации. — Зло! А его меньше не стало вон как эти дуры невоспитанные обзываются! — светски прикрыв рот ладошкой, констатировала Констанция и они с Сашей вновь подхватили Юлю под руки, так что она словно шла по воздуху. Шла вместе с ними к победе. К их тайному месту. К их базе.