Денежное дерево, или страдания прапорщика Циркуля

Любовь похожа на прошедший дождь Что лета озарил росой ненастье Бывает так же больно словно ложь О том что только в деньгах счастье Вместо эпиграфа Каждое лето прапорщик Натан Циркуль ждал этого момента, страшно сказать — периода, когда жара и солнце отступали на заранее заготовленные позиции, а небо над Фарбштайном непробиваемой обороной ждало грозовой фронт с ливнями и молниями. Непогода обещала быть недолгой, но освежающей и разнообразящей. В такие моменты унтер-офицер особенно остро ощущал что он на чужбине, чертовски далеко от сухой жаркой Родины и просто не мог себе позволить отказать старушке меланхолии. Та дарила томную густую боль в груди слева, а ещё разрешала на время оставить табу на счёт курения. Ведь каждый взрослый знает — что курение под навесом, когда по крыше барабанит дождь — это отдельное наслаждение. А если уж нахлынут воспоминания… Как известно брак это старая методика выживания человечества и Натан был полностью согласен, правда с одним «Но». Его человечность брак выжил сперва из Палестины на Янешеву землю, а потом оттуда севернее — в Остхалию, то есть по сути к чёрту на рога. И пускай на службе не положено думать, но и здесь у Циркуля было своё очень важное мнение. Ведь не думать о пятнадцати отпрысках, которым он регулярно высылал средства и телеграммы, было невозможно. Это же какая статья расходов была! Да, давно было можно помириться, или наоборот разругаться окончательно, но Натан был гордым человеком, знатно оверлинившимся за пятнадцать лет жизни на материке Адам. А всем известно, что нигде нет упрямее и несноснее баранов, чем в Янешевой державе и, пускай, у Циркуля и были скромные надежды, что супруга не наставила ему рога за эти три года разлуки, но по остальным параметрам он отлично подходил. Обычный чёрный баран, выжитый из стада. Именно поэтому сейчас, стоя на крыльце родного склада вещь-обеспечения, он любовался бушующей стихией, несравненно более холодной и могучей, чем та что была в его детстве, и абсолютно по-взрослому продолжал демонстрировать судьбе несгибаемый принципиальный идиотизм своего характера! Да! Этим можно было бы гордиться, так же как повязкой на глаз, или тому что сегодня на него не повесили доченьку жмота-старой-черепахи-Виктора и его жены-рутенки-Татьяны — Сашу. Как известно один ребёнок может заполнить собой любое пространство. А двое взрослых? Фингал под повязкой, которую ехидный прапорщик из гаража — Клявер обозвал пиратской, уже почти прошёл, но Натан не снимал её из желания жаления окружающими. Собственно те, ожидаемо, жалели бедненького прапорщика и скрашивали его тоску и одиночество. Ведь, как известно, человечность и доброта на всех материках одинаковая. Но кто же знал, что тот кто наградил его таким фонариком и лишил половины зрения на две недели, сам вскоре приползёт извиняться и с необычной просьбой… Да-да! Прапорщик Натан Циркуль курил сейчас на крылечке не только потому что был романтиком грёз и гроз, но ещё и потому что сейчас помещение склада была занято одной парой, чьему становлению и развитию он был прямым свидетелем ещё когда смотрел на мир двумя глазами. Как было отказать аж цельному лейтенанту, который извинился и обещал содействовать в мелких махинациях, схемках и схемулечках? Хотя не в этом было дело. Просто, глядя на эту парочку, Натан очень ярко вспоминал свои первые отношения в школе прапорщиков. За такую приятно болезненную ностальгию можно было и потерпеть с полчаса. Это был равноценный обмен. «Лейтенант и сержант из одной роты, это почти запретная любовь… Лишь бы у них всё хорошо было, а то как пойдут дети мало ли что — тоже разведёт судьба злодейка», — думал и продолжал курить свою трубочку из дуба умудрённый и старый прапорщик Циркуль, которому так-то было всего тридцать шесть, но кто запретит повыпендриваться, когда никто не видит? Шейна, на которую была похожа одна гиперактивная Саша, им бы гордилась. Тем более главные мысли и тревоги Натана сейчас были не о семье, детях любви, прошлом, ностальгии, отношениях, Родине, или ещё чём-то о чём потребно думать унтерам, да даже не о мрачной молниеносной погоде. О нет. Сейчас все мысли романтичного временно одноглазого прапорщика были о доверенной ему, тайной прапорской казне, что покоилась в банке под деревом, которое он посадил три года назад в шаге от крыльца и в шутку назвал денежным. Да. Теперь оно оправдывало своё название. И вот эта боль огромной ответственности, заставляющая картинно страдать и мучиться совестью, пожалуй было самым приятным в этот пасмурный бущующий июльский денёк. Благо мудрость про «спрятать на самом видном месте» у Натана всегда прокатывала, ведь он сам спрятался от всех бед в Фарбштайне из тех же соображений. Поэтому можно было продолжать спокойно курить и надеяться что зарытое даст свои побеги, а может даже и плоды… За окном шёл дождь и рота химвойармейцев. Глядя на эту прелесть, Саша неиронично подумывала что для тех кто в такую погоду устраивает учения по полной выкладке в противогазах и защитных костюмах приготовлен отдельный котёл в аду с грюнитами-кочегарами и прочими радостями. Нет. Саша не была злой. Просто она бы очень многое отдала лишь бы сейчас оказаться среди этих ребят, которые под проливным дождём имели право спокойно прыгать по лужам, разворачивать штабы и лагеря, веселиться, зная что им за это ничего не будет. А вот Саша не могла! Во время штормового предупреждения и гроз, взрослые бессовестно пользовались правом запереть детей дома, чтобы самим творить что угодно! Уж Саша-то знала! Ведь когда гроза — это по сути паралич всей транспортной системы! Кто не на учениях, тот сидит себе по каптёркам и складам, да радуется, что жара ненадолочко отступила и можно заняться ничегонеделанием и дуракавалянием в масштабах родной части. Но это взрослым-то, а не Саше! Уходя на работу, мама закрыла все входы и выходы, оставила Сашу за главную и была такова. Бессовестная. Саша конечно безумно любила своих братиков и сестричек, которые к сожалению не боялись грозы, но целый день с ними под одной крышей летом, когда даже в плохую погоду хочется гулять и общаться с подругами… Дудки! — Ну не может панцирная армия спрятаться под кочкой! — возмущённо вопил из-за занавеса Томми, на что Элиша, на правах старшего брата, очень просто отрезал: — Может! И балаган в мальчиковой части продолжался. Армии деревянных солдатиков продолжали путешествие по полу от одной кровати к другой, преодолевая тапочки, стулья, табуреты и своих колоссальных полководцев, которые в свои-то годы уже были гениями своего дела и очень громко ругались, если что-то их не устраивало. Так бы и прибила. В пику этому на девочковой части, путём страшных репрессий, террора, децимаций, расстрелов и казней была установлена образцово-показательная идиллия сестринства. Саша, мобилизовав Веранику, как старшую среди младших, добилась того что по заветам предков малышне таки полагался дневной сон. Разумеется Фото и Надис были категорически против, но кто их спрашивал? Тем более Саша коварно протащила на их территорию Эриха Марию Марка и пока девочки увлечённо его пеленали и укладывали спать, она умудрилась и их привлечь к этой повинности, несмотря ни на какие возражения. Нет, Саша не была занудой и ди-скри-ми-на-то-ром. Просто у неё было чёткое осознание что разрушительная сила скрытая в младших сёстрах куда выше чем у братьев и пока те как придурки играются в игрушечные баталии, сёстры могли бы развязать настоящую гражданскую войну на обеих половинах детской. А Саша обещала маме что к её приходу вчерашняя генеральная уборка, будет похожа хотя бы на полковничью. Так что выход один — одеяла, подушки, спать. — Царь убил тюленя, убил оленя, сделал из них пельмени, сел на осла, поехал проведать козла… — на распев, рассказывала самопальную выдуманную сказку Саша, сурово глядя на торчащие из-под одеял макушки младших сестёр, которые активно притворялись что уснули, хотя судя по хихиканью и смеху — получалось у них плохо. Благо Эрих Мария Марк уже давно дрых на руках у Вераники, которая клевала носом абсолютно по настоящему — бедняжку усыпляли дождь и гроза. Вот бы Саше так тоже. Но кто тогда будет за беспорядком следить? — А пельмени были вкусные? — высунула наглую мордашку Фото. Саша напряглась. Ибо пускай по габаритам все маленькие черепашата Мамытани и Папывити были похожи, но вот по аппетиту. Так все мальчишки были жутко разборчивы и капризны, кроме Эриха Марии Марка, конечно, а вот девочки по разному. Фото так точно ела всё что плохо приколочено, так что такой вопрос был неспроста. — Вкусные, Светочка, очень… — елейным голоском пропела Саша, нервно подмигивая и намекая что четвёртого завтрака не будет. Ещё за первым Фото вывезла: — Завтрак съешь сам, обед съешь сам, ужин съешь сам, а враги пусть сдохнут с голоду! — Молодец! Дочь прапорщика! — одобрил Папавитя, а вот Саша запереживала за кладовку в отсутствии взрослых. Ну и как очевидно — именно оттуда Фото и пришлось выгонять, пока Саше не надоело и она не заперла чуланчик на ключ-на-всякий-случ. Потому что иначе бы с голоду померли бы не враги, а вся семья Шильдкрёте. Зря что ли папа говорил что они нищие? Это была его любимая присказка. Настолько любимая и постоянная, что когда однажды из Штаба Армии пришла проверка положения многодетных семей унтеров и толстый полковник-ревизор супер-интендант, возглавлявший проверку, постучал в дверь квартиры семьи Шильдкрёте, ему с той стороны Том с Джерри честно ответили, что взрослых нет дома, где нечего взять, потому что они нищие, а родители из последних сил зарабатывают на хлеб, прося милостыню на складе боеприпасов и в военторге. Стоит ли сказать что после этого казуса и большого-маленького скандала папа перестал твердить что они нищие? Не перестал. Просто теперь он это аргументировал и формулировал иначе. Смысл оставался тот же — они многодетная унтерская семья с государственной двушкой, а он — лучший выпускник школы прапорщиков, между прочим, из сил выбивается, лишь бы всех их вославуимператора прокормить… — Ой, а может сделаем такие на ужин, чтобы маму порадовать? — подключилась к Фото Надис, которой надоело притворяться спящей. У Саши случился припадок воспоминаний по кулинарным баталиям сестёр. Перед глазами встали вопли умирающих котлеток, печальный взгляд выковырянных глазков у картошин, сгоревшие на керосинке овощи в масле и гнетущий стон теста с мукой, когда Надис с Фото давили их скалкой, а потом ели сырые кнедлики — прямо с ножа… — Маму порадовать? — переспросила Саша и, жутко оскалившись, прохрипела: — Ну-ка спать паразитки! Мама запретила вас пускать на кухню! — Жадина! — завыли сестрёнки, но тут как будто апогеем Сашиного гнева за окном сверкнула молния и раздался страшный гром, сёстры тут же нырнули под одеяла продолжать изображать что спят и вообще порядочные девочки на каникулах, а не стихийные бедствия в пижамках с черепашками вышитыми. Саша было выдохнула, но тут из-за занавеса вывалился Элиша в тельняшке и подштанниках. Сложив руки на груди он пытался выглядеть эффектно и ультимативно. — Вот стою я, вас уже который час подслушиваю… — начал он и, видя что Саша среди сонного царства в меньшинстве, продолжил: — И думаю — что вы за народ такой — девчонки? Вы же мать родную продать готовы! Да! За дёшево! Саша, мило улыбнувшись, сощурилась в стиле «Закончил?» За спиной у братца Том с Джерри активно запихивали пехотинцев по одному в горлышко фляги, даже не думая, как они потом их будут доставать. — Поэтому вас никто и не любит, девчонок и старших сестёр… — закончил свою эпическую речь Элиша и мелко задрожал. Ибо его манёвр не прошёл. Он-то хотел спровоцировать сестёр на начало развесёлого побоища по половому признаку с залезанием на потолок, шкаф и форточку. А вышло что Саша его просто мягко послала. — Всё сказал, мальчик? Иди играй, а то тоже спать уложу… — отрезала старшая сестра и так зыркнула на брата, попутно коснувшись кончиком языка носа, что тот тут же провалился за занавес на свою половину, где сразу нашёл повод отвлечься от своего очередного абсолютно поражения. — Вы чего творите? Вы не той стороной запихиваете! Если штыком вперёд — их так больше влезет! — вмешался в игру братьев Элиша и после этого начал активно учить Тома и Джерри как правильно ухоркать ещё одну роту деревянных егерей. Одну они уже утопили в нужнике, а другую сожгли лупой на подоконнике. Саша выдохнула и, подойдя к окну, продолжила завидовать «Химикам». Как им там круто — в форме весом в пару десятков кило бегать по лужам, разворачивать противохимические установки и налаживать связь и водопровод под проливным дождём. Вот бы Саше так же, только не одной, а с подружками. С Картохой там, с Юлей. С Эттой в конце концов! Последняя правда скорее всего не смогла бы поднять даже один сапог резиновый, но хоть поглядела бы какая Саша крутая. Ей-то отец уже противогаз давал померить, даже раньше чем в кадетке тема про хим-оружие была! — Сань, ты такая крутая… — вытащила сестру из мечт, проснувшаяся Вераника, которая так мило смотрелась с Эрихом Марией Ремарком — хоть на календарь вешай. — Я хотела бы быть как ты… — призналась Верачка, шмыгая, и тут же жадно поинтересовалась: — Вот когда я стану такой же самостоятельной? — Когда перестанешь задаваться этим дурацким вопросом — тогда и станешь! — усмехнулась Саша и с тоской глянула на разрезавшую небо яркую молнию. Как было бы здорово сейчас на базе с подружками обсуждать недавнее ЧП и то как Плевакский патруль на раздаче учебного оружия застрял… Но не сейчас. Сейчас нужно было следить за младшими и домом. Чтобы всё было хорошо и правильно. Потому что СтАрШАя… Мирия Маршал просто обожала дождливую погоду, и нет, не потому что можно притворяясь что боишься грозы, прятаться в шкафу, а из-за архаичной тишины, которая наступает в архонтском квартале. Парадокс — но когда небеса бушуют и гневаются, проливая слёзы и стрелы молний на головы грешников, у Божьих слуг появляется отличный повод перевести дух. Намолили дождь? Хорошо! Не намолили? Тоже неплохо, в обоих случаях начальство не нагрянет и даже Архонт-епископ из своего домика не выйдет проверять как почивают его подчинённые. Именно почивают. Потому что уже к обеду способных стоять на ногах архонтов в квартале не было. Мирия с Стефаном важно шлёпали по лужам резиновыми калошами. Мирия держала огромный пляжный папин зонт, а Стеф тащил самого папу, который после очередной беседы с кадетским архонтом Ноэлем на счёт поведения его отпрыска пребывал в упаднических настроениях. Хотя Стефан изо всех сил старался, чтобы он как раз не падал и хотя бы, опираясь на него, передвигал ногами. — Может таки поможешь? — хрипнул он на повороте, когда папочка, пробурчав что-то про конец света и кару небесную всем непослушным детям, окончательно отрубился. — А зонт кто понесёт, братец? — подбоченилась Мирия, смерив родичей критическим взглядом. Стеф был относительно сухой в своём дождевике, а вот отец, что называется, вдрызг. И как вы прикажете потом такого сушить, если его ещё под дождём постирать? — Святой Неказиус… — огрызнулся Стефан и трагически чихнул, как бы намекая что недавно болел. Но Мирию было не пронять. — Ты что забыл, братец? Ты же мужчина! Фрейлейн тяжести не носят! — Чуть что, сразу мужчина, грюнитский случай… — вздохнул Стеф и продолжил шагать, таща на плече, словно человекообразный крест — родного отца. До порога оставались какие-то считанные метры, когда он вдруг проронил: — Ненавижу грозу… — Обожаю грозу! — и глазом не моргнула Мирия и таки подлезла под второе отцовское плечо. Брату стало легче. До порога оставались считанные метры. Стеф улыбался, а Мирия только жмурилась, наслаждаясь свежестью и тишиной грозы, когда молнии так громыхают, что всякая человеческая суета растворяется в сакральном безмолвии. — Донесём папу до постели, я тебе гоголь-моголь сделаю, братец… — уже у двери обещала она. Стефан так и просиял, не сдержался и выдал свою тайну: — А я тебе конфет дам! У меня ещё остались в тайнике под распятием… Идея сделать тайник под деревом в самом видном месте, если честно, пришла Натану, как только из конгломерата женатых прапорщиков Фарбштайна к нему явился курьер с деньгами. На старого Шкоду можно было положиться, пускай он и был совсем не старым, а ещё даже очень молодым. Благо, его семья не додумалась сдавать Илсу в наказание посидеть на складе Циркуля, так что отношение к ним у того было куда комплиментарней, чем к Шильдкрёте. — Нос, это великая честь и ноша, носи с честью! — сказал на прощание Шкода, что было абсолютно не обидным, ведь Нос — это Носсон, а Циркуль уважал любую попытку в юмор от товарищей по крылу. И как же он был прав! Столько денег! Тысяча хаусмарок! Заначки более ста пятидесяти прапорщиков со всего Фарбштайна! И ему доверили эту казну. Доверили! Зря он что ли провернул столько схем, надул всех и вся, и выиграл в, тайном от коменданта, конкурсе — «Вещевик 755»? Вот! И пусть лейтенант Фунт Кульман дальше скрежещет зубами! Долги подождут — Натан Циркуль превращается в тайного миллионера! Да крейцерового, а не хаусмаркового, но что поделать? Имперская валюта тверда и непокобелима, или непоколебима, как кому нравится. А на жалованье в сорок хаусмарок особо не разгуляешься. Но теперь-то уж! Когда у него такой «золотой магнит»… Нет слаще страдания для человека умеющего обращаться с деньгами, чем наличие крупной суммы денег, который в ход пустить нельзя. Натан презирал стереотипы и не собирался жульничать! О нет! Он честно сохранит каждую купюру в целостности и сохранности, чтобы у всех этих старых ослов с прапорскими звёздочками глаза на лоб полезли! — Вы не узнаете когда я разбогатею, но знаки будут… — так он им сказал однажды. И собирался следовать мечте. А это всеобщее доверие просто гарант удачливости. Ведь почему ему столько не везло последнюю жизнь? Да чтобы вот сейчас точно повезло! Зря он что ли был честным человеком и своим трудом зарабатывал на переводы семье? То-то же! Небеса — нынче громыхающие и гневные, наконец-то услышали его самые скромные молитвы. Осталось немного подождать — и ливанёт золотой дождь. Ведь одной тысяче хаусмарок под деревом будет так одиноко в трёхлитровой банке в авоське. Они захотят себе компанию и уж, тут-то Натан постарается! Или его ждёт провал и кошмар? Циркуль всегда отличался неуверенностью в себе, что можно легко понять по наличию пятнадцати детей, но от этого страдания по романсам финансов были только упоительней. Дилемма маленького человека вечна — хочется чтобы было как лучше. Но лучше чем что? Вот он — Натан Циркуль, прапорщик, тридцати шестилетний эмигрант, стоит под навесом и курит, а в это время на его складе два любящих сердца бьются в унисон. Кому из них лучше? Что слаще — трубочка доброго табака и миллион крейцеров в корнях молодого дубка, или юная девушка со звёздами сержанта? Увы. Но маленький человек слишком мал чтобы успеть везде, да и Натан, если честно, не собирался думать что сейчас, благодаря таким страданиям по кругленькой, не его, сумме, ему потом будет воздаяние, воссоединение с семьёй, или хотя бы премия. О нет. Мысли его были о другом. Про детство, жаркое огромное солнце, голубое небо и каменистую дорогу по сторонам от которой высились красные кедры и дубы. Долгая дорога домой после чудесного путешествия по землям предков, где ему не суждено было стать счастливым. Там не было таких военных Городков, там не было таких великолепных гроз, такого табачку и трубочек, что уж говорить про таких горячих лейтенантов, которые ради любви готовы на что угодно. Лишь бы быть вместе. Лишь бы быть. Нет. Всё-таки нет ничего лучше страданий по потерянному и не обретённому раю, во время стихийного бедствия за трубочкой доброго табачку. Так думал прапорщик Натан Циркуль, стараясь не думать что происходит внутри склада и под корнями его маленького денежного деревца. Он рассчитывал на чистосердечность намерений и чистоплотность лейтенанта, ну и на старый добрый аппарат для закрутки банок «Пфайзер». Да и что сделает влага купюрам из секретного полиматериала? Ничего. И всё будет хорошо и даже лучше! Сверкнувшая молния ослепила прапорщика и он даже не заметил приближающуюся фигуру в военном дождевике, угрожающе закинувшую на плечо кирку и лопату. Генриэтта фон Брандбург цу Ширия и подумать не могла, что когда-нибудь окажется в таком позорном положении в такой позорной ситуации! Ну кто виноват, что они с Клариссой и Клодиной поклялись, что больше не боятся грозы и вообще никаких теперь сборищ под одним одеялом с дрожанием и хныканьем? Вот дуры! Сами себе вырыли яму — сами в неё и упали! Ещё и свет в доме выключился… И пока старик Бредли со своей крохотной внучкой, любительницей турников, громыхал стремянкой по подъездам, проверяя пробки и прочее электричество, о которой приличной фрейлейн знать не положено, Генриэтта дрожала в темноте, понимая что лучше умрёт со страху, чем первая нарушит договор и пойдёт унижаться перед Клэр и Клод. Она же как-никак предводительница дворянства, или как там выражалась эта дурында Саша, которая была сейчас так нужна, но которой закономерно не было рядом, «Лидер»? Ну и какая она лидер, если грозы боится, да ещё и о утешении от прапорской дочки мечтает? Жаль конечно что они не жили в одном доме, но, не жили хорошо, нечего и начинать… Родители были на службе и закономерно — надолго. Во время грозы офицериат вынужден быть в особой готовности ибо солдатня, эти гадкие плебеи, смеют устраивать в казармах, каптёрках и прочих помещениях о которой приличной фрейлейн лучше не знать всяческие беззакония и безобразия! Можно было бы им позвонить, но без электричества это было затруднительно, да и тут Генриэтта, даже после примирения родителей и наступления общего благолепия в семье, всё равно не хотела быть обузой и демонстрировать слабости. Надемонстрировалась уже так, что родители ходили как шёлковые и улыбались странно, будто у них общий секрет появился. «Я уже не маленькая чтобы бояться темноты и грозы! Я взрослая! Вот и решу всё сама!» — порешила Генриэтта и пошла плакать под дверь к Лангоурам, ибо в одиночку переносить громгремение и молниполыхание за окнами было невыносимо. Чтоб Этта ещё раз с подружками решила играть в смелых и принципиальных! А перед Юлей унижаться было не стыдно, она давно заслужила видеть Генриэтту в самых позорных положениях, из-за её прошлого поведения… — Тебя так весело обижать! — в своё время на вопрос «Почему?» и «За что?» отвечала Этта Юле и вот теперь прижималась к её плечу и мелко дрожала, стараясь если и сморкаться, то как истинная фрейлейн — в платочек, а не в чужой рукав. А что та самая — жалкая и малодушная Юлия Лангоур, которую в классе и во дворе в своё время почитали за «чужачку» и «одиночку»? Вот что: — Душа-душенька, возвратитеся! Душа-душенька повернись ко мне… — приговаривала она, гладя Генриэтту по спине и той и вправду становилось лучше! Будто душа становилась на место, возвращалась из пяток в сердце и там начинала стучать во все стены и двери, лишь бы только это не прекращалось, лишь бы больше не было страшно. А страшно больше не было. Ведь одно бояться одной, другое — с кем-то. Тут хочешь-не-хочешь, а накал страстей сойдёт на нет. Хотя теперь Генриэтта боялась другого — того какая Юля оказалась замечательная, ещё замечательнее чем была. Отец-секретарь, гость-комендант, мать-принцесса, общая победа над копытниками и общая подруга с жёлтыми наглыми глазами, но Этта, даже пройдя через это, не до конца поняла личностную силу девочки с заячьими глазами и фамилией. Теперь же, оказавшись у неё в объятьях, под одной волшебной простынёй — ка-ак поняла! И как она раньше этого не понимала? Что в этой худой маленькой девочке столько грациозной храбрости и грандиозного человеческого достоинства. Доброты. Она ведь совсем не злилась за всё прошлое! — Ну ты прям целительница… — когда слёзы и сопли прекратили течь пролепетала Генриэтта. Дождь за окном ослаб, а расстояние между громом и молнией становилось всё больше и больше, что значило одно — стихия отступает. — Это меня дедушка научил! Он егерем был знал много штук защитных от природы и погоды! — просияла Юля и, подняв Этту с кресла в гостиной, потащила её в родительскую комнату, где на полочке рядом с кроватью у окна стояли фотографии в рамочках. Генриэтта ощутила себя жутко неловко, как будто вторгается в чужую личную жизнь, но Юлия со свечой в руке так уверенно вела её, что было как-то некогда. Теперь Этте предстояло не только не бояться, но и сохранить челюсть на своём месте. — Мама спит! — умилительно хлопая глазками, кивнула в сторону кровати Юля и пошла за стулом, чтобы было удобнее рассматривать фотографии, оставив Генриэтту наедине с спящей красавицей. И нет, это не сказочный эпитет, а прямая мысль фон Брандбург цу Ширия, которая уже видела фрау Лангоур спящей на руках герра Лангоура, но чтобы так — вблизи. Какая она была беззащитно прекрасная. Хрупкая и нежная. Словно из сказки. И вот она в своё время родила такую девочку как Юлю? «Как она не просыпается, при таком грохоте…» — удивилась Генриэтта и тут же побелела — от волос бледной прекрасной фрау Лангоур внезапно отделилась чёрная сущность и сверкнула зелёными глазищами. И как Этта её сразу не заметила! Что это такое было? Немое, молчащие, немного урчащее? — А это Лиза! Наша кошка! — вытащила Генриэтту из оцепенения шёпотом Юля и, бесцеремонно подхватив кошечку с изголовья кровати, протянула её собеседнице. «И эта тоже маленькая, тонкая и жутко храбрая…» — поняла лишь по одному взгляду питомицы Генриэтта и в очередной раз убедилась что домашние животные бесконечно похожи на своих хозяев. Знакомство с кошкой кончилось тем что Лиза залезла Этте на плечи и стала выводить над ушком такие рулады, что той окончательно расхотелось бояться и плакать, а Юля спешила и дальше утаскивать её из этой грозы в другой мир. Мир её семьи. Её прошлого. — Вот это дедушка с папой! — подсвечивая свечкой, указывала Юля на фигурки с чёрно-белых фотографий. С них на Генриэтту смотрели лица людей, которых она по идее могла презирать, но сейчас, в эту бурю и бурное гостеприимство только бесповоротно уважала, чтобы там не говорили родители. Простая егерская форма времён войны, несколько наград, бородища, а подле худой светлый мальчуган в белой рубашке и шортах с подтяжками, мамы рядом нет, что очевидно для послевоенного поколения. Так вот какой был когда-то Август Лангоур?! А что дальше? Вот он уже не мальчик, но муж. Военная форма как известно красит мужчину, но ещё больше красит выправка и достоинство, с которым мужчина принимает в руки оружие, даже если он не дворянин, даже если не из городских элит. А следующая, это рядом… Неужели это… — А это мама и я! — расплылась в блаженной улыбке Юля и придвинула рамку с фото поближе. Генриэтта так и обмерла. Нет, её взгляд было не обмануть, она, даже при том что была в обществе лишь несколько раз, но по одной осанке умела вычислять, кто есть кто в взрослом мире. И почему никто не додумался учить детей держать голову как родители, чтобы потом не было такой дурацкой ситуации как у них с Юлей? Неважно… Фотография была словно подтверждением сразу двух простых очевидных мыслей. Обе были про происхождение Юли. Прямое так сказать и благородное. Вот стоит чёрноокая красавица в белом платье и держит на руках миниатюрную милую девочку в кружевах. Взгляд, причёска, поза, да в конце концов надпись коричневой вязью в нижнем углу фотокарточки. « Янешева Земля, Святой Град Янешбург, Меретихштадт» и смазанная дата. У Генриэтты встал ком в горле. — Зачем ты мне всё это показываешь? — всхлипнула она, внезапно даже для себя. — Зачем? — не поняла Юля, глаза её округлились, а лицо стало виноватым, будто она сделала что-то не так. Даже Лиза не шее у Этты заволновалась, почувствовав изменение в атмосфере. И только Генриэтта не изменила слезам, ведь это сделала всё неправильно, а не Юля! — Прости, я не хотела… — попыталась утешить её Лангоур, но Этта не собиралась устраивать тут ливней и так за окном погодка была мерзопакостной. — Да не извиняйся ты, глупая… — просипела она и, криво улыбнувшись, выдавила: — Я не достойна здесь находится после всего что было. Я не заслужила этой доброты! Мне не завидно и я не думаю что ты хвастаешься, я просто не понимаю — как? — Что, как? — опешила Юля, не зная — ей обижаться, или тоже улыбаться? Она спрыгнула вслед за Эттой со стула и встала прямо перед ней глаза в глаза. Ну и как её было такую замечательную терпеть? Как она раньше этого не видела? — Как у тебя это выходит? — проплакала Генриэтта и прежде чем вновь уткнуться Юле в плечо ударила молнией вопроса: — Любить и прощать? — Не знаю… — честно созналась Юля и вновь прижала Генриэтту к себе, чтобы потом увести в гостиную, где их дожидалось удобное кресло и волшебная успокоительная простыня с дырками для глаз, чтобы совсем страшно не было. Всё это время на плечах Генриэтты гуляла Лиза и лизала то правую, то её левую щёку, а Юля гладила по волосам и спине, приговаривая: — Душа-душенька, возвратитеся! Душа-душенька повернись ко мне… — Трепанация-кастрация-вакцинация! — приговаривала Констанция, не желая отпирать шкаф и выслушивать какие угодно аргументы от старшего брата, который между прочим нарушил личное пространство, проникнув в её комнату. Ох уж этот профессионализм! Хороший врач — ещё и взломщик! Ну а что ему оставалось делать, если она голосила на весь дом дурным голосом и ещё отказывалась открывать дверь? Вообще Констанция не боялась грозы и темноты. Честно-честно! Просто однажды она видела как Криспа дёрнуло электричеством от новейшей зубной бор-машины. Зрелище было стоящее! Огромные молнии, пробежав по кожуху моторчика, сверкнули страшновато, а потом всё заискрилось, задымилось, загромыхало в вентиляции домашнего клинического кабинета, старшего брата тряхнуло пару раз, уронило об пол, все забегали, заголосили, начали откачивать, дёрнули электричеством ещё раз, Крисп очнулся и конец воспоминания. Наверное ничего страшного. Вот только одна проблема — Картохе тогда было лет пять, она сидела в кресле в метре от катастрофы и совершенно точно не боялась зубных! Как можно бояться стоматологов, когда дома уже живёт один — усатый-полосатый? Вот именно! Но после того случая, пускай, она и сохранила полное хладнокровие при лечении зубов, но вот всякого громыхающего и молниеносного, когда ещё выключают электричество… В общем сами увидите… — Кони, милая, это же просто гром… — приговаривал Крисп, наконец-то открывший платяной шкаф, готовый выковыривать Картоху оттуда, словно нерв из зубного канала. А Констанция и была одним сгустком нервов. — Не хочу! Не буду! Мне не страшно! Мне не страшно! Я хочу в волшебную страну! — дурниной орала она, жмурясь и упираясь в стенки шкафа локтями и коленями. Однако Крисп не отступал. Он был врачом до мозга костей и кроме стоматологии последнее время увлёкся психологией, так что нервный бзик сестры его не только беспокоил как бедного родственника, но и интересовал как профильного специалиста. Вообще Крисп был тайным мужским идеалом Картохи, если не считать папу. «Вот таким должен быть нормальный мужчина!» — думала она. Ведь брат вместо того чтобы к тридцати годам обжениться и плодить Аффенманов-племянников, сделав Картоху тётей, наоборот остался «покоить» мамину старость и ипохондрию. Женщинами вообще не увлекался и всю свою любовь направил внутрь семьи и наружу карьеры. Да и вряд ли его какая-нибудь женщина вытерпела. Если выражаться проще — он был трудоголиком и добрым малым. Просто кушать не мог, если кому-то было плохо! Даже однажды оперировал пьяного генерала Хоннкера, у которого защемило лицевой нерв зубом, не спрашивайте как, Крисп рассказывал что сам не понял. Сегодня, вернувшись пораньше с работы, ведь какой-то умник обесточил стоматологический кабинет и пол города, он сразу принялся за дела семейные. Ибо негоже младшенькой по шкафам шарашиться и вопить. Так и с ума сойти недолго! Домашним… — Ну-ну! Ты моя хорошая! — наконец выколупав сестрёнку из её убежища, шептал Крисп и утирал своими манжетами слёзы на щеках у Картохи, которая вообще-то не плакала, а просто вспотела сильно, в шкафу сидючи! Кислорода там было маловато для такой крупной девочки. Хотя размер не имел значения. У старшего братца были такие длинные руки, что он ими мог обхватить Констанцию несколько раз. Вот и сейчас он обнимал её, стоя перед ней на коленях, ведь был выше на несколько голов, а ему надо было обязательно смотреть ей в глаза и быть на равных! Он это в какой-то психичной книжонке вычитал, придурок! Как же Картоха его любила именно за эту бескомпромиссную не ищущую своего любовь. — Ты же уже не маленькая глупая девочка, чтобы бояться какой-то природу… — он улыбался как дурак и глаза его сияли радостью, что сестра наконец разлепила глаза. Картоха, поуспокоившись, спешила спорить: — Я большая глупая девочка! Мне можно! — Ну-ну! А как же наука? — лукаво хихикал Крисп. — Да ну её… — шмыгала Картоха и, оглядываясь, доверительно шептала: — Я просто боюсь что молния в кого-нибудь из вас ударит и я потеряю всё… — Янеш защитит нас, — вкрадчиво предполагала Крис. — У нас дед был колдун — мы проклятые все… — уже откровенно дурачилась Констанция, которая в объятьях брата забывала о любом стихийной бедствии. Ведь как известно в больших дураков, даже если сто миллионов молний ударят, они только поседеют и дальше пойдут. Но останется ли он прежним? — Ерунда! Наш дед был учёным мужем альтернативной медицины! Между прочим лечение тёртой солодкой в итоге внедрили везде! — хохотал Крисп и, делая усилие, поднимал Констанцию на руки. Как у него получалось кружить её по комнате — одному Янешу известно. Может в этом тощем, длинном, словно гуттаперчивом теле была сокрыта какая-то великая сила? — А вот и электричество дали! — щёлкнул Картоху по носу брат, когда лампочка внезапно загорелась. — Живём-живём! — обрадовалась Констанция, которой при свете было куда приятнее. Можно было, разглядывая противные тонкие усики Криспа, опять считать его придурком, а не спасителем. Он собственно был не против. — Хочешь бесплатный осмотр? У тебя вроде в девяточке дырочка была… — по-семейному пошутил Крисп и скрылся в коридоре, прежде чем Картоха швырнулась подушкой. — В голове у тебя будет дырочка! Одного раза в грозу лечить зубы не хватило? — рявкнула она и захохотала. Как всё-таки было хорошо, когда она дома не одна. Прапорщик Натан Циркуль стоял у разрытых корней своего дубка в остервенелом отчаянном вопросе. Даже не «Кто?», а «Как?» Неужели небеса всё-таки прокляли его за бесконечный бег по жизни? Разве его Бог стал глух к молитвам бедных и перестал испытывать богатых? Похоже с точностью до наоборот. Ведь всего на каких-то пару дней — но Натан стал банковым миллионером! Сладкие страдания кончились пустотой. Проклятая Рутенская женщина! Это всё она сглазила своей киркой и лопатой! Это из-за неё он удалился с поста, буквально на пол часа, это из-за неё он потерял бдительность. Из-за неё он сейчас стоял у корней своего денежного дерева, которое кто-то обезденежил. Но кто мог? Он же закапывал ночью! И разве банка в авоське вызовет у кого-то подозрения? Кто знал кроме прапорщиков и был ли кому-то смысл из них красть собственные деньги? Неважно! Натан не был виноват! Это не он неудачник, страдавший по незаконным, заныченным от семей деньгам. Это все проклятая Татьяна Шильдкрёте! Дело было так: — Здравствуй, Натан, крейцер в карман! — начала разговор с шутки, которую легко принять за личное оскорбление старшина Татьяна, чем нарушила субординацию, но Циркуль слишком боялся её, чтобы даже пикнуть. Тем более она и так перепугала его до смерти — вот представьте себе: Стоите вы, курите трубочку, вокруг громы, молнии, а вы сухой, ибо навес. Страдаете значит по зарытым миллионам, как вдруг! Ба-бах! И перед вами женщина с страшной улыбкой, в дождевике с киркой и лопатой. Да Натана только от этого чуть инфаркт не хватил, не то что от разрытых корней его денежного дерева! — Здравствуйте, фрау Шильдкёрте… — сквозь зубы процедил Циркуль, машинальна пряча руку, которую ему недавно она же и вывернула. — Мы же в прошлый раз договаривались на Татьяну? — улыбчиво сощурилась старшина. — Здравствуйте, фрау Татьяна… — очень тупо и устало поправился Натан, которому не улыбалось страдать по ошибке друга, но благо девочки-урагана рядом с матерью-торнадо видно не было. — Всё пиратствуешь? — продолжила Татьяна и, видя, что Циркуль сегодня в ностальгично-меланхоличном настроении перестала его донимать, сразу перешла к делу: — Не пустишь просохнуть? А то мне до дома ещё это всё переть… — Списанное? — машинально уточнил, оценивая состояние инвентаря, Натан и тут, заметив траекторию направления шагов собеседницы, взбрыкнул: — Нет! У меня там сейчас и так сыро, ещё тебя не хватало! — Списанное. — терпеливо сказала Татьяна, проигнорировав отрицательный ответ на свой вопрос. Лопата и кирка перекочевала с одного плеча на другое. Натан вжал голову, но был готов стоять на своём до конца. Да, он был страдальцем, которому недавно вывернули руку за сквернословие и подбили глаз за препятствия амурным похождениям одного лейтенанта, но потом последний щедро отплатил за сегодняшнее пребывание на его складе, так что… — А хочешь я тебя провожу? Сам всё донесу, а? — пошёл на величайшую жертву в истории прапорщичества Циркуль и тут же ответил на удивлённый взгляд Татьяны своим резонным: — Склад я запру, а ты мне потом своих детей месяц водить не будешь! — Две недели! — рубанула старшина Татьяна Шильдкрёте. Натан не стал спорить. Они пожали руки. Циркуль вытащил из подсобки в прихожей дождевик, потушил трубку и ступил под дождь, нагруженный лопатой и киркой. Чего только не сделаешь, чтобы тебя не беспокоили две недели, а ещё можно было продолжать страдать, теперь ещё плачась жмоту старой-черепахе Виктору, что его супруга эксплуатирует их дружбу, что очень нехорошо… А теперь он стоит у корней своего денежного дерева, вокруг которого ещё и какая-то собака натоптала, в полном отчаянии. Дождь почти кончился. Гром с грозой ушёл в сторону Вестхалии. Две недели Натана никто не побеспокоит из нежелательных лиц, но зачем ему всё это, если он потерял самое главное — не деньги, доверие конгломерата прапорщиков, или ещё кого, да даже не удачу, которой у него никогда и не было, нет! Надежду! Бессмертную надежду маленького человека — что возможно будет что-то хорошее… Как же было хорошо быть снова вместе! Саша и не думала что можно за пол дня грозы так соскучиться по своим душевным подругам, а те отвечали взаимновостью! — Век бы тебя ещё не видела, глупындра! — влюблённый тоном пропела Картоха, затискивая Сашу у Пушки Густава. Ведь как известно — место встречи изменить нельзя. — Папа-папа! А я сегодня почти не боялась грозы! Мне Юля помогла! — в это время щебетала у КПП Генриэтта, которая, увязавшись за Юлей, с удивлением обнаружила, что сегодня её отец не в роте пресекает безобразия, а на затопленном КПП, меряет лужи вокруг шлагбаума. — Ну ты молодец! — улыбался Дитрих фон Брандбург цу Ширия и с благодарностью смотрел в сторону памятника, у которого в последождевом хороводе кружились три девочки в разноцветных дождевичках. — Ну ты прям девочка-девочка! — хвалила Юлю Констанция, глядя на жёлтенький-цыплячий оттенок дождевика подруги. Сама она щеголяла в серо-голубом перешитом армейском плаще от костюма хим-защиты. — А ты слоник… — пошутила Юля, тыкая Картоху в необрезанный от плаща шланг от противогаза. — А Саня жабка! — обрадовалась Саша, которая пожалуй была победительницей в конкурсе дождевиков. Ведь её серо-зелёная накидка была снабжена капюшоном, к которой заботливая материнская рука пришила глазки в виде специальный клапанов, что делало обладательницу наряду похожей на лягушечку. «Вот бы такой Генриэтте!» — думала Саша, шлёпая по лужам и украдкой пялясь на пальтишко и зонтик подруги. Тоже неплохо и со вкусом, но недостаточно придурошно. А куда после дождя без хорошей девчачьей дурости? — Жаба со щитом! Фамилия так и переводится, да-да-да! — вредничая, передразнила её Картоха и зачем-то опять полезла обниматься, заодно стараясь прихватить и Юлю. Но та не далась, увернулась и, задрав голову, вдруг запищала от радости. — Ра! — Ду! — Га! — по слогам проорали подружки, чем ни капельки не смутили офицера на КПП и его чудесную дочь. Ведь они, тоже подняв голову, обнаружили этот чудесный небесный мост. — Великого потопа больше никогда не будет… — прошептала одними губами Генриэтта. — Айда искать сокровища! — в это время крикнула Саша и Дурацкий Патруль, проведя привычный ритуал с «Ей», припустил в сторону Неглавного Парка. И дальше наверное должно быть интереснейшее приключение в послегрозовом Фарбштайне, но как можно наслаждаться чужой детской наивной радостью, когда где-то страдает один прапорщик вещь-обеспечения? Это немыслимо! Так что кратенько: Что такое Фарбштайн после грозы для детей? Это другой мир! Не сухопутный — морской! Самое время запускать кораблики, или самим становиться кораблём дружбы, шлёпая резиновыми сапогами и колошами по лужам, меряя ими не только глубину воды, но и ширину своих чувств. Ведь после дождя так свежо и так хочется обнять весь мир! Дурацкий Патруль спешил за красоткой Радугой в сторону Неглавного Парка. Они знали что на её конце точно должно быть сокровище и не потому что так в книжке написано, или суеверные кловеры верят, а потому что так придумала одна из них! Что есть жизнь? Игра! Что есть детство? Игра в игру. Что куда более глубоко и широко. Как кастрюля, в которой в равной пропорции и воображение, и фантазия, и ожидания, и назамутнённость, и невинность, и глупость, и всё что присуще детишкам, которые в отличии от взрослых понимают смену погодных условий и стихийные войны по своему. Вот была гроза и было страшно, как на войне. А вот гроза кончилась — и мир, а, значит, весело. Все живы. Все здоровы. И не заметишь что кто-то плакал, или кому-то в плечо плакали. Что было темно и страшно. О нет! Теперь нет ничего страшного! Только тонкая полоса под названием мир между гладью воды в лужах и гладью небесного полотна, которое словно разноцветная лента украшает радуга. — Каждый охотник желает знать, где сидит фазан! — напевала Саша, когда они наконец добежали до Неглавного Парка и нырнули в дубовым коридор, в конце которой уже расставляла лотки фрау Тартан. На солдатской поляне рота химиков отдыхала после учений. Красные лица со следами от противогазов выглядели просто замечательно. Мокрые, потные и улыбающиеся. Нет проигравших. Все победили. Гроза войны ушла. Вновь мир. А значит и гармошка, и танцы, и офицеры, которые ничего этого не видят из командной палатки. Дурацкий Патруль едва сдержался чтобы не задержаться и не поплясать с химармейцами. Но надо было спешить за радугой! Маршал венчал камень в Оазисе Ангелов и смаковал гоголь-моголь из фляжки. Капитан Бисмарк с сержантом Гинденбургом и рядовым Веймаром гонялись по тропинкам за Сюзи-Визи, которая украла откуда-то резиновое колесо от грузовика и залезла в него. Теперь словно белка в колесе носилась по округе, наводя ужас на старичков-егерей, которые вышли за грибами. Но вот и тайная тропа, усеянная следами крупного пса, вот странный след, будто тащили что-то тяжелое, и вот наконец — конец Радуги прямо у их яблоньки, что рядышком с самой Базой, а у её корней… — Генерал Гейн! — обрадовались девочки хором и бросились обниматься. Даже Констанция, которую пёс из-за свежести после дождя и костюма просто не узнал по запаху. — Вот он, наше сокровище! — голосила Юля, целя мокрую макушку пса, который отвечал взаимностью и облизывал всех подруг. Но что это было у него в лапах? — Клад! — завопила Саня, как только обнаружила что в трёхлитровой банке, вместо огурцов или помидоров купюры с профилем императора. Девочки так и обмерли, а потом просто захохотали. И зачем им эти бумажки, когда есть дружба? Когда они увиделись после страшной грозы? Тем более Картоха сразу нашла на авоське небольшую бирочку «Склад вещь-обеспечения такой-то, зав-складом — прапорщик Натан Циркуль». А всех верлинских детей учат, что если что-то подписано, то это надо вернуть. — А может хотя бы пару штук на мороженое возьмём! — конючила Саша, когда они тащились в сторону флага, продолжая смеяться и шутить на тему — зачем Генералу Гейну такая сумма. — Нетушки! Это не наше! А Генерал Гейн наверное хотел на эти деньги накупить винтовок у Букунцев, они любят продавать оружие, и потом взбунтовать какие-нибудь племена, чтобы устроить новую войну… — качала головой Констанция, у которой уже была отдельная идея для разговора по душам с ушлым прапорщиком. — Глупенький Генерал, зачем воевать, если мир лучше? — гладила по спине Гейна Юля, которая верхом на псе смотрела просто неотразимо, а тот был и не против. Он вообще так-то никого никогда не катал, но Юле почему-то делал исключение. Возможно из-за дружбы с Герром-Ёжом, с которым теперь делил Тайную Базу Дурацкого Патруля. — Племена диких Саш сами взбунтуются! Саня нищая! — продолжала ныть и корчить рожи Саша, но подруги отлично понимали — что она это для вида. На самом деле ей тоже были не нужны деньги. Ей были нужны друзья и чистое светлое детство, не омрачённое никакими взрослыми разборками про пропажу крупной суммы у одного прапорщика. Их путь лежал обратно. Надо было, следуя за радугой вернуть сокровище тому, кому оно принадлежало. Прапорщик Циркуль чуть не плакал. Этот день он точно пометит в календаре и будет отмечать как второй день рождения, ну а Саша Шильдкрёте, потом конечно пропишется на его складе и будет иметь право откручивать и отвинчивать что хочет. Но это потом, а пока что Натан просто пялился на троицу из Дурацкого Патруля, которые торжественным маршем, подняв его авоську с банкой повыше над головой, несли её к складу. — Янеш, Иешуа, Яхве, кто-нибудь, если ты есть, спасибо тебе… — одними губами шептал прапорщик, ощущая как все его страдания осыпаются песочным дождём и наворачиваются в пропасть небытия вместе с ностальгией по прошлому и теорией о хронической неудачливости. О нет! Один раз ему точно повезло. Не сейчас. А когда он познакомился с Виктором Шильдкрёте, потом с его женой Татьяной и дочерью Сашей, которая очень похожа на родную Шейну, и такая же замечательная. Если бы не они… — Дядятаня, это ваше, это вам! — скороговоркой брякнула Саша и, почтительно склонив голову, протянула офигевшему прапорщику его банку с деньгами. — Но как? — выдохнул тот. — Генерал Гейн просто откопал её, потому что хотел накупить винтовок у букунцев и взбунтовать дикие племена и устроить новую войну! — объяснила Юля, невинно хлопая глазами, а Констанция многозначительно добавила: — Давайте сейчас выпьем чаю в честь воссоединения и обсудим ваше сотрудничество с Дурацким Патрулём! — Что угодно! — тут же просиял Натан, который подвох отлично уловил, но сейчас он впервые в жизни был так счастлив что готов был плюнуть на любые проблемы. И не потому что вернул миллион без потерь, или ещё что. А потому что вернул надежду маленького человека на мировую справедливость. Из-за Татьяны Шильдкрёте белый пёс откопал его глупый клад, а её же дочь Саша его и вернула! Иронично! Сам не понимая что делает Натан радостно щёлкнул ключом в двери родного склада, абсолютно забыв обо всех договорённостях, и отворил её, приглашая девочек внутрь. Дальнейшее же детям было бы лучше не видеть, но чтобы успокоить впечатлительных читателей простая справка — незарегистрированные половые отношения между офицерами и солдатками это неуставщина. Это трибуналом пахнет. Это раз. Два — Верлинская любовь между военными вещь своеобразная. Если, как известно, чтобы убить Рутенца — надо его повалить, то чтобы убить Верлинца — нужно его закопать. Соответственно по Верлинской логике — повалить переходит из этого причинно-следственного ряда в уравнение про любовь. А теперь, только честно — вы думаете сержант Седрика Регелюн сдалась бы так просто? Так что девочки обнаружили, не что-то неприличное, а самое обыкновенное «поле брани» Верлинских влюблённых, которые целый день выясняли, в перерывах между поцелуями, кто сильнее и соответственно ведёт? — Это не то что вы подумали! — тут же закричал Натан, чем сделал только хуже. Седрика Регелюн и Александр Смоллет застыли над столом, в сто-первом раунде армрестлинга. Оба красные, потные, разгорячённые, без кителей, в нижних рубахах. Встрёпанные волосы прилипли к лицам. Глаза горели страстью которой можно жечь и захватывать города. На блестящих губах были улыбки, белоснежные зубы глядели на мир смело ничего не стесняясь, румянец стал частью щёк. Они, кажется, даже не заметили что их кто-то побеспокоил. Но вот прапорщик Натан кричит, лейтенант Смоллет, как офицер со стажем реагирует первым и оборачивается и в этот самый момент его рука целуется с столешницей. — Ура! — возопила Седрика, — Я победила! — Ура! — тут же присоединился Дурацкий Патруль, который понял только то что нужно — что они попали на первый в истории турнир по армрестлингу на этом складе. — Поздравляю, Седурика! — бросилась к сержанту незамутнённая Саша. Юля восхищённо последовала за ней, протягивая руку. Только Картоха осталась у дверей с многозначительным выражением лица, из которого следовало понимать что у неё теперь компромат не только на прапорщика. — Чего… — вдруг осознала что их с ротным застукали Седрика и густо покраснела, какой же её был ужас, когда к ней подбежала лидер бандитского Дурацкого Патруля «девочка-с-пистолетом» Юля Лангоур? Да ещё и неспроста, а чтобы пожать руку! — Абзац… — выдохнула сержант Регелюн, а Лейтенант Смоллет, застегнув воротник, смерил прапорщика Натана испепеляющим взглядом. Но тот и не шелохнулся. Только зажмурился и обнял покрепче свою банку с миллионом крейцеров. Он страдал не зря и теперь возможно его денежное дерево принесёт свой первый и самый ценный плод — новую семейную пару под радужным небом Фарбштайна. Как он там недавно думал? Брак старая тактика выживания человечества? Он выжил. Вопреки всему. Обычный трусливый маленький человек…