Дочь коменданта, или большая любовь Картохи

Любить людей обычно сложно И совершенно невозможно Понять своё предназначение Когда идут все по течению Вместо эпиграфа Старший лейтенант Август Лангоур боязливо гарцевал по коридорам комендатуры. Всё начальство теперь было на месте. Отпуска у всех кончились, а после ЧП, генерал-майор Эрнст Хоннкер решил устроить выволочку с полит-информацией всем и вся. За окном кончилась гроза всяких там эпохальных неурядиц и теперь была острая свежесть, в которой нужно было задохнуться, ну или расставлять точки и умлауты над буквами в приказах. Из столицы пришла директива. Комендант, не читая, бросил в мусорное ведро, вывезя коронное: «Если что-то срочное — пришлют ещё! Бумага от начальства должна отлежаться на дне ведёрка!» Если бы он знал что часто его же подчинённые действуют сообразно его логике, ну да ладно… Главным было общее принципиальное непокорное возбуждение. Словно мятежные легионы Цезаря Августа на Рейне после смерти императора, но не это заставляло Августа Лангоура опасаться. То что гарнизоны Остхалии и Гельбштайнии всегда были Райхофилами не удивляло, да и, то что Касперофильский центр спускал эти милые шалости с рук гарнизонным генералам с периферии, тоже. В той же Ламбертии по слухам генерал-губернатор на пару с принц-гетманов вообще всё ещё поминали добрым словом Изабеллу Мальдийскую — бабку Каспера Эспера, ну да не суть. Пугало другое — поведение адъютанта Адольфины Хоннкер. «Чем меньше девушку мы любим, тем потом лучше ночью спим…» — так вроде написал какой-то Рутенский классик, вот только у Августа вышло с точностью до наоборот: После ЧП адъютант Его Презрительства похолодела, почище стереотипа о образе Ледяного Летуна. То есть, если проще — она полностью прекратила свои поползновения в сторону позиций секретаря коменданта, т.е самого Августа. Никаких тебе больше вздохов над ухом, томных взглядом и постоянной опасности быть схваченным за какую-нибудь часть тела, здоровенной рукой двухметровой великанши с грустными голодными глазами. Всё это куда-то исчезло, оставив место только сухому официозу и математической расчётливой субординации. Август закономерно потерял сон и был вынужден перебраться в постель к супруге. Так было спокойнее. Нет, он никогда не метался в выборе и не соблазнялся. Человек, который давно решил, не имеет права на такую роскошь как выбор, но это было так непривычно. Условно — раньше Лангоур с Хоннкер играли в зайца с волчицей. Этакая развесёлая захватывающая игра на весь рабочий день с «нечаянными» столкновениями в коридорах, прикосновениями руками об папки с документами и так далее. Теперь было ощущение что игра кончилась. Но кто выиграл, а кто проиграл? Августу было важно знать! Это был принципиальный вопрос! Потому что если Адольфина обиделась-обозлилась и теперь картинно его игнорирует — это опаснее, чем, если бы она заперлась с ним в кабинете коменданта. В том случае можно было бы хотя бы звать на помощь и драться, а сейчас? Сейчас, если Август нажил себе у престола коменданта такого сильного врага — стоит тоже расставить все точки и умлауты над буквами в их натянувшихся отношениях. Иначе — катастрофа. Штабисты не зайцы и не волки, а имперские орлы. То есть двуглавые, многокрылые и с таким числом лап, что в них отлично поместится и сам Август и его карьера в армии. Думая об этом, старший лейтенант Лангоур сам не заметил, как столкнулся лоб-в-лоб с Адольфиной. Та была задумчиво хмурой и ни капли не смутилась этой случайной встречей их тел, даже сцапать в «ненамеренные» объятья не попыталась. Просто сказала: — Простите, герр Лангоур, — и была такова. Нет. С этим нужно было что-то делать. Констанция констатировала у себя ожог первой степени и терпеливо вгрызалась в еловую веточку, пока Юля с Сашей намазывали ей плечи и спину сметаной. Саша правда больше пальцы облизывала и банку зачищала, но то терпимо. А вот мировую кожную несправедливость было трудно терпеть! Как читатели помнят — Картоха самая крупная из Дурацкого Патруля, слегка курносая, сероглазая девочка, совершенно без комплексов на счёт внешности и веса. Вот совсем! Честно-пречестно! Тогда в чём же проблема? А вот! Грозово-дождливая неделя пролетела незаметно, как и половина Июля, который разогнавшись до неприличия, ещё и солнце врубил на полную мощность! Вода в Егерском Озере стала как какао в кадетском столовой — тепловатой и приятной, так что всё возможное время, пока дрых старик Плевака обитатели Неглавного Парка проводили там. На открытой местности, где нет тенька, в более открытой одежде чем обычно. Соответственно: солнце, плюс дети, равно — загар. И если Саша просто из светленькой, превращалась в шоколадную, соответствуя статусу представительницы племён диких Саш, Юля вообще не загорала, ибо аристократический цвет кожи и наличие крема от загара, плюс умеренность в пребывании на солнце, то вот Картоха просто обгорала. Как выражалась Саша — жарилась на солнце. Что было просто жутко обидно! Да, она сама была балбеской и пренебрегала кремом, а ещё так любила плавать и играть с Сашей в воде, что забывала обо всём на свете, чем небесное светило бессовестно пользовалось. Но сердцу и солнцу ведь не прикажешь! За это, как известно, приходится платить. И очень дорого — остатками девичьей красоты. Думая об этом Констанция всхлипывала. Всё-таки она была в маму, чья кожа, кажется и от простой лампочки могла покраснеть и облупиться. А вот отец с Криспом ходили себе спокойно с «офицерским» загаром, ладные-шоколадные и это, пожалуй было самым обидным! — Терпи, вождь-краснокожих, Чунга-чангой будешь… — хлопнула Картохе на щеку целую ложку сметаны Саша. И как ни странно её совсем не хотелось придушить. Она же утешить хотела. Белый шрам от собачьих зубов на загорелой руке отлично показывал что подруга знает что такое боль и унизительное лечение. Боль не только телесная и душевная. Ведь в глубине души, Картоха старалась надеяться, что Саша всё-таки девочка, и какие-то представления о красоте имеет. Стало быть и о шраме переживает, ведь да? Да грюнит там плавал! Саша, кажется, сейчас переживала только о том чтобы сметана не кончилась раньше, чем она наестся. И на пляже ей было плевать на вид своей мальчуковой фигуры, худобу, что там говорить про шрамы? Наоборот! Все от мала до велика подходили спрашивали: — А это больно, когда собака кусает? — Конечно, Саня чуть не заплакала, — спокойно отвечала Саша, намекая, что это «чуть», рубикон между её девичьей и кадетской натурой. Ведь будущие офицеры не плачут. А вот Картохе последнее время по-странному очень хотелось, ведь за грозовую пору она на нервах опять набрала пару килограмм и теперь намеревалась поубивать всех родственников, которые об этом знали. Благо подруги пока были заняты другими мыслями, ведь кроме того что Картоха опять зажарилась, что называется — «жила-была девочка, сама виновато», у них был ещё один вызов — конфликт с Плевакским дозором. То что мальчишки были злопамятными было пострашнее внимательности девчонок. Дело было так: — Нахрен с пляжа! — очень ультимативно начал разговор сегодня Каспер Хлор, который в соломенной широкополой шляпе, переделанной под треуголку выглядел как придурок, каким собственно и являлся. Однако солидности ему придавала свита из Эспера Рота, вооружённого табличкой «За буйки не заплывать». Обращался он точно к Дурацкому Патрулю, ведь рядом с их песочной цитаделью больше никого и не было — все убежали к Маршалу, который сегодня на ходулях ходил по воде и пел странную песню про Опоссума Андрея, который с причала рыбачил. — Это ты нам, мальчик? — тут же побагровела, уже порядком обгоревшая, но ещё не заметившая этого, Констанция. — Вам-вам! — подтвердил Эспер, чьи глаза закрывал козырёк плоской кепки-аэродрома, так что ему было не страшно грубить. Каспер же, выждав пока подруги отговорят Картоху от немедленного смертоубийства, пояснил: — Вы нарушили наш договор о ненападении и проникли на базу дозора! Поэтому убирайтесь с нашего Озера к такой-то матери, на лёгком катере… — Грубиян! — пискнула Юля, хмурясь и, явно раздумывая не показать ли ей свою тёмную сторону этим гадам. Непоказать. Ведь Саша тут же испортила всю малину, моментально признав вину: — Так это когда было-то? Уж недели две прошло! Ну нарушили и нарушили, чего бухтеть-то? У Констанции нехорошо задёргался глаз. Если бы они сейчас сыграли в «дурочек», мол — не помним никакого нарушения, мальчикам бы пришлось отвалить. А так вопрос был принципиальный и не только. Если бы Юля узнала зачем они лазали на холм дозора, не поздоровалась бы уже им с Сашей. — Девять дней. ЧП было девять дней назад, — уточнил дотошный Эспер, которого Констанция была готова придушить за точность воспоминаний. — Как вы могли! — как будто прочитав мысли Картохи, вскричала Юля, — Мы же с Каспером обещали что не будем нарушать границы… — Угу-ага, вот только похоже надо было договариваться со всеми, а не только с тобой! — хмыкнул Каспер, оправляя свою вечную жилетку на голое тело. Он тоже как ни странно не загорал сияя белоснежной кожей. То ли кремом мазался, то ли просто идиоты не загорают. Эспер же — наоборот, соответствуя прекрасной фамилии весь обгорел и сжимал своё оружие облупившимися красными пальцами. — Какие-то проблемы? — послышался голос от буйков, где тусовался Пиратский Патруль, готовый если что вписаться в любую делюгу, особенно Шкода. Саша с Картохой уже хотели позвать на помощь, но поникшая Юля одним своим взглядом остановила их. — Нет всё нормально! Мы просто болтаем… — доброжелательно помахал рукой Каспер и подошёл вплотную, нависая над Юлей своей долговязой тощей фигурой. — Я прошу прощения… — выдавила она, от чего подруги чуть сквозь землю от стыда не провалились. Их Лидер! Их лидер была вынуждена извиняться перед этими идиотскими мальчишками… — А поздно! — задрал нос Каспер и, указав на холм, где виднелась здоровая фигура Йонотана, который болтая ногами, сидел на краю обрыва и зашивал красный флаг с черепом и костями. Лидер дозорных пояснил: — Если вы сейчас не покинете нашу законную территорию, я дам сигнал — Йонотан поднимет флаг и с пляжа будут вынуждены уйти уже все… Где-то невдалеке Маршал допевал песенку про опоссума Андрея, резвилась детвора и купались девчонки из Пиратского Патруля… — Но это же нечестно! — яростно возмутилась Картоха с Сашей, но обе отлично понимали что жулили тут не только дозорные. — А по нашему холму, по нашей тайной базе ползать честно? — шмыгнул Эспер, выпятив нижнюю губу. — Да какая она тайная! Её всем видно… — рассердилась было Картоха, но быстро замолкла, потому что Юля всё ещё была Лидером, которая так-то никому не делегировала своих полномочий, что уж говорить о такой штуке как «дипломатическая неприкосновенность». — Мы думали у вас хватит ума извиниться за вторжение раньше, но сегодня наше терпение кончилось. — осклабился Каспер Хлор и шмыгнул, нахмурившись: — Уходите и знайте — теперь никакие извинения не помогут! Пока мы не вторгнемся на вашу базу ни о каком восстановлении договора не может быть и речи! О, это была стоящая угроза, из-за которой Саша с Картохой бы точно порвали дозорных как тузик грелку, вот только не было на то Юлиной воли. Она всё-таки выпустила наружу Дунке-Юлю и, гордо вздёрнув голову, холодно обронила: — Ну тогда ждём в гости! И мы сейчас уйдём, но не потому что вы сказали, а потому что уже накупались, а ещё Картоха обгорела, почище Эспера, да! Картоха, осознав степень поражения кожи и авторитета икнула, Саша заморгала, а Каспер с Эспером испуганно отпрянули. Вид у Юли был решительный и боевой, не смотри что простая девочка в школьном купальнике. Карие глаза сверкали нехорошими огоньками. Вороные мокрые волосы хлестнули в воздухе, это Гай Юля с достоинством покидала переговоры вместе со своим Дурацким Патрулём. — Я теперь вспомнила почему мы так называемся — потому что должны проучивать всяких дураков невоспитанных! — бросила она напоследок и скрылась в кустах. И вот теперь Картоха лежит на ящике из-под патронов под покровом Тайной Базы, подруги намазывают её сметаной, попутно думая что им теперь делать. Благо разбор полётов по возвращению не выдал Юле истинную цель нарушительниц договора с Дозорными. — Саня просто заблудилась в камышах у Егерского Озера, вот мы и вышли к холму, а там эти вредины-муредины, грубияны-дуремары! — выпалила Саша, стоило Юле уточнить, что они с Картохой пока она спала на базе, забыли у Егерского Озера. Неужели они купались без неё? Конечно нет! — И мы тогда тебе не рассказали, потому что была та ситуация с ЧП и всё презабыли, честно-честно! — вторила Констанция, которая так-то побаивалась напоминать лидеру о том странном дне, ибо Юлин синяк всё ещё не прошёл. Но она пропустила все эти слова мимо ушей и, разулыбавшись, объявила: — Понятненько! Ну ничего — мы их ещё проучим за хамство, а пока на повестке дня у нас кожа Картохи! После этого Констанции ничего не оставалось кроме как отдаться в руки правосудия. Тьфу, то есть в подружайские липкие сметанистые руки. Потому что мало быть прощённой за утаивание информации, надо ещё быть вылеченной и обеззагареной, чтобы быть боеготовой к любому вторжению. — Они не сунутся раньше чем проснётся Плевака, а как сунутся, так и усунутся — мы не оставляем следом. Они пол дня будут блуждать по Егерской зоне, прежде чем поймут что надо идти через болото. И точно не сегодня — война всегда начинается вдруг! — успокоила подруг Юля. И вот тут Сашу с Картохой по-настоящему мучила совесть. Из-за их дурацкого плана с раскрытием места базы Пиратскому Патрулю в обмен на сведения об убежище их маленького плотика у них теперь по сути была война с Плевакским Дозором. Юля так сама сказала! А ведь по сути Каспер и Ко, были не такими уж плохими ребятами. Стали бы девчата с плохими договор составлять? Тем более дозорные помогали всем в Неглавном Парке с распорядком дня Плеваки, не хулиганили, не мусорили, и вообще вели себя примерно. Все их уважали, пускай и считали странноватыми (не страннее Маршала, точно), но вот непруха — зацепились языками и понеслось. В комплексе с обгоранием кожи, набором веса и обострением комплексов этот конфликт был добивающим элементом. Так что Картохе пришлось так лежать и сгорая со стыда, терпеть как подруги мажут её кожу сметаной. То что они скоро догадаются о её весомом секрете не было никаких сомнений. А молчать о изменениях в внешнем виде друг друга они умели так, что лучше сразу расстрел. Адольфина Хоннкер с самого дня Освобождения была в растрёпанных чувствах. А после ЧП это чувство только усилилось. Не было никакой свободы. В ней самой. Она была категорически несвободна и уже так задолбалась в этих рамках, что хотелось рычать, или выть. Жало всё. И мундир, и воздух в комендатуре, и стены этого до чёртиков геометрически правильного типового Военного Городка, и Верлинская, слишком большая империя, и мир, чья справедливость давно была под вопросом. Да покоить старость отца-коменданта на чужбине, было куда приятнее чем выйти замуж по расчёту в столице, но что там о любви не шло и речи, что тут. Ей не только не повезло влюбиться в уже женатого офицера, но ещё и познакомиться с его семейством достаточно близко, чтобы ощутить лютое и стойкое омерзение от себя самой. Как она посмела покуситься на чужое счастье? Даже не так. Как она — дочь генерала, ветерана и героя войны, которая с самого детства получала всё что хочет, посмела позавидовать какой-то болезненно бледной лани, которая пожертвовала всем ради счастья? Что она, сама — Адольфина, готова была пожертвовать ради того чтобы быть счастливой? Быть свободной? Совсем недавно казалось что готова положить всё. Но после этого сразу пришло понимание что это разрушит нечто невинное, кристально чистое и милое её сердцу. Да. Она любила Августа Лангоура, той самой волчьей, или драконьей любовью собственницы, которой её своим примером научили родители. Но к счастью для всех, она ещё и полюбила его дочь. Сделать которую несчастной, было просто преступлением против человечества. Ей было бы стыдно признавать, что её сжирает стыд и желание всё закончить. И ей было стыдно. Так что по сути, она ничего не делала, когда неделя гроз окончилась, для того чтобы разобраться со всем этим на общем, не внутреннем уровне. Почему же тогда она избегала Августа, спросите вы? О, причина проста как тринадцать! У Адольфины банально сдало здоровье, и нет, не в том формате, что можно подумать. Просто когда слишком часто покушаешься на чьё-то счастье, можно затупить зубы. Что у Адольфины собственно во всех смыслах и получилось. Зубы болели ежедневно. Ежеминутно. Ежесекундно. И ничего не помогало. Личный доктор отца — герр Шприц не внушал никакого доверия. Он уже однажды поставил Адольфине такую чудо-пломбу на зуб, что перекосило всю челюсть и пришлось обращаться к хирургам. После этого её почтение отечественной медицины было низвергнуто и Адольфина стала поклонницей народных методов. Так что в свободное от работы время, а если точнее каждые пару минут — она поласкала рот спиртом, или другими содержащими жидкостями, чтобы унять боль. Соответственно, чтобы скрыть амбре, рот открывала пореже и предпочитала выветривать все ароматы прогулками по комендатуре, или работой с бумагами в запертом кабинете. Благо отец после орания на начальников всех отделов уже принял на грудь и теперь отдыхал. А Август пусть бегает по коридорам и дальше, наводя ужас на всех и вся. Адольфине теперь на это плевать! Потому что когда болят зубы, уже не до любви. Тут бы рассудок сохранить… Картоха рассудительно ковырялась в бифштексе, пытаясь не сойти с ума от очередного семейного ужина, который пока не превратился во всеобщий дурдом-ромашку, потому что отец был уставшим и, судя по тому как он отбил мясо на ужин, его было лучше не злить. Правда это правило распространялось только на детей… — Светило-убийца! Я думала помру на работе, благо выбила для всего отделения габардиновые шторы… — делилась своей ипохондричной жизнью мама, которая сегодня вернулась домой в защитном костюме. Если бы солнце знало какого о нём мнения главврач детского отделения Фарбштайнской больницы, оно бы очень расстроилось, или со стыда сгорело, почище Картохи. — Да, вы посмотрите как Констанциечка обгорела! — дежурно хором ужаснулись Кристина с Климентиной, после чего их шансы дожить до утра уменьшились до нуля. Мама посмотрела на Констанцию немигающим взглядом и уже было хотела закричать от ужаса, но тут она вспомнила что главврач детского отделения и супруга очень-уставшего-хирурга, так что только ограничилась обычным хватанием за сердце. Пытаться госпитализировать Картоху по поводу и без, было под запретом, потому что папа, судя по всему, хотел, чтобы хотя бы одна дочь была нормальной. — Я тоже пообгорела и что? — вступилась за младшую Кейт, которая сегодня похоже весь день выгуливала больную изолированную от Фарбштайна малышню. Загар явно ей пошёл на пользу. Мозги на место встали. Констанция с благодарностью посмотрела на внезапную защитницу, но было уже поздно. — Ты почти взрослая и у тебя здоровый рабочий загар! — хмыкнула Кристина, которая как уже практикующий врач-ухо-горло-зад не могла не коснуться темы возраста. А Климентина, студентка-фигова, ещё и противно добавила: — А Констанциечка ещё маленькая, и не понимает сколько времени можно проводить на солнце! И что лучше не одеваться в чёрное… — Ох, Янеш Милостивый… — просипела мама и накапала себе каплей от нервов. Отец, спокойно поглощая бифштекс, пока что, терпел начавшийся гвалт. Ключевое слово — пока что. Картохе нужно было только продержаться до его слова в молчании, чтобы не попасть под раздачу. Но как же это было трудно! — Это всё глупости, что тёмные оттенки и синий стройнит! Всё равно если носить такое летом скорее употеешь, что тоже не способствует похуданию, это я как врач говорю… — сверкала глазами заботливой старшей Кристина, которую теперь хотелось замочить каким-нибудь изощрённым образом. Растворить в кислоте там. Но, только после Климентины, конечно. Ведь та совсем берегов не видела. — И если уж набрала вес, то чем бегать непойми-где, можно было бы заняться спортом. Поплавать к примеру, а не просто купаться в солнечных лучах… — Купаться? Где? — запаниковала мама, которая была главной антикупальщицей в водоёмах в королевстве, потому что имела доступ к статистике сколько народу тонет за лето в одной только Остхалии. — На солнце… — тут же бросилась её успокаивать Кейт, которая сегодня была странно заботливой и не сводила глаз с Криспа. Тот был непривычно молчалив, не вмешивался в семейный балаган, хотя обычно был главным заводилой, и только мечтательно вздыхал, глядя сквозь фигуру отца, на чьём лбе выступили спасительные морщинки раздражения. — Да хоть где! Кони нужна диета, чтобы перестать комплексовать и расстраиваться! — припечатал Кристина, а Климентина только поддакнула: — А то она забывает обо всём на свете и вот — на солнце обгорает! А это опасно! Может быть солнечный удар или ожог второй степени… — Удар? Ожог? — повторила мама и приготовилась падать в классический ипохондричный обморок. Тут уж у Констанции нервы не выдержали. Старшие сёстры и капитальная разница в возрасте в десять и пятнадцать лет и так её дико угнетали, так ещё и это безапелляционная уверенность, что они знают как ей лучше… — Ну всё! Вы меня обидели! Сами вы комплексуете! А на мне только отыгрываетесь! — вспылила Картоха и пока не вмешался отец щёлкнула самым обидным секретным оружием: — Лучше бы женихов искали, чем меня мучить! Я-то ещё маленькая, а вам здоровым кобылам пора браться за ум, а то злых бывших всё больше, а часики-то тикают… — выдавила она и таки дождалась спасительного отцовского покашливания. Все тут же замерли кто в чём был. Крисп к примеру в чашке кофе своими усами. Но суть была не в этом. Когда отец открывал рот, уже никакая мама, или покрасневшие Крис с Климой не могли Констанции и слова сказать, что уж говорить про Кейт, которая сидя напротив, только больно пнула ногой. У неё-то с парнями проблем не было! — Мы все устали после рабочего дня… — начал речь с традиционной примирительной констатации Папа-Константин, а потом уже жёстче продолжил: — Так что давайте не будем портить друг другу настроение. Дочери — прошу, помиритесь пока не поздно. Нам завтра за этим же столом завтракать, давайте не будем прибавлять дежурной работы по оттиранию вас с столещницы… «Завтракать? Не всем!» — было мстительно подумала Констанция, но поспешила слушаться. Потому что отца лучше было не испытывать на отцовость. Он давал им пособачиться и не затыкал сразу, потому что был грамотным психологом и понимал, что если сёстры не выпустят пар, они потом могут наломать дров на работе. Но так же отец был опытным семейным политиком. И если в воспитании младших мама ему полностью доверяла, то вот при взаимодействии с старшими он применял уже авторские методы, в которых была несравненная логика. Ведь все и вправду устали. Задолбались там. У кого-то работа, у кого-то практика по учёбе, кто-то просто весь день гулял. В Неглавном Парке, или во дворе Госпиталя — неважно. Главное — они были одной уставшей семьёй военных врачей за одним столом, которой был нужен отдых, а не маленькая гражданская война, противных угнетательниц, с младшими каникулярными массами. Последних отец не давал обижать никогда. Потому что знал что чисто математически, такая разница в возрасте детей их с мамой вина и решение, с которым им жить, пока те не остепенятся. А в случае с Картохой, у которой были проблемы с любовями это будет ох как нескоро… Расходились из-за стола молча. Все перед всеми извинились, что называется — и хорошо. Мама, контрольно осмотрев Констнанцию, успокоилась, обняла и ушла спать. Иногда Картоха даже радовалась что кроме неё у мамочки на шее ещё под сто больных детей, которых нужно было опекать, иначе бы вся эта любовь и забота лавиной обвалилась бы на неё же. А так — и волки сыты, и волчата целы, хотя и покусались. Кристина с Климентиной, обиженно задрав головы, оскорблённые в лучших чувствах, свалили на свою половину дома, игнорируя виноватый взгляд Констанции. Та не то что переборщила, но ударила в больное место. А что они хотели? Врачебная династия — зуб-за-зуб, укол-за-укол и клистир с перцем… Кейт собрала посуду и ушла на кухню — сегодня была её очередь прибираться. И она, как самая правильная, разумеется с гордостью пошла выполнять задание. Явно радуясь что оттирать от стола максимум придётся слюну гневных старших… За столом остались только отец с Криспом. Констанция застыла в темноте коридора, желая подслушать хотя бы кусочек их разговора. Да, это было не очень честно, но, что, она виновата, что переживала за замечтавшегося брата, больше чем за противных сестрёнок с их ранимым самолюбием. Этому есть отдельная причина, о которой позже, а пока навострим ушки вместе с Картохой. — Как работа? — привычно начал разговор отец, который в свои пятьдесят кроме оригинальных установок, имел и вполне классичные. — Хорошо… — только обронил Крисп и тут же поправился, понимая что это неудовлетворительное объяснение его примерного поведения за столом: — Куча пациентов из офицериата. Фестиваль Освобождения ударил по зубам… — Даже так? — усмехнулся отец, — Устал? — Да не то чтобы… — пожал плечами Крисп. Иногда Констанции казалось что старший брат с отцом могут общаться только односложными предложениями, или вообще междометиями. И где мама с сёстрами устраивали тирады с руладами, им — мужчинам хватало одного движения щеки, или века, чтобы понять чуть больше чем всё. — Случай смешной просто. Поучительный… — наконец сорвался на конкретику Крисп и, по одному движению отца, всё поняв, тут же без завираний рассказал: — Да приходила дочка коменданта. Интересная женщина. Вроде уже не ребёнок, а зубы лечить боится. Пришлось повозится… — И как? — сорвался на очень редкую весёлость отец, у которого были очень сложные отношения с герром Шприцем — личным врачом комендантской семьи. — Поговорил, убедил, полечил. Записал на ещё один приём, — совсем просто отчеканил Крисп и тут Картоха занервничала. В тоне брата была какая-то подозрительная, очень обидная нежность, которую он обычно допускал только в отношении младшей сестры. — Молоток. — только припечатал отец и вдруг, абсолютно нетипично и внезапно пошутил: — Жениться тебе пора. Мечтать это хорошо, но у специалиста должна быть ширма от всех этих чувств… — Да ну тебя… — только отмахнулся Крисп и они оба звонко рассмеялись, как пожалуй не смеялись никогда. Собственно отец только Криспу позволял такие словечки и ответы. Как-никак первенец и вообще. Соответственно хором они смеялись только с ним. А вот Картохе было совсем не до смеху! Это что это происходит? Её не только обижают сёстры, скоро будут замалчивать до смерти подруги, но ещё и дочка коменданта — эта громадина в сердце Криспу запала? Да чтоб вы знали Констанция куда больше её зубных боялась и так умела в кресле драться, что бригадой не справишься, рот не откроешь, зуб не вылечишь, следующую боязливую пациентку не запустишь! Ну почему жизнь была такой несправедливой? Почему она была младшей? Зачем она врала Юле? Зачем она набрала вес, обгорела и нагрубила сёстрам? Почему она не могла как мама, просто грохнуться в обморок от переизбытка чувств, а теперь была вынуждена идти в комнату и страдать по всему этому? Благо ужин был слишком вкусный и настрадаться всласть не получилось — она уснула раньше, чем стало больно до слёз. За стеной зубами стучали противная Кристина с Климентиной, у которых, у каждой уже был длинный список разбитых офицеров-сердечников. На втором этаже спокойно спала мама. Кейт прибиралась на кухне и слушала по радио новости, а в столовой сидели отец с Криспом, общаясь одними только взглядами. Понимая друг друга с полу жеста… Адольфина очень долго укладывала отца спать. Сперва он рассказывал старые армейские байки и то как на войне два раза видел спину императора Райха Синего. Потом много капризничал и ругался на правительство, потом просил выпить и закурить, потом требовал женщин и развлечений. Кончилось всё тем что он улёгся на коврике у двери и захрапел. Адольфина перенесла его в кровать и, выдохнув, поклялась что завтра перестреляет все запасы дорогого коньяка и выпивки в комендатуре и дома. Чтобы отцу было так же обидно до скрипа в зубах. А вот у неё зубы больше не болели и это было просто чудо! Впервые за пару недель она ощутила себя спокойной как слон. И плевать, что по сути она, в свои почти тридцать лет, была нянькой великовозрастному папаше, которого мать бросила на произвол судьбы на чужбине, так и не оформив нормально развод, из-за титулов и прочего. Адольфина прощала матери всё, как и отцу. Хоть рога, хоть хвост с копытами. Но то она и была младшей дочерью, чтобы покоить старость отца и не выходить замуж раньше старших. Ведь да? Падающая звезда! Адольфина, ложась в кровать, загадала желание, чтобы следующий приём у доктора Аффенмана был таким же романтичным. Она впервые чувствовала что кому-то по-настоящему верит и доверяет. Ни хухры-мухры, а свою жизнь! Свои волчьи зубы! Смешно было вспоминать, как она дрожала в кресле, как длиннющий, гибкий, словно резиновый утёнок — зубной врач, с прекрасным историческим именем Крисп, настраивал аппаратуру. Как отдирал её руки от рта, потом от кобуры с табельным, как успокаивал. Как говорил такие слова от которых голова шла кругом, сердце стучало, а рот сам открывался, зазывая внутрь руки целителя. О, как тот нежно прошёлся по зубам железным щупиком, словно пианист по клавишам! А какой он поставил укол? Было совсем не больно! А как он лечил! Как приговаривал… — Всё хорошо! Хорошо! Умница! Ну вот видите… — что-то вроде этого. Виртуоз и психолог он за раз вылечил ей сразу четыре самых болючих зуба, облегчив страдания и обнадёжив, что рвать ничего не придётся, хотя рвать надо было, но другое. Как Адольфина этому обрадовалась! Да было немного больно и травматично. Но отчего-то вспомнилось детство и как отцовский старый адъютант Жак — упокой Янеш его душу, тоже водил её к зубному врачу. А она совсем не боялась, её хвалили только за то что она мужественно переносит тяготы и лишения лечения и было так хорошо и правильно. Ведь часто именно этого не хватает взрослым людям — чтобы их хвалили за какие-то самые простые вещи! А в руках доктора Аффенмана удалось обдумать и многие другие вещи. Ведь пока тебе сверлят зубы и ласково приговаривают всякие прелести, можно, чтобы отвлечься проработать личный состав нервных клеток головного мозга. Ибо мало вылечить больные зубы — надо ещё подлатать больную душу, а здесь внезапно открылся спасительный канал для отступления. Нет. Она не влюбилась в доктора Криспа с первого взгляда. Просто, она в кой-то веки позволили себе посмотреть на кого-то ещё, кроме одного секретаря, как на мужчину и не прогадала. Тот кто выручает в одном, может спасти во многом. Ведь почему она так яростно боролась за Августа? Почему терпела боль от отказов и унижения от игнорирования? Зачем ей была эта невольничья борьба? А вот зачем — во всём был виноват отец! Да! Всё! Во всём виноват отец! Да не очень по-взрослому. Но в руках по-настоящему ласкового-нежного мужчины с заботливыми руками и аккуратными пальцами, она дала волю давно зревшему мятежу. Потому что, да — она сама выбрала стать Золушкой при этом короле коньяка и воплей на подчинённых, но вот в кого влюбляться — не сама! Вот! Это всё он! Зачем ей был Август, если здраво рассудить? Из-за отца. Тот всегда искал настоящую семью, где бы его не бросили. Но обычно находил дно бутылки. Ему повезло — он выбрал Лангоура в секретари и чуть ли не сыновья, а Адольфина подсознательно поняв всё это, вместо злобной ревности (ещё чего, ревновать ветерана-алкоголика к женатому трезвеннику) влюбилась поневоле и стала бороться, как дура! Думала, идиотка, что если женится, тьфу, то есть выйдет за него замуж, то отец станет краше, счастливей и вообще — наконец-то обретёт покой. Найдёт настоящую семью. И она сама тоже, соответственно. Да-да-да! Всё очень логично и правильно! То есть неправильно, но не суть. И не суйте свой нос в размышления слегка пьяненькой девушки, которой два часа сверлили и лечили зубы, а потом остаток дня надо было отходить от заморозки в компании пьяного мятежного отца-командира! План же был прост как тринадцать — обзавестись семьёй, отцепиться от отца, переложить часть ответственности за него на мужа, самой нарожать отцу внуков, чтобы тот перестал пить и сквернословить, а потом чтобы отец спокойно умер в окружении правнуков, счастливый как суслик, ведь исполнилась его самая заветная, после канонизации Райха Синего — мечта! Чёрт! А почему в её голове всё крутилось вокруг отца? Из-за матери, которая их бросила? Потому что Адольфина не хочет быть похожей на мать и поэтому приходится идти в ногу с отцом? Как уже выше говорилось — Адольфина ощущала себя абсолютно несвободной. И только в путах из стоматологического кресла, в плену рук доктора Аффенмана она смогла ощутить хотя бы капельку облегчения. Ведь всё было так непросто. Бросать гоняться за Августом, рвать с ним окончательно, даже в фантазиях. Прекращать гипер-опекать отца, идти своей дорогой. Дорогой на следующий приём к зубному. — Вылечу зубы, вылечу и душу… — пробормотала Адольфина, прежде чем провалиться в буйный беспокойный мир сновидений дочери коменданта Фарбштайна, которой может сниться всё что угодно — от проверки из центра, до восстания зубных техников… Под жарким июльским солнцем лесничья сторожка Неглавного Парка казалась игрушечным домиком, для маленьких гномиков. Правда вместо гномиков там обитали егеря-ветераны Адамовой войны, но для истории это имеет опосредованное значение. Главным сейчас было вот что — Плевакский Дозор сделал свой ход и пришёл на поклон к старику Ленцу за сведениями. — Дети мои, у нас с Дурацким Патрулём договор, это раз. А два — мы и сами не знаем где они прячутся. Второй год болото прочёсываем… — очень занудным тоном подытожил свой длиннющий скучный рассказ про то как плохо воевать друг с другом заявил глава-егерей, вытирая жёлтые сплюшки с краешков подслеповатых глаз, рукавом старорежимного мундира. — Жаль. Ведь они нарушили наш уговор и теперь у нас с ними тёрки-морки… — хмыкнул Каспер и, поблагодарив, поспешил уводить своих друзей отсюда подальше. Ведь старик Ленц был не только занудным, но и прилипучим. Стоило ему найти уши, на которые можно сесть, он не слезал пока не отвалятся вместе с головой чучела, которое уставшие от рассказов про гарнизонную службу дети оставляли вместо себя и шли гулять. Вот казалось бы — мог старик Ленц рассказывать про войну и то как получил свои награды, которые носил! Но не рассказывал. Почему-то. Забыл наверное всё. Или просто боялся, что если будет рассказывать детям про войну занудно у тех к ней выработается тяжкое отвращение к ней, что для детей военных, на перспективу — будущих солдат, не очень-то и хорошо. — А мы точно туда идём? — поинтересовался, у шагающего вперед с контурными картами Йонотана, Эспер. — А не плевать ли? Земля-то круглая! — авторитетно заметил тот и добавил: — А может зря мы это затеяли, с поиском их базы? — Это ещё почему? — вспылил долговязый Каспер, у которого после неудачных переговоров с союзниками стариками-лесовчиками упало настроение. — Это слишком расточительно для нашей ресурсной базы и личного состава! Рассеивание по местности им на руку… — пожал широкими плечами Йонотан и поправил невидимые очки. — Хватит цитировать умные книги! Это не делает тебя умнее! — цыкнул Эспер, но малодушно добавил: — Хотя я согласен. Можно было и по другому договориться. А то пришлось Питски Гельберга просить за Плевакой присмотреть и Пиратский Патруль ещё впутывать… — Они кстати нам их тоже не сдали… — вставил загорелый Йонотан. Отчего бледный Каспер, ещё больше побелев, вспылил: — Хочешь сказать что я виноват? Да ты что совсем что ли? — Я просто высказал мнение. Консенсус патрум, всё такое… — вжал голову в плечи Йонотан и остановившись поймал своим животом следующих за ним товарищей. Которые утонув в мягкости пиджака товарища, однако не стали добрее. — Хватит умных слов! У меня от них голова болит… — взвыл Эспер — вечный двоечник. — Мнение ваше, я вам сейчас расскажу! — угрожающе вытянулся струной Каспер и тут завороженно уставился на стремящееся на них колесо от грузовика, которое двигалось само собой. — Ложись! — послышался до боли знакомый вопль и через секунду Дозор уже валялся на земле, а упавшее от столкновение с ними колесо рождало на свет двух мелких девчонок. — Сюз, маму твою по радио передавали… — выругался сержантский сынок Эспер Рот и тут же испуганно добавил: — И Базя здесь? Вы чего? Опять сбежали из дома? — Ага! — закивали как идиотки девочки. Бейзел авторитетно добавила: — А за нами ещё медведи гонятся! — Какие медведи? — испугался Йонотан, прикрываясь пачкой контурных карт. — Обычные медведи! — хмыкнула Сюзи и, поставив колесо на попа, залезла с Базей внутрь, да как взаржала: — Медведи! Но только ёжики! После этого колесо вновь пришло в движение и понеслось дальше — сносить всё на своём пути, оставив мальчиков в слегка двусмысленном положении. — Паразитка! Напугала! — хрипел вслед Сюз Эспер, который приходился ей соседом и часто бывал ею же бит тряпками мокрыми. — И нет никаких медведей! — спешил ободрять товарищей Каспер. — А может на базу вернёмся? — сглотнул Йонотан и как ни странно здесь Плевакский Дозор пришёл к единому знаменателю. — Хватит на сегодня… — поправил свою соломенную треуголку Каспер и поспешил в ту сторону где ветер. Где их законная территория — Егерское озеро. Уже у Пушки Густава Картоха поняла, что сегодня не её день. И нет. Дело было не в довольной как кошка, сожравшая в чулане всю сметану, Седрике Регелюн, которая, стоя на КПП вертела в руках букетик колокольчиков. Дело было в Саше с Юлей. Которые активно делали вид что ничего не замечают в ней такого-нетакого. Вообще это одна из прекрасных черт дружбы — когда надо тебя поддержат, а когда не надо, не тронут. Чтобы избежать взрыва, смертоубийства и прочего. Вот только у Саши с Юлей это получалось слишком нарочито заботливо и незамутнённо. Они-то и дело оговаривались, замолкали и по долгу оправдывались, что не хотели сказать так «весомо», или «плотно» и прочие подозрительно-презрительные синонимы. Да! — А как у тебя дела дома? — на пути на базу поинтересовалась Юля, чьи лидерские глазки сегодня бегали так, что хоть в марафонцы записывай. — Ярость прошла, все обиды забыты. Трое в реанимации, а двое побиты… — мрачно пошутила Картоха. Она сегодня оделась во всё чёрное и не предполагала что коллективный девичий разум породит такое сочетание. Ведь и Саша с Юлей оделись совсем не как обычно, а более мрачно и просто. Тут уж не скажешь что «девочка-девочка». Почему-то вспомнилась лягушачья спец-операция праведной-злокозненной-мести. Вот только тогда они реально боролись с врагом. Генриэтта тогда ещё была гадиной. И причины борьбы были самые благородные — защитить лидера. А теперь что? Из-за обмана, по сути — подлости Саши с Картохой, теперь им приходилось воевать с вчерашними бестолковыми союзниками. И пахло это плохо. Историей с противопехотной миной к примеру… — Что-то случилось? — дрожащим жалостливым голосом поинтересовалась Юля и было попыталась обнять Картоху, но тут же одёрнула руку. Мол чтоб не нарушать личное пространство. Как же это было противно — ну не было у Картохи никаких комплексов! Обнимайте сколько хотите! Она не прокажённая! У неё просто плохое настроение из-за, ах да… — Мой брат идиот! — искренне улыбнулась Констанция, которая никак не могла простить Криспу того весёлого мечтательного смеха. — О! — протянули Юля с Сашей хором. У первой братьев не было. У второй было слишком много — но все младшие. Было бесполезно ждать понимания, однако хоть в юмор свести получилось. — Давай! Расскажи Сане какие зубные плохие! — загорелась Саша, за что её захотелось тут же заобнимать, но тут Констанция вспомнила, что подружки сверх-деликатно избегают любых обнаружающих её проблемы тем, так что сдержалась. — Да вообще! Усы мерзкие, руки длиннющие и сюсюкает постоянно! — выговорилась Констанция и, наконец-то подняв глаза на солнце, таки звонко засмеялась. Ну обгорела она вчера и что? Ну нагрубила? И что? Ну брат дурак — и что теперь умереть? Когда есть такие подруги — низачто! И вот они шли по тропинкам Неглавного Парка и обсуждали, что кому не нравится в зубных. Саша заявила что вообще ничего, но вот держать кого-то из братьев в кресле врача и открывать рот — та ещё проблема, а уколы она презирает, ибо лучше боль, чем лишние деньги за анестезию. Юля же, как храбрый лидер, однако созналась, что всегда боялась вырывать зубы и очень надеется, что раз она их хорошо чистит, то ей в будущем не придётся удалять зубы мудрости. — А вдруг я тогда стану глупой и вы перестанете со мной дружить? — шмыгнула она. — Не перестанем! Саня, тогда ещё поглупеет чтобы ты не комплексовала! — обнадёжила Саша, на что Констанция ехидно вставила: — А что можно ещё больше? — Не надо так говорить! Саша умная! — возмутилась Юля и они вновь хором засмеялись. Ведь как можно не смеяться с такой подругой-солнцем, под таким жарким белым солнцем? А если встретились с союзниками? — Про вас Каспер спрашивал! Я его послала к Грюнтской матери! — похвасталась Шкода, — Пираты своих не сдают! — Ага! — обрадовался Дурацкий Патруль, однако у Саши с Картохой под ложечкой засосало. — А правда что сейчас вместо них на Плевакском холме Питски Гельберг сидит? — уточнила свежую информацию из секретных источников Юля. — Правда! Он же кузен Йонотана, который очень умненький… — тихонечко вставила Ада. — Уже не сидит! — хмыкнула флегматично Смоллет и, заметив всеобщее недоумение, пояснила: — Он оттуда свалился в воду. Вернее его кое-кто туда свалил… Все взгляды тут же ожидаемо устремились на Шкоду. Которая уж очень много говорила про Питски последнее время, особенно после его освобождения из копытников и обрития под нуль. — Чего? Я его просто хотела подтолкнуть! — обиделась Илса. — Так вот почему он хромает… — догадалась Саша, видевшая Гельберга в доме прапорщиков. И все опять засмеялись. Не потому что, кому-то больно было из мальчишек — вы не подумайте. Просто для незамутнённых девочек иногда нормально похохотать как ненормальным. Особенно когда намечается новая войнушка, где не Триумвират, так хоть Дуэт Патрулей может выступить! Или не может… — Кто с нас с чем-зачем, тот от того и того! — важно объяснила позицию Патруля по вторжению на их базу Юля и тут выяснилось… — Ясно-понятно! — усмехнулась Шкода и, вдруг зыркнув на Картоху из-под своих густых бровей, выдала: — Только вы тут как-то сами. Мы бы рады вписаться, но у нас с ними уговор по поводу нашего плота на озере, да Картоха? — Ага… — только выдавила Констанция, отчего Юля тут же к ней обернулась. — Ну вот. — подытожила Шкода и, подмигнув подругам, двинулась дальше по тропинке в другую сторону. — Покеда! Увидимся на исповеди… — Дойдите до Маршала по поводу вашей войны! Дозорные к нему уже ходили кстати… — холодно обронила Уши. — Чего это они? — удивилась Юля, глядя на Картоху с Сашей, которые повесили головы. — Прости, Лидер Юля… — первой, как серая кардиналин, решилась на честность Картоха, но её тут же подрезала Саша: — Гай Юля, это Саня во всём виновата! Это Саня всё придумала! Склонила Картоху и пробралась на базу Дозорных… — Так это правда, что вы специально? — ахнула Юля, испуганно отступая на шаг назад. — Ага… — хмуро выдала Картоха и, заткнув Саше рот рукой, добавила: — И они похоже Шкоде наговорили, что мы хотели их плот угнать… — И это правда? — голос Юли совсем упал. Рядом даже не было Генерала Гейна, чтобы она могла на него опереться. Так что она просто застыла на границе между кустом и тропинкой. — Пфафда! — вырвалась из лап Картохи Саша и бросилась рассказывать всю «правду», полностью беря вину на себя. Но тут уж нервы сдали у Картохи и она вмешалась. В итоге они, чуть не подравшись, наперебой рассказали две абсолютно непохожие истории про одно событие, вина в которой разнилась от автора, но последствия были одни и те же — гражданская война в Неглавном Парке между вчерашними борцами с копытниками. И если Дозорных было не жалко — все мальчишки дураки, то вот похолоданию с Пиратским Патрулём стоило расстроиться. Хотя Юлю куда больше расстроило другое — что ей ничего не сказали. Не объяснили. Не доверились. Своему лидеру… — Пошли к Маршалу… — наконец, когда история закончилась, а подружки чуть не поубивали друг друга за право взять всю вину на себя, выдавила Юля, отворачиваясь. — А прощение… — хором выдохнули готовые расплакаться Картоха с Сашей. — Победим Дозорных — будет прощение. Пролюбили тайну нашей базы — теперь защищайте её… — сурово отрезала Дунке-Юля и пошагала к Оазису Ангелов, где точно был Маршал. Подруги поплелись за ней, толкаясь, пинаясь, но однако обнадёженно перешёптываясь. Ведь они давно знали Юлю. Она бы их ни за что не бросила, даже после такого. Ведь Гай Юля их сразу простила, как подруг. Просто ещё и дала шанс ре-а-би-ли-ти-ро-ва-ть-ся как равноправным членам Дурацкого Патруля. На то и лидер. Их лидер. — Дозорные были, я этого не отрицаю. Но они самоликвидировались! — ответил со своего камня на животрепещущий вопрос Маршал и тут же чуть не получил камнем от Картохи, находившейся с утра в расстрёпанных чувствах. — Сдал нас да? Сдал нас? — завопила она, радуясь что есть хоть какой-то канал для выхода её злости на саму себя любимую. Да ещё такой хорошенький! Рыженький! Щербатый и совсем не обидчивый! — Чего? Куда сдал? Вы не макулатура, чтобы вас сдавать! — искренне не понял Маршал, но заметив что вопрос Картохи у всех девочек, считая Юлю, которая теперь похоже не знала кому доверять, тоже прыгнул с камня на берег. — Ой, да не придуривайся! — было начала Картоха, но тут же осеклась. Маршал стоял к ней нос к носу и чуть ли не обнюхивал как лисёнок. И ведь так понимающе смотрел! Ярко вспомнилось как он вытаскивал её из забора Главного Парка, во время той операции, когда он помогал им. Может и сейчас поможет? — Я не придуриваюсь. Я честно не понимаю что происходит. — по слогам произнёс Маршал, — Да, ко мне приходили Дозорные. Спрашивали про вас. Я сослался на правило Янеша о верности и тайне, да отослал их. Всё. — Ааааа, — протянули все подруги и тут к своему стыду вспомнили уроки по закону Янеша, где вообще-то очень чётко прописывалось, как и почему законопослушный благочестивый верлинец должен хранить чужие секреты. А ведь Маршал даже не знал где их база! — Что хоть у вас случилось! Объясните пожалуйста! И тут девочек прорвало вместе с слезами, подружайскими объятьями, извинениями и вечным вопросом — «Что делать?» Они ведь по сути собирались воевать с вчерашними братьями по оружию. Как было это решить? — Вот так. Поэтому мы пришли взять благословение на их полное истребление… — всхлипнула добрая-девочка Юля, которую однако всей этой ситуацией довели до нехорошего… — Хорошо что вы мне всё объяснили. Плохо что я ничего не понял… — ответил Маршал и уточнил: — То есть вы хотите чтобы я вас благословил дать по зубам Дозорникам? — Ага! — закивали девочки с надеждой в глазах. Да в прошлый раз Маршалу отец запретил. Но может этот запрет уже истёк, или Маршал нашёл какую-нибудь лазейку? — А давайте… — внезапно согласился Маршал. Патруль было приготовился к колоссальной конфетной цене, но вместо этого лисёнок выдал такой план, что даже Картоха открыла рот и загорелась в хорошем смысле этого слова. — И тогда может быть, впервые в жизни — они поймут, какие они идиоты! — закончил Маршал и прибавил: — А с Пиратским Патрулём я вас помирю, они меня послушают. Тайны ведь остались тайными? Ну вот и опоссум с ними! Девочки радостно загалдели благодарности и обещания исправиться. Картоха даже выдала снисходительное: — Хорошо, ты прощён за то что я тебя подозревала! И все опять засмеялись. Только в этот раз точно как настоящие подруги, которые не держат друг на друга зла и у которых нет никаких секретов друг от друга. Что уж говорить про прочие глупые деликатности, ибо Маршал угостил всех конфетами, не глядя на комплексы с весом, и вот тут история берёт неожиданный вираж, ибо Картоха так укусила конфетку что у неё выпала пломба, что значило, что все планы откладываются на завтра — а сегодня надо срочно в больницу! Ведь сколько бы Констанция не заявляла, что она самая нормальная в своей врачебной семье, но и она с дыркой в зубе ходить бы не согласилась. А вдруг кариес залезет и тогда придётся нервы крючками выдирать? Бррр! Адольфина сидела в коридоре у стоматологического кабинета и таяла как конфетка. Кто бы знал что ожидание исцеления — и есть самая большая человеческая свобода. Свобода выбора. На двери была табличка « зубной врач высшей категории Крисп Аффенман», а рядом примостилась какая-то странная крупная девочка в чёрном, которая смотрела на Хоннкер подозрительным взглядом и кого-то ей отдалённо напоминала. И где она могла видеть эту девочку-припевочку в синей панамке и тёмном платьице с сумочкой «йегермейстер»? Уж не рядом ли с домом Юлии Лангоур и не на празднике ли Освобождения? Ну конечно! Это была сестра Криспа Аффенмана — Констанция Аффенман! Ах, если бы Адольфина знала о её чувствах, ей бы тоже стало стыдно влюбляться в врача Аффенмана, как в штаб-секретаря Лангоура, но, поскольку, пока это тайна, она имеет полное право помечтать о благоприятном знакомстве без оправданий, что она просто пришла на приём, лечить зубы. И раз уж зашла речь про любовь, влюбляться, и Констанцию Аффенман, Автор внезапно вспомнил про название главы и таки решил вставить свои пять крейцеров. Потому что Картоха же не Саша, она всяких там Касперов Эсперов и Саш-Вторых почём зря любить не будет! Тут другой коленкор! Большая любовь Картохи, это не большая любовь Сани, она другая! Она больше! Хотя начиналось всё примерно так же. Картоху можно считать хоть пышкой, хоть крепышкой, но отказывать ей в сильных чувствах — преступление! Она вам не Уши Смоллет, чтобы постоянно ходить с постной миной! Она может и полоснуть! Карандашиком! Но её романтически-художественные похождения начались как и у многих девочек — с отца. И как его было не любить? Большого, даже огромного, но при этом мягкого как плюшевый медведь? Ведь отец никогда не позволял себе каких-то жестокостей, или гадостей по отношению к дочерям, ему этого на работе хватало. А каким он был врачом! Он столько раз мазал Картохины коленки зелёнкой, что она в какой-то момент даже забыла что это не их естественный цвет! Она росла неуклюжим младшим ребёнком в большой сумасшедшей опекающей семье врачей, где единственным островком безопасности и адекватности был отец. Которому хотелось подражать. И с которым хотелось проводить как можно больше времени. И вот когда Картоха поняла (не до конца) концепцию брака, конечно же её выбор ограничился отцом! Глядя на маму, Картоха отлично понимала что в честном поединке она её победит, а значит чисто по-верлинским женским законам всё честно! Вон Крис с Клим деруться за своих парней между собой, хотя разница в пять лет, и что? Картохе нельзя? Можно! Вернее всё-таки нельзя. Ведь со временем Картоха поняла что маму прибивать нечестно и вообще некрасиво, да и папа расстроится. Так что вся её любовь закономерно переключилась на Криспа. Который был не только свободен. Но и полностью отвечал её требованиям влюблённой юности — он не обращал на женщин никакого внимания. Он среди них жил. И в какие-то моменты сюсюкания у Картохи даже закрадывались сомнения, что Крисп тоже женщина, только усатая, вот. А что? По комплекции он был как мама. Как сёстры. А папа был похож на шкаф. Пока Картоха не вышла в большой мир — она вообще думала что все нормальные мужчины такие — два-на-два метра с большими руками, бородой и так далее. Заходившего в гости синеносого отца Брайана Маршала она за мужчину не считала. Ведь он священник. А это вообще третий пол, вернее даже потолок между человеком и Богом, вот. Кстати об этом. Прежде чем влюбиться в живого Каспера Эспера, у которого были по слухам жёны, которые постоянно куда-то умирали от счастья, Картоха полюбила всем сердцем Первого Императора Янеша. Ведь он был нормальным! Слышите? Нормальным! Да-да! Читая книгу Янеша и слушая проповеди отца Брайана, Констанция понимала что борьба с проблемами, а не бегание по кругу с воплями — это куда эффективнее. Что свобода требует мер и жертв, часто связанных с собственной самоотверженностью. Поэтому жесткие методы первого правителя её Родины, впоследствии — их же Бога, ей импонировали, в отличии от истерического подхода матери и сестёр, чьим гуманизмом можно было пытать в самых страшных тюрьмах гниющего Руана. Иногда Картохе казалось что отец очень похож на Янеша именно этим — умением терпеть всю эту свору испуганных, повешенных на него тонких и слабых людей, которых он должен спасти и довести не до белого каления, или истерики, а до свободы. Свободы быть собой. То чего она сама ещё не достигла, но ощущала жёсткую потребность в этом. И эта потребность вылилась в следующую любовь — детскую-кадетскую. И нет это был не Каспер Эспер. А признавшаяся в любви маленькая-заноза-козявка Саша Шильдкрёте! Цыплёнок, Одуванчик и Дура-невоспитанная — единственная из класса, которая её поняла и приняла такой какая она есть, со всеми достоинствами и недостатками. И пускай Картоха и ругалась на неё последними словами, объясняя что они обе девочки и не могут быть вместе, но в глубине души ей было крайне лестно, что этот человеческий лучик солнца свалился с турника именно на неё и поселился именно в её парте. Вот. Ну а дальше по классике — Каспер Эспер молодец, политик, лидер и борец. Когда ты растёшь в военной среде, иерархию вшивают под кожу, а субординацию запихивают в уши по локоть. И если уж любила сильного папу, сильного брата, сильного Бога и сильно-доставучую Сашу, то почему бы не полюбить самого сильного в мире Императора Миротворца? Который тоже похож на папу, кстати! А что? Такой же шкафчик, только с императорским титулом. Интересно как она в кортеж помещается и какого размера его кровать? А неважно! Потому что любовь к императору была чисто формальной и быстро выродилась в последовательную ироничную конъюнктуру, которую Картоха умело скрывала от всех. Ведь ей куда больше нравился по методам прошлый император — Райх Синий, которого почитал папка-Эрнст. В последнего они с Сашей не влюблялись до беспамятства, лишь потому что он был комендантом их города и роман с ним — низкорослым крикливым начальником, поставил бы их родителей в неудобное положение, как его подчинённых. И не ищите здесь логики. Маленькие девочки такого слова не знают, а действуют и любят руками, по повелению сердца. И вот мы дошли до самого вкусного и конфетного. До Маршала! Ведь если его отца Брайана Картоха за мужчину не считала, от слова совсем. То вот Маршала — который отлично стрелял, был спецом по уворачиванию от гранат и рукопашному бою в своей категории, казался ей очень даже мужественным лисёнком, который как в притче про лаконского мальчика, отлично бы поместился за пазуху. И щербатость, веснушчатость, долговязость и прочие внешние недостатки она почитала исключительно за достоинства. Поэтому спешила делиться с Маршалом своими чувствами как умеют верлинские девочки — при помощи портфеля. Ох, как она колошматила Маршала! А как он уворачивался! А как родителей вызывали в школе, а Картоху песочили на всех школьных советах! Какое это было время! Ну просто мечта! Но потом пришли новые задачи и приключения. Ведь появилась Юля. И тут Констанция ушла от Саши не так далеко. Ведь Лидер Юля ей полюбилась с первого взгляда, взгляда на висящую на ветке девочку, которая хочет спасти котёнка. Но по особенному. Картоха чувствовала за ней какую-то настоящую искреннюю детскую добрую силу, которую нигде никогда больше не видела. За ней хотелось следовать, с ней хотелось дружить. Возможно и сама Картоха излучала такую, иначе стала бы с ней дружить Саша, но она не парилась такими вопросами. Как и невозможностью абсолютной взрослой взаимности. Ведь к моменту знакомства, она в отличии от всех сверстников, как дочь врачей уже знала ТАКОЕ, что ужас и вообще непонятно как с этим жить, но Юля помогла справиться и с этим своей невинной незамутнённостью. С ней рядом Констанция чувствовала что ей тяга к гипер-насилию уменьшается, а омерзение к биологии с физиологией смягчаются. Ну вот такой он мир, и что нос воротить, если такая девочка как Юля смотрит и не чешется, такая она воспитанная? И вот здесь история делает восьмёрку. Ведь все любови сложились и поделились на восемь. Папа остался с мамой, император Каспер с Эспером, Сашу было мало придушить, папка-Эрнст оставался комендантом их городка, Маршал понравился Юле, а Юля, судя по всему, Маршалу, отец Брайан всё ещё тянул на мужчину только с натяжкой, Янеш следил за всем этим изобразием с небес, и что оставалось тонкой художественной натуре как Констанции? Ну к примеру идеальный сюсюкающий старший брат-усач, который к счастью идеально годился для платонической любви, ибо на женщин не заглядывался от слова совсем. Так Констанции казалось, пока не появилась она — эта Адольфина Хоннкер, которая за один приём судя по всему в кресле таких истерик накрутила, что мигом влюбила в себя дурака-Криспа! Не мудрено — он ведь был такой добрый и эмпатичный! Даром что зубной врач — а зубные врачи как известно специально делают больно, ибо им это нравится. Но Крисп то был не такой! Лечил совсем не больно и так успокаивал. Знаете как Картохе было лестно и горделиво знать что это её, и только её, любимейший старший брат и идеал-мужчины? То-то! Но тут эта мымра высоченная, здоровенная! Даже симпатичная. Послушайте. Да она не так уж и плоха, даром что дочь коменданта. По крайней мере Картохе в будущем хотелось бы лучше вырасти такой, чем огромной и воздушной как фрау Тартан, или монументальной как фрау Регелюн. Подтянутая, плотная, мускулистая, голосистая с большими сильными руками, широкими ладонями и стройными ногами. И что с ней было делать? Увидите… — Ты случайно не к доктору Криспу? — решила начать разговор первой Адольфина. Уж больно долго её Констанция глазами буровила. — Случайно. К доктору Аффенману… — пробурчала Картоха, которую спасало от совести и идеального знания устава только одно-все-три — у неё сейчас каникулы, кадеты в лечебных заведениях офицеров не приветствуют, да и сама адъютант коменданта здесь в вне служебное время, то есть в отпуске. Во! — Конечно-конечно, доктору Аффенману! Я тебя вперёд пропущу… — улыбнулась Хоннкер, слегка дёргая глазом. Она ждала ещё недостаточно долго чтобы сгореть, но и нарушать порядки в очереди не хотелось. Дети как-никак — будущее империи. Тем более надо было своим примером показать народный характер политики её отца — вот она — его адъютант, в очереди, вместе с другими офицерами и солдатами, и никто её вперёд не пропускает по блату! Брату. Если она познакомится с Констанцией поближе, она сможет найти подход к Криспу… — Благодарю… — хмуро проворчала Картоха и вдруг выдала ревниво: — А вы знаете что он мой брат? — Конечно! — удивилась Адольфина и, осознав в чём дело, порядком испугалась, но не показала вида. — Ну так знайте — он дурак! — сложила руки на груди Констанция и отвернулась с таким хмыком, что Адольфина чуть не расхохоталась от восторга. Какой же милой букой оказалась сестра её лечащего врача! Чудо! Вспомнилось детство, первые влюблённости и ревности. Может она чем-то может помочь этой девочке? — Знаю… — только мягко прошептала Адольфина и, прислонившись к стене, попыталась расслышать как Крисп утешает очередного пациента. Как нежно общается с ним, используя столько уменьшительно-ласкательных, что самой в пору уменьшиться и ласкаться до бесконечности. — И он вам всё равно нравится? — удивилась Констанция, оборачиваясь обратно. В её злых серых девичьих ревнивых глазках был живой интерес. Ну так что же… — Конечно, — совершенно искренне созналась Адольфина, хотя спроси у неё кто другой она бы со стыда померла. Но почему то перед этой девочкой хотелось быть честной. Ведь она — крупная, округлая отчего-то напоминала Адольфине саму себя в юности. А с собой надо быть предельно честной. Это адъютант Хоннкер недавно поняла и собиралась этому следовать до конца жизни. — Ну вы и глупая… — громко выдала и в очередной раз отвернулась Констация, чем шокировала всю очередь из солдат и офицеров, но Адольфине было плевать. За стеной работала бормашина и её Крисп. В чистом больничном коридоре раздавались запахи хлорки и цемента для пломб. На лавке сидели взрослые и дети, равные перед своим стоическим спокойствием, или страхами. Поэтому адъютант ничего не ответила, а только коротко кивнула. Эта маленькая крупная девочка понятия не имела насколько глупой Адольфина была до знакомства с её братом… — А почему? — минут через пять, когда неловкость уже испарилась и появился простор для манёвра в диалоге, поинтересовалась Констанция, не обернувшись полностью, но глядя на плакат висевший на стене. На нём белый зуб боролся с какой-то чёрной гадостью вроде кариеса огромной зубной щёткой и был воодушевляющий текст о чистоте и порядке во рту и головах пациентов. «Зубы не ружьё, кирпичом не чистят!» — какой мудрый лозунг! — Просто. Нравится и всё. Такой какой есть… — сорвалась на тихую банальность Адольфина, но ей сейчас это было жизненнонеобходимо — негромкий бред больной влюблённой. Пожалуй только это способна понять очень злая ревнивая девочка, которая не хочет отпускать своего брата, но и сама явно не сильно осознаёт глубину своих желаний. — А я вам не нравлюсь? — всё-таки повернула голову Констанция и вот это уже был взгляд полный вызовов и ультиматумов, где можно было прочесть как объявление вечной войны, так и заключение постоянного союза. Знаете, умеют дети задавать прямые вопросы с косыми формулировками, на которые можно составить только кривой ответ, иначе совсем глупо окажется. Не страшно. Адольфине в этом плане было некуда проваливаться. — Почему же? Нравишься. — усмехнулась она. — Но я вам нагрубила! — напомнила Констанция, явно набиваясь в вражины, но Адольфине наскучило с кем-то воевать. Хотелось мира и долгого-долгого лечения всех ран и ранок, которые есть на её дёснах и душе… — И что? Я с тобой первая заговорила… — Но вы офицер, а я кадет! — не сдалась Картоха. — Я на лечении, ты на каникулах, — пожала плечами Адольфина. — Но вы же пропустили меня первой… — Потому что таковы правила… — И что вам плевать что я грубая, неблагодарная, невоспитанная девочка? — окончательно вошла в ступор Констанция. — Да! — этот разговор начал нравиться Адольфине. — Потому что я сестра Криспа? — подозрительно сощурилась маленькая собеседница. — Потому что ты это ты… — одним движением щеки показав что и не собираалсь подлизываться, ответила ей Адольфина. — А кто я? — Ты это ты! — Адольфине даже захотелось погладить её по голове, но это было бы слишком по-взрослому снисходительно для дуры, которая совсем недавно гонялась за чужим мужем. — Угу… — только откликнулась маленькая-очень-злая-девочка, которую уже боялась вся очередь без исключения (Это что это за пигалица, которая может себе позволить так грубить адъютанту коменданта? Ах да! Дочь доктора Аффенмана! Тогда может, вопрос закрыт!) и глубоко задумалась. Простые, даже идиотские максимы вывели её из равновесия. Ревность в глазах утихла, из голоса пропала вредность и злоба. Может её и вправду надо было просто обнять и погладить, чтобы она успокоилась? Да… — Констанция Аффенман! — наконец-то представилась она, встав и даже сделав подобие книксена. И только сейчас Адольфина увидела какая она была на самом деле обгорелая и глубоко несчастная! Под полями панамки скрывалась добрая ранимая душа, которой нужно было просто немножко любви. Кого-то ей это напоминало. Ах да… — Адольфина Халланд! — разулыбалась адъютант комендана и тут уж в коридоре запахло не только страхами, но и откровенным безумным шоком, которому ни капли не помогал звук бормашины. — Врёте! — заморгала Констация, — Вы же Хоннкер фон Фарбштайн! — Нет уж! — расхохоталась Адольфина, испытывая невероятное удовольствие от всеобщего обалделого внимания, пусть видят, пусть знают, — Я вольна быть кем захочу. И конкретно к твоему брату — Доктору Аффенману, я хожу под девичьей фамилией матери! — А так можно? — выпучилась Картоха, падая на лавку и стукаясь затылком о стену. — Так нужно, конспирация! Ш-ш-ш! — приложил палец к губам Адольфина, продолжая улыбаться как дурочка. И это подействовало. Очень-злая-на-самом-деле-ранимая-девочка таки изволила оттаять и тоже засмеялась. — У меня пломба выпала… — поделилась она. — А у меня шесть больных зубов… — похвасталась Адольфина. — Фига… — открыла рот Констанция и бесцеремонно спросила: — Тоже конфет много ели? — Да нет, просто давно не ходила, — созналась Хоннкер-Халланд и подмигнула: — Тоже? — Тоже… — нахмурилась Картоха и окончательно превратила их разговор из просто сумасшедшего в сюрреалистический: — Как мне стать как вы? — Какой, как я? — почему-то совсем не удивилась Адольфина. — Ну чтобы было на всё пофигу, всё нравилось и всё просто, чтоб воспринималось, как сейчас? — пояснила Констанция, роняя пол коридора с лавки своей детской простотой. Благо все побаивались вмешиваться с замечаниями из-за того что знали Хоннкер, да и кто Аффенман догадались. И как она могла ударить в грязь в лицо перед такой толпой? — Люби себя, потом других. И даже самых дорогих — ты пропусти через себя, попутно всё равно любя… — не очень подробно вспомнила какой-то из своих кадетских стихов Адольфина и, заслышав скрип двери кабинета, не оборачиваясь, поспешила поторопить Констанцию: — Давай, ты первая! А я потом. Тебе важнее. Пломба это не шутки! «Какая она добрая!» — только и успела подумать Констанция Аффенман, прежде чем мимо неё в сторону регистратуры прошёл прошлый пациент брата, а она сама направилась внутрь — лечить зуб и вправлять мозги Криспу. Что это он с ума сошёл? Полюбил такую крутую девушку, а с семьёй знакомить не торопится?! С Плевакского холма был отличный вид на Егерское Озеро, но сегодня там заседал только Питски Гельберг — доверенное лицо и бритая голова Дозора. Когда Шкода попросила его подменить Каспера, Эспера и Йонотана, уже после его падения со склона, он было почуял подвох, но когда понял что дело касается примирения мальчишек с девчонками тут же согласился. Тем более в деле был замешан Маршал — авторитетнейший мальчишка в Неглавном Парке. А собственно вот и он! Виден с холма в роще неподалёку! Стоит прямо у домика на дереве Пиратского Патруля и что-то разъясняет Дозорным и Шкоде с компанией. Как обычно половина речи состоит из перепутанных религиозных отсылок, но какая моторика, какая риторика! — Пора брать их за цугундер! — подытожил сказанное Каспер. — Кипит наш разум возмущённый, пора по чашкам разливать! — оскалилась Шкода. — А не обманешь? — усомнился намерениям Маршала Эспер, высовывая нос из-под своей плоской кепки. Но лисёнок посмотрел на него с такой оскорблённой уязвлённостью, что тот тут же замолк. — Идите за мной, сыны Плевалы-Колевалы, я покажу вам где укрываются эти клятвопреступницы и да покарает Янеш всех кто задумал злое за предобрейшее! — заявил Маршал и устремился в кусты. — Мы если что прикроем. Они нам за поиски плота ещё не ответили! — деланно продолжила лыбиться Шкода, но дозорных не нужно было лишний раз просить — они спешили за проводников на войну! На кону была их честь и договор! Ну и как им отказаться, если Каспер сказал прилюдно? — А может зря мы это затеяли? — хныкала Ада, которую забыли посвятить в план Маршала. — Не бойся! С нами Бог и сова со станковым пулемётом… — хмыкнула Уши, флегматично жуя дубовые листья. Шкода же только подленько захихикала. Им обещали примирение и оставление в тайне всего тайного. Они вели дозорных в ловушку. Кусты расступались перед ними как родные. Маршал тихо пел песенку про похороны грюнитского владыки Шеффераха. Дозорные любовались солнцем пробивающимся через зелёные кроны и готовились к триумфу. Кажется никто из них и не подозревал куда их ведут, но вот и тайная тропа, помеченная табличкой «тайная тропа», вот и лабиринт кустов ежевики, обход через болото. Вид холмика под которым был охотничий домик Блума. Высокое раскидистое дерево, большой транспарант «Тайная База Дурацкого Патруля, посторонним вход воспрещён»… — Что-то всё слишком хорошо… — вымолвил Каспер, а через секунду, он вместе со своим дозором был в сети, которая со скрипом и шуршанием собралась с четырёх концов полянки куда их завели, словно сворачивающаяся скатерть и утащила вверх на полтора метра. Они попали в лучшую из партизанских ловушек, которым учили в кадетском училище. — Хорошо-хорошо, да не очень-то! — вывалился на полянку Дурацкий Патруль, ставший единым целым с Пиратским и Маршалом. Семь пар глаз улыбались с искринкой, зубы смотрели на мир открыто, ещё чуть-чуть и раздался бы весёлый смех. — Нас предали! — захныкал Йонотан. — А я говорил! — твердил Эспер. — Так нечестно! — подытожил Каспер, но было уже поздно возмущаться, ибо Маршал, взобравшись на пенёк зачитывал всему этому приговор: — Это вы предали и поступили нечестно! — начал он и тут же припечатал по головкам девочек-припевочек: — Все без исключения! — Эй! — было возмутились Картоха и Шкода, но Маршал поднял руку и отчеканил: — Только мы победили копытников! Только отпраздновали общую победу над злом, и что я вижу? Не прошло и недели, а вчерашние союзники вцепились по надуманным причинам?! Границы говорите вы? Договоры? Слова? Тайны? А как же завет Янеша для его детей жить в мире? А? Желающих спорить не нашлось. Тем более все и так уже понимали, что были не сильно правы. Соответственно, обнимаясь извинялись и даже плакали, а Маршал продолжал: — Поэтому я и придумал этот план! И не говорите что он коварный и подлый! Мне можно! Ради добра можно и в ловушку завести! Ибо причиной для этого стала ваша непроходимая дремучая глупость и не желание мириться! — Мы уже очень желаем мириться! — послышался голос Йонотана из сети. — Врагу не сдаётся наш гордый отряд! — с оттягом плюнул вниз Каспер и чуть не попал в Маршала, а это было чревато. — Но-но! — одёрнул он свою мантию и примирительно сказал: — Ну все же тайны остались тайными, да ведь? И за территориальное нарушение девочки же извинились? — Извинились-извинились! Отпустите! Они меня щас задавят! — заголосил Эспер, которого и вправду давили товарищи. — А если так — миритесь! Войну вашу я запрещаю, кто будет враждовать — прокляну недельным поносом! Янеш поразит всякого кто после борьбу с грюнитами и копытниками соблазнился междоусобицей и братско-сестринской войной! Все перед всеми извиняться и выплатят репарации за аморальный ущерб! — подытожил Маршал и авторитетно поплевав на руки, как символ того что он на этот конфликт плевал, а ещё умывает руки. Отойдя к кустам он дёрнул там за какой-то рычаг. Сеть тут же, не очень плавно, опустилась вниз, освободив Каспера, Эспера и Йонотана, которые порядком раскрасневшись от излишне близкого знакомства на такой высоте уже во всю изображали раскаяние. — А я говорил что не надо воевать и ссорится! — залопотал Йонотан. Он первый понял что Дурацкий с Пиратским патрули пришли к консенсусу ещё когда Маршал говорил про понос. Репарациями явно служил символический обмен игрушками. Которые к себе прижимали представители. Юля обнимала плюшевого мишку, а Ада фарфоровую куколку. Маршал специально собрал их, чтобы во всём разобраться мирно, а вот к Дозорным с их разжиганием войны были вопросы. Юля с Сашей и Картохой, явно уже помирившиеся и переобнимавшиеся смотрели не очень хорошо. Они помнили и грубости на пляже и угрозы. Конечно они были готовы к новому договору, но явно на доминирующих правах. Как-никак это не они в сетке загорали минуту назад. Первым закапывать, тьфу, то есть спасать ситуацию бросился Каспер: — Давайте так вы нас, как будто, наказываете! — Да! Ставите в угол! — добавил Эспер, помогая Йонотану собирать контурные карты. У того тоже было отлично с фантазией для извинений и покаяния: — Или вот — идёте в зоопарк а нас оставляете дома! — Оставьте без сладкого! — намекнул на съедобные репарации Каспер. — И отбираете спички! — сглупил Эспер и тут же прикусил себе язык. — Нет, это уж слишком! — заспорил Каспер и начал рыться в карманах своей жилетки на голое тело. Товарищи повторили за ним и собравшись в клубок провели тайные переговоры, занявшие добрых три минуты, а потом Каспер вылез отстал от торгующихся товарищей и выдал: — Ладно, какбы-наказываете, спички оставляете нам, а мы вам взамен: увеличительное стекло, жука в спичечном коробке и четырёх солдатиков! — Трёх… — буркнул Эспер. — Да, двух!.. — скромно шмыгнул Йонотан. — Одного одноногого солдатика! — подытожил Каспер и с надеждой посмотрел, на чуть не катающихся от хохота девчонок, которые только за одно это представление, готовы были всё простить. Почти все. Кроме… — Да это же ерунда! — возмутилась Шкода, но тут её перебила Саша: — Стоп… А жук чёрный? — Да! С двумя большими рогами — жук олень! Можешь через увеличительное стекло посмотреть! — подтвердил Йонотан, открывая свою ладонь, в которой лежало и стекло и коробочек с гранатой на этикетке. Глаза Саши так и загорелись. — А солдатик гвардеец? — внезапно уточнила Юля, чьи глаза тоже вдруг заискрились какой-то идеей. — Конечно! — закивали как болванчики дозорные. — Ну тогда прощаем — давайте всё! — подытожила Юля. — И всё? — разочарованно выдала Шкода с Картохой хором, но Юля их очень просто урезонила: — Всё! А кто против — тому не дам поиграться с солдатиком! И как было спорить? Ведь все девочки очень хотели увидеть это чудо — героического одноногого гвардейца, который может быть даже интереснее рогатого жука, ведь с ним столько всего можно придумать. Не тайного. Явного. — Мир? — протянул Шкоде и Юле руку Каспер. — Мир! — подтвердили девочки. — Уговор? — Уговор! Так собственно через рукопожатия и при свидетельстве Маршала в Неглавном Парке воцарился мир и покой. Тайны остались тайнами. Доверие подруг было проверено самым страшным — недоговоренностью и как вы видите: они эту проверку прошли на отлично и даже обрели новых друзей! Ведь это так часто у детей — только повоевав и поссорившись друг с другом, они могут наладить более надёжную коммуникацию. Этим они непохожи на взрослых, у которых всё обычно кончается плохо, но не в этой истории. Теперь у Дозорных, после такой ловушки и плана язык бы не повернулся грубить Патрулю. И с другой стороны — Патруль, поняв какие дозорные отходчивые, сговорчивые и неплохие ребята, стали только больше уважать их труд. Егерское озеро осталось за ними, как и база на Плевакском холме. За Пиратским и Дурацким же остались их тайны, к раскрытию которых, ещё ни одна компашка была не готова. И только Маршал ходил довольный всем известный, открытый как дверь в лето. Ведь где его искать все знали, а после этой истории по-новому оценили его миротворческий потенциал. Никому теперь и в голову не пришло бы сказать что он дурак. Дураки так народы не мирят, что бы там Мирия не говорила! А в мире взрослых творилась своя история, которой ещё предстоит состояться окончательно. Пока же — Август Лангоур с опаской наводил справки на тему того куда постоянно стала пропадать Адольфина, а сама Адольфина — думать про него забыла. Теперь у неё была новая борьба: за своё счастье и душевное здоровье. Кто тут поможет, как не дипломированный стоматолог! Не зря крайние зубы называют — зубами мудрости. Он точно знал в этом толк и мог помочь. Собственно Крисп был не против, это был его долг, а может даже мечта, в которой он честно признался. Хотя вот семье он не торопился раскрывать все карты, только пару раз намекнул отцу, который только улыбнулся. Ему уже всё Констанция разболтала. Но всё это потом. Пока же Дурацкий Патруль шагал по Неглавному Парку в полном составе и доедал мороженое. Картоха делилась впечатлениями от разговора с адъютантом Его Превосходительства папки-Эрнста. — И вот она мне стишок рассказала, сейчас вспомню! — морщила лоб Констанция и тут же со смехом декламировала: — Вроде так… Люби себя! Чихай на всех! И в жизни ждёт тебя успех! — Не может быть! Адольфина не могла такое сказать! Она хорошая… — заспорила Юля, которая ещё помнила ту шоколадку, которую она получила от адъютанта, когда была больным маленьким привидением. — Кто же спорит? Хорошая! Но сказала правильно! — щурилась, глядя прямо на солнце Картоха, которой уже были не страшны никакие обгорания и комплексы. — И накой такой успех, если все вокруг обчиханные, а любишь только себя? Саня протестует! Любить нужно всех! — проворчала Саша, которой так и не получилось взять всю вину за обман Юли на себя, из-за чего она была не сильно в духе. Но Картохе, как ни странно, не хотелось её придушить, или ещё чего. Просто хотелось любоваться её мягким загаром и жёлтыми глазами. — Тут скорее про очерёдность! Кто не любит себя — таким какой есть, не сможет любить другими такими какие есть, будет вечная гонка за ожиданиями… — стала размышлять Юля, но опоздала. Картоха уже обнимала их с Сашей, приговаривая: — Вот я и буду любить всех. Но сперва себя. И чхать на все комплексы! Стану успешной и с парой лишних килограмм! — Лишних чего? — ужаснулись Саша с Юлей, но тут же рассмеялись. Ведь Картохе уже было плевать. Она пообещала себе, что вырастет такой же крутой и непробиваемой как Адольфина, которая, сидя в коридоре, показала ей новый уровень взрослой мудрости и достоинства. — Ничем! Нет во мне ничего лишнего! Всё пригодится для службы стране… — расхохоталась Констанция, отпуская, чуть не задушенных подруг, которые спешили менять тему. — Вот бы щас перекусить, — замечталась Саша. — Так мы только что ели… — удивилась Картоха. — Интересно что будет завтра? — задалась простейшим вопросом Юля и тут же рассмеялась вместе с подругами. Ну что за глупость? Завтра — снова лето!