Тринадцать.

Он не знал, почему именно солнце. Возможно, потому что оно было неоспоримо важным, священным, нужным каждому существу, но при этом беззащитным. Оно не могло сбежать. Не могло сопротивляться. И никто даже не думал, что его можно украсть Маленькое королевство в мире, где солнце божественный дар, и всё на нём держится: рост полей, дыхание лесов, даже спокойствие людей. Детей учили, что солнце всевидящий глаз светлых сил, и если оно исчезнет грянет «Сумрачное Столетие», когда лес оживёт злобой, мёртвые выйдут из холмов, а люди забудут свои имена. Поэтому каждый день начинался с поклонов солнцу. Песнопения. Цветы у храмов. Молитвы. И в этом мире пришёл он. Он не шёл, не гремел. Он вписался. Стал помощником переписчика. Жил в лавке на краю города. Чинил фонари, чистил колодцы, улыбался сдержанно, но вежливо. Он не выглядел опасно. Но он смотрел слишком внимательно. Особенно на то, как люди молятся солнцу.

***

Он начал с малого. — Разве не странно, что солнце требует дары? — говорил он пекарю. — Что, если это не забота, а шантаж? — Почему вы жжёте свечи в полдень? — спрашивал он у жреца. — Разве света от солнца недостаточно? Он не обвинял, он задавал вопросы. Он подсаживал сомнение, как червя в плод. И люди начинали шептаться. Молитвы становились тише. Жертвы — скромнее. Жрецы — нервнее.

***

Он стоял в центре города. Один. Как заноза в гладкой поверхности, как шрам посреди праздника. Он ждал. Толпа не кричала а просто смотрела. Словно предчувствовала. Как животные перед землетрясением которые ещё не знают, но уже дрожат. Он поднял руки. Медленно. Пальцы дрожали не от усталости, а от накопленного в них напряжения, как струны, которые вот-вот лопнут. И раскрыл ладони. Точно рассёк небо. Появились искры. Зелёные, тусклые, ядовитые. Они сползали с его кожи, как сорванные листья, и не падали а зависали в воздухе. Мир будто замер, ждал с ним. Ветер сначала прошёлся по площади осторожно, как разведчик. А потом вернулся уже как ураган, ревущий, неумолимый. Дома заскрипели. Деревья изогнулись. Земля под ногами дрожала, будто пыталась что-то сказать, предупредить. И тогда оно началось. Солнце задёргалось. Сначала еле заметно, как человек, просыпающийся от кошмара. Потом сильнее. Как будто его дергали за нити с другой стороны мира. Трещины в небе были невидимы, но ощущались. Как будто воздух начал ломаться. Как будто само пространство начало гнуться. И солнце… сжалось. Оно не исчезало. Оно выдиралось. Его рвали из мира. Медленно. Жестоко. С холодной решимостью хирурга, вырезающего сердце у ещё живого. Небо пошло алыми волнами. Свет стал горячим, но не тёплым. Он жёг глаза, как стыд. Солнце содрогалось. И с каждым дёрганием его света в мире что-то ломалось окна трескались, кувшины падали, птицы били крыльями в истерике. Дети перестали плакать. Они просто смотрели. Рот приоткрыт. Дыхания нет. Молитвы оборвались не из страха, а потому что голос ушёл. Исчез. Тепло вытекло из воздуха, как кровь из пореза. И звук… звук стал другим. Глухим. Как под водой. Как в гробу. А солнце… вытянулось в тонкую живую жилу. Трепетало. Билось. Словно поняло, что его крадут. Что его предали. И в этот момент всё живое почувствовало разрыв. Будто душу выдрали у мира и она кричала, но без звука. А после тишина. В его руках оказался сосуд. Простой. Тусклый. Но внутри свет. Не яркий. Живой. Пульсирующий, как сердце. Как остаток чуда. Он стоял посреди тишины. Сосуд пульсировал в его руках, и каждый его удар был… как боль. Как упрёк. Как признание: «Я ещё жив… но не здесь». Люди не кричали. Никто не подошёл. Даже те, кто раньше молился, кто ронялся на колени при имени света просто смотрели, с раскрытыми глазами, в которых не было ничего. Солнце исчезло. Но страшнее было то, что не появилось ничего взамен. Не ночь. Не тьма. А лишь пустота. Свет потух не как лампа. Он исчез, как вера. И когда исчезла вера исчез и смысл. Люди начали медленно расходиться. Не в панике. Без бега. Точно… точно они больше не ждали ничего. Мир перестал быть сценой. Перестал быть храмом. Перестал быть домом. Каждый шаг был пуст. Каждое движение как автомат. Кто-то уронил игрушку. Она упала в пыль, и никто не поднял её. Кто-то попытался заговорить и замер, потому что в голосе не было сил. Жрецы встали у храма. Их одежды трепал ветер, и они пытались говорить. — Это испытание, — шептал один. — Это знак, — вторил другой. Но слова не имели веса. Будто рот открывался, а звуки уходили в бездну. Их никто не слушал. Потому что никто уже не хотел надеяться. Пепельный полумрак накрыл город, как саван.

***

А он… Он медленно повернулся. Старый плащ соскользнул с плеч. За спиной висел мешок. Тусклый. Но живой. Свет внутри него бился, пытался пробиться сквозь ткань. Словно солнце не смирилось, а надеялось… ещё… на что-то. Он шёл. Шаг за шагом. Уверенно. Медленно. Он не разрушил город. Он не сжёг дома. Он не пролил крови. Он забрал больше. Он забрал то, что делало их живыми. Он забрал суть. И когда подходил к последним ступеням храма, остановился. Достал кусок угля. Провёл по стене. Линии скрежетали. Треск резал воздух. Будто сам камень пытался сопротивляться. Но надпись появилась. Грубая. Простая. Зловещая: «Солнце — не свет. Солнце — это то, во что вы верили. И теперь оно — моё.»

***

Он ушёл, а в небе не появилось ничего. Ни кометы. Ни звезды. Ни надежды. А на его месте лишь развеялись тысяча желтых искринок. Город остался дышать без дыхания, жить без света, ждать… без веры.

***

Город долго молчал. Дни шли, и никто не понимал живы они или уже идут по кругам какого-то проклятого сна. Но тьма не рассеивалась. И когда солнце так и не вернулось, в сердцах началось другое. Не страх. Злость. Медленная. Холодная. Как лёд, покрывающий раны вместо бинта. Люди начинали смотреть друг на друга иначе. Каждая вспышка свечи как насмешка. Каждое утро как плевок в пустоту. Они ждали. Они хотели его. Вернуть. Но не чтобы спросить а чтобы проклясть. И среди всех была одна. Одна, кто не забыла, не простила и не сдалась. Старуха с искрой в глазах. Раньше её почитали как хранительницу легенд, как мать сказаний. А теперь она сидела у очага, и не рассказывала сказки, а вела счёт. Детям, которых больше не согревал свет. Семьям, что больше не знали времени. Миру, что больше не знал веры. Она не молилась. Она чертила. День за днём. Камень за камнем. Символ за символом. Не храм. Тюрьму. Она не хотела, чтобы его казнили. Смерть это слишком легко. Слишком милосердно. Она хотела, чтобы он остался. Заперт. Навсегда. Чтобы тьма, которую он породил, начала точить его изнутри. Она назвала это Видомнией. Башня, что растёт между мирами. Не в одном, не в другом а там, где никто не услышит. Где даже надежда не находит дорогу. Фарагонда собирала камни, вырезанные из реальности. Призывала других тех, кто тоже потерял что-то важное. Мироходцы. Такие же опустошённые, но с каплей воли, с крохой силы. Они возводили стены. Не кирпичами, а замками. Словами. Заклятьями, выжженными в ткань реальности. И когда всё было готово она сказала одно: — Он не уйдёт. Он будет там, пока из его пальцев не вытечет последняя искра. Пока не останется даже имя.

***

Они шли за ним не сразу. Сначала боялись. Даже после Видомнии, даже с чертежами Фарагонды и её гневом мало кто решался приближаться к тому, кто вырвал солнце из мира голыми руками. Но мироходцы…они другие. Они знали: если не остановить его, миры начнут угасать один за другим. Он не разрушал. Он вытягивал суть. И тогда они собрались. Не герои. Не воины. Потерявшие. Один оставил свой дом, который обрушился, когда солнце исчезло. Второй выжил, но больше не слышал музыку. Третий остался с глазами, что больше не видели цвета. Каждый из них нёс в себе рану, которую оставил Эбардо.

***

Он бежал не из страха. А потому что знал: силы кончаются. Не сразу. Но ощутимо. Каждый прыжок между мирами становился тяжёлым. Он ощущал, как сосуд с солнцем тлеет, а не пылает. Свет бился в нём, но слабее. Он не кричал, он стонал. А мироходцы гнались. Не как армия. Как болезнь. Медленно. Повсюду. Он переходил в один мир, они появлялись через день. Прыгал в другой, а их уже было больше. Они не атаковали сразу. Они изматывали. Словно знали: он всё ещё слишком силён для лобового удара. Но вот силы его не бесконечны.

***

На пятнадцатом переходе он закашлялся. Изо рта пошёл пар не от холода. От усталости магии. Раньше он питался этой искрой. Теперь она… его жгла. Как угрызение совести. Они напали. Не молча. С криком. С гневом, что был сильнее клинков. Первый прыгнул со спины, цепями скользя по воздуху. Эбардо отбросил его, но не без боли цепь успела вонзиться в плечо. Второй ударил прямо в землю и закрыл переход. Теперь он не мог бежать. Всё. Финал. Он знал это. Он поднялся. Встал. Глаза тёмные, вокруг пальцев последние нити магии. Он отбивался. Как зверь, прижатый к скале. Как тот, кто знает не спасётся, но и не уйдёт легко. Каждое движение была как боль. Каждый удар как отчаяние. Но силы уходили. Он потел кровью. Он дрожал. А их становилось всё больше. Один прыгнул с клинком в грудь и Эбардо впервые закричал. Не от боли. От того, что почувствовал: сосуд треснул. И свет внутри испугался. Он упал на колени. Небо над головой молчало. Один из мироходцев подошёл. И сказал: — Ты не убил мир. Ты отнял у него надежду. А теперь мы забираем твою. Они взяли его. Не связали ведь он больше не сопротивлялся.

***

Так появилась Видомния. Не как храм правосудия. А как памятник гневу. И всё, что Эбардо когда-то забрал… теперь сжимало его изнутри. Без выхода. Без спасения. Без искупления. Его отвели в Видомнию. Он не кричал. Он не молил. Он просто шёл. С пустыми руками. И глазами, в которых когда-то горел целый день, а теперь остался только пепел. Видомния не убивала. Она пожирала. Терпеливо. С каждым кругом. Он снова и снова видел ту же улицу, тот же день, тот же жест как крадёт солнце. Только теперь.. Ничего не происходило. Он тянул руку а мир молчал. Он звал а солнце не отзывалось. Оно стало тенью. Символом вины.

...........

........

.....

...

..

И где же Лололошка? Всё, что у него осталось воспоминания. О Нём. О Лололошке. Он не знает, сколько прошло времени. Минуты, часы, века. Здесь нет счёта. Тени не движутся, потому что нет солнца. И это ирония, которую он теперь понимает слишком хорошо. Башня Видомния не наказывает. Она показывает. Показывает тебе тебя самого до костей. И с каждой новой иллюзией, с каждым фальшивым сном, он возвращается к Нему. Он не был добр — Ты ведь даже не называл меня по имени, — однажды говорит ему фантом Лололошки, сидя на подоконнике, качая ногами. — Только ты мой свет. Эбардо стискивает кулаки. Он не отвечает. — Знаешь, что самое смешное?— продолжает иллюзия, наклоняясь вперёд. — Я ведь всё знал. С самого начала. — Что ты жил мной. Что разрушал ради меня. Что я мог щёлкнуть пальцами и ты бы начал войну. Он не отрицает. Он хотел сказать «ты был чист», «ты был умнее меня», но теперь он понимает: Лололошка никогда не был добрым. Он был зеркалом. Он просто показал Эбардо то, кем он всегда хотел стать. Без вины. Без тормозов. Без любви. Только пламя. — Ты не сбежал. — Ты не пришёл за мной. — Ты просто исчез. Он лежит на холодном полу, глядя в потолок. — И, может быть… именно это ты и хотел. Потому что если Лололошка исчез значит, его никто не видит. А если никто не видит — можно разрушать что угодно. Он всё ещё говорит с Ним — Ты говорил так мягко. Как будто весь мир был игрушкой, и мы могли строить и рушить его, когда захотим. — Ты водил меня туда, где кричали, и называл это музыкой. — Ты говорил, что быть любимым — это скучно. А быть нужным опасно. Эбардо улыбается. — Ты дал мне смысл, которого у меня никогда не было. Но ты не дал мне себя —.... Забудешь и меня, да? — Я был только эхом твоей воли… И откуда-то из глубины, откуда не доносится звук, как будто в ответ: "А ты — оказался лучше, чем думал. Потому что сломался."

.........

......

...

..

А дальше вы кажется уже знаете. Эбардо Эо — даск(?), гарант. Выпивка, пари. Прошлое, встреча знакомых. Обман, предательство, выигрыш пари, встречи, новое пари. И проигрыш. Забавно было проиграть тому кто научил быть "плохим" когда сам он отыгрывает роль героя. ПоЧеМу ТЫ Не ПоМнИшЬ МЕНЯ???... ..... .... ... Теперь я понял, я сковал себя. Я дал гнусное обещание быть рядом, и даже не исполнил его. Это ли наказание за мою преданность? Почему.. ПоЧеМу.. ТЫ ПРЕДАЕШЬ МЕНЯ? СКАЖИ ЧТО ЭТО ИГРА.. СКАЖИ ЧТО ЭТО ШУТКА.. ЛОЖЬ...

.......

Белая. Комната. Без окон. Без стен. Без времени. Он уже не помнит, как давно здесь. Может, никогда не выходил. Может, и башни нет, только мысль о ней, замкнувшаяся в кольцо. Он идёт, и пол не меняется. Он говорит, и голос не отзывается. Он зовёт и.. —Лололошка… тишина. Он уже не кричит. Раньше он звал. Слёзы, удары в воздух, попытки пробить пустоту. —И где же ты? Почему молчишь? Я исполнял! Я воплощал! Я был твоей рукой! Теперь он просто стоит, опустив голову, и слушает, как тишина шумит. Память как наказание Иногда она возвращается. Лололошка маленький, с чёлкой на глаз, тянет его за руку: «Пошли, у меня идея!» И Эбардо за ним, всегда за ним, как спутник за падающей звездой. «Ты ведь был для меня всем», — говорит он в памяти, «Ты ведь... видел меня, да?» Но образ гаснет. Оставляя после себя боль. "Ты был чужой" Он повторяет это. — Он был чужой. Не настоящий. Подделка. Фальшивый свет... Всё, что у него осталось, это вера в того, кто ушёл, и вину, которая с каждым витком становится смыслом его существования. Слова режут язык. Потому что в этом оправдание, а оправдание нужно только живым. А он уже не жив. Он остаток. Его посетили Не люди. И не сущности. Мысли. — «Ты поклялся быть рядом. И не сдержал.» — «Ты предал первым. Ты хотел видеть в нём бога а он был просто мальчиком.» — «Ты разжёг в себе костёр ради куклы из золы.» Он закрыл уши. Но внутри слишком громко. Иллюзия, что осталась Иногда он всё ещё её видит. Лололошка стоит у двери. Вся комната будто приобретает цвет розоватый закат, мягкий свет. — «Ты всё ещё тут?» — спрашивает Он. — «Я же просил не ждать меня.» И Эбардо плачет. Беззвучно. Безобразно. По настоящему. — «Ты знал, что я останусь…» И Лололошка уходит снова.