Туман
4 мая 2025, 23:44Только не это.
Почему именно так?
Душная обстановка в аудитории, жужжание потолочных ламп и гнусавый голос преподавателя вперемешку с белыми стенами прерывают всякую попытку провалиться в сон. Голоса слышны отовсюду: спереди, слева, справа, позади, и так каруселью, заставляя голову кружиться.«Смерть тупоголовым сукам».
Пожелтевшие страницы пахли табачным дымом и лёгкой ноткой меди. Виднелись тёмные пятна, словно капли чего-то горького для души и разъедающего разум при воспоминаниях. Саймон морщится. Листки пестрели проклятиями и угрозами, адресованными всему миру. Он снова пишет. Зачем? Ответ на вопрос оставался открытым даже для него самого. Это ничего не изменит, но ему становилось немного легче с каждой выброшенной на бумагу язвой. Хотя, нет, ответ на вопрос всё-таки есть. Эти записи — его единственная защита от самого себя, от того, что кипело внутри. Если бы не писал, он бы уже сошёл с ума. И, возможно, уже что-нибудь сделал бы либо с собой, либо с кем-то из окружающих. Минуты тянулись, как липкий мёд. Каждая секунда отзывалась тошнотворной горечью от осознания того, сколько времени потрачено впустую. Он сидел здесь, задыхаясь в ожидании. Здесь, куда никогда не проникал солнечный свет, вместо окон висели пробковые доски, увешанные чужими работами, которые заслуживали восхищения. Ни одной его работы не было на этих досках. Может быть, все вокруг были фальшивками? Да, это всё всего лишь фальшь его больного сознания: сейчас Хенрикссон достанет из своей сумки дробовик или винтовку и расстреляет всех к чертям собачьим, прокладывая себе путь к свободе. Саймон не хочет, даже не может здесь находиться. Каждая деталь казалась чуждой. Его внутренний мир не мог настроиться на волну этого колледжа, этого общества. Белые стены давили, напоминали о том, о чём думать не хотелось, выбивая его из колеи, а гул голосов проходящих мимо преподавателей за дверью лишь усугублял состояние. Чем бы сейчас занялся Хенрикссон? Чем угодно, только бы не оставаться здесь. Даже самое банальное и немного детское для его возраста: засесть в приставку с любимым установленным на ней шутером. Или отдаться течению дня и медленно тухнуть на своей пропитавшейся собственной жалкой натурой кровати. А может постоять у окна и тихо покурить, с цинизмом и тихой ненавистью разглядывая давно расплывшиеся лица прохожих и соседей, не имеющих в его жизни никакой ценности. Ни соседка-вдова преклонного возраста, что так лестно просится в гости всякий раз, как наделает выпечки; ни сосед, так любящий горделиво хвастаться достижениями своей собаки (как иронично, что не его самого); ни дети, иногда назло смеющиеся вслед подростку в капюшоне. Глупые, невоспитанные засранцы. Саймон цокнул, отворачиваясь от доски. Только что он мечтал о дробовике и массовом убийстве, но стоило ему увидеть её… Её тонкие пальцы, такие изящные, небрежно заправили за ухо выбившийся локон, обнажив крошечный гвоздик в мочке уха. Маленький аксессуар, сверкающий в свете лампы, казался ему чем-то неземным. Идеально сочетается с её образом. Софи Лайне всегда незаметно для чужих глаз находила золотую середину между красотой и лёгкой неопрятностью. Этого не заметишь при поверхностном рассмотрении её ежедневного облика, в котором она привыкла появляться в колледже. Саймон сначала даже и не увидел, что правый рукав её поношенной джинсовки не заправлен, что добавляет её образу шарма. Теперь Хенрикссон всякий раз заостряет ненадолго на этом своё внимание, находя в этом что-то особенное. Как и вынуждают навострить взор её неаккуратно постриженные волосы, идущие лесенкой. Софи, словно почувствовав касание чужих тёмных глаз к её фигуре, повернулась в сторону Саймона. И коротко улыбнулась, сощурив глазки, по цвету напоминавшие растопленный шоколад. В этот момент все тревоги и страхи исчезли. Ланиты освятил алый оттенок подступившей почти моментально крови, как только Хенрикссон увидел эту разящую его наповал улыбку. Затылок и уши горят, словно юноша встал вплотную к камину или батарее, обжигавшим теплом. Он не может противиться. Только не ей. Саймон криво улыбается в ответ, поправляя капюшон вспотевшими ладонями. Хотел уже помахать в качестве приветствия, да вот только Софи тут же скрывает свой лик, уткнувшись обратно лицом в тетрадь. И только парень успел заметить, как уголки её губ опустились, а взгляд стал холодным и отстранённым. Он заворожённо смотрел, как её изящные пальцы ловко выписывают сложные термины. Даже когда она просто писала, она была прекрасна. Юношу окликают по фамилии, упрекая за игнорирование просьбы переписать информацию в тетрадь. С уст соскакивают извинения, неискренние, брошенные наспех, и парень неохотно берёт ручку в свою всё ещё потную ладонь. Благо, как только глаза его вновь устремились к девушке, его уста расплылись в довольной короткой улыбке.***
В кафетерии раздаётся гул голосов точно улей, отскакивающий от всех стен разом, давя на уши тяжёлым грузом. Очень сильно хотелось проветриться, очистить лёгкие от этого зловонного смрада протухшего в помещении воздуха, пропитавшегося потом, едой и неуютом, всё продолжая с ещё большей силой давить на юношеское тело изнутри и снаружи. Хенрикссон щурится, когда в глаза слепит неприятный свет потолочной лампы; неосознанно хмурит брови от чувства внутреннего дискомфорта, словно органы заключили в маленькие клетки не по размеру, стимулируя боль. На момент парень задумался: Зачем вообще располагать столовую прямо у входа в здание? Почему-то это показалось ему дичайше глупым решением архитекторов. Удивительно, что никто из студентов не обратил на это внимание, хотя они так любят быть выскочками, умничая в той или иной сфере. Протянув несколько купюр символической суммы, Саймону отдают криво-косо обёрнутый в бумажный пакет луссекатт в своей примечательной форме — букве «S». Иронично. Хенрикссон тихо благодарит повара, но тот уже успевает скрыться за дверьми душной кухни, откуда виднелся пар из кипящих кастрюль и шёл запах лососевого супа. Парень это понял по ударившему в нос смраду жареного лука и рыбы. Забавным муравьиным бегом от плиты к плите носились люди в колпаках и фартуках. Саймону представилось, как пот стекает с лица повара прямо в кастрюлю с супом. От этой мысли его передёрнуло, и он поспешил отойти от кассы. Практически сразу его сумку задевают чьим-то локтем, а до парня доносится лишь наспех брошенное извинение. Тело пробило мурашками всеобъемлющего холода, когда его окликают по имени. Хотел уже было встать по стойке смирно, только чуть горбясь по привычке, да сделать мину не такой кислой, как она обычно выглядит в расслабленном виде. Но нет, это была Лайне. Уголки её губ всё так же незаметно, при поверхностном рассмотрении, оставались приподнятыми, но чуть сдержанными, словно она — аристократичная леди, что всегда держится строгих манер и правил. Осанку Софи всегда держит прямо, руки опущены, расслаблены, но не качаются бессмысленно. Обычная девушка. Обычная, но этим она и понравилась Саймону. Ещё тогда, в восьмом классе в школе… Её взгляд, немного грустный из-за вечных в них бликов, делающих его слегка жалостливым, осматривает Хенрикссона с ног до головы, оценивающе. А он что? Весь такой уставший и неловкий смотрит на неё в ответ, лишь ресницами нервно хлопает периодически, и два обсидиана в глазах мнимо внимают деталям её одежды. — Софи? — Это прозвучало столь наивно и скомканно, но так желанно и преданно. Хотя, казалось бы, всего лишь имя. Но сколько Саймон вкладывал эмоций всякий раз, когда произносил его. Он опустил взгляд в пол, шаркая подошвой по кафелю. Софи лишь на секунду отвернула от него свой взор, заметив, как толпа учащихся направлялась из класса в их сторону. Лайне легонько схватила его за рукав, и они таким образом отошли поближе к стене, дабы её и юношу, в случае чего, не сбили эти спешащие поесть сверстники. Грязные, потные, вонючие. Хенрикссон отвлёкся. Ведь, в конце концов, сейчас с ним стоит Софи. А кроме неё у него не было столь тёплых чувств больше ни к кому. — Ты так внимательно слушала лекцию. Что-то особенное заинтересовало? — Ах? Да, да… — Слова вылетали из её уст механически, пока взгляд Софи блуждал где-то далеко: это было заметно по отрешённой мимике, что лишний раз подтверждала — девушка перед ним не от мира сего. Загадка, которую хочется разгадать. Музыка, за темпом которой не всегда поспеваешь, несмотря на её внешнее спокойствие. — Кажется, эта тема будет на следующем экзамене. Укол моментальной радости от еë внимания быстро просочился в вены, разгоняя кровь. Кажется, ладони опять вспотели. Саймон стал шуршать пакетом с едой, убирая его в карман своей зип-худи. Поест потом, может, уже после колледжа, по пути домой. Пальцы зарылись в засаленную макушку, когда Софи упомянула об экзамене. Это последнее, о чем Хенрикссон вспоминал по окончании дня. — А, да? Походу, я пропустил это мимо ушей… М-м… Чем занималась на этих выходных? Я вот фотографировал по пути домой от станции. Хочешь, покажу? — Ох, фотографировал? Звучит здорово, давай. — В этих словах нельзя было различить энтузиазм или хотя бы призрачный намёк на интерес, но, тем не менее, Софи отрешённо кивнула. — А на выходных особо ничего не делала... — Оу, Понятно. А чем планируешь заниматься сегодня вечером? — Саймон криво улыбается и тянется рукой с погрызенными заусенцами к сумке, дабы достать фотоаппарат. С щёлканьем кнопки одна из многочисленных фотографий показывается на дисплее. Хенрикссон говорил, даже скорее бубнил себе под нос, что сподвигло его сфотографировать именно это дерево и почему именно под этим ракурсом. Юноша замолкает на момент. — Слушай, Софи… ты не занята на этих выходных? Может, ты бы хотела встретиться вне колледжа или… — О, Саймон, — ровный голос Лайне на корню обрывает неуверенную речь её собеседника. Уголки губ слегка приподнялись, одарив того изящной обезоруживающей улыбкой, — я бы с радостью, правда. Но на эти выходные у меня есть планы. Да и на следующие — тоже… Она таинственно замолкает, поправляет растрепавшийся из причёски каштановый локон. Каждое её движение завораживает, приковывает к себе внимание и попросту лишает дара речи. На момент Саймон поддаётся чарам её загадочной натуры. Слегка меланхоличной, но такой притягательной… Он не может противиться. Любопытство, причиной которого становится печаль из-за не свершившихся планов, овладевает над юношей, и он лишь сильнее сковывает на ней стальным замком свой взгляд. Невозможно оторваться, точно огранённый алмаз. Затылок и уши вновь загорелись (к счастью, этого не видно из-за задранного чуть ли не до шнобеля капюшона), словно Хенрикссон приложился головой к раскалённой батарее. С сухих губ срывается вопрос. Ряд вопросов, на которые хотелось знать ответ, дабы заглушить свой голод по ней, по её голосу. — А что за планы? Что-то серьёзное? Или ты уже запланировала с кем-то встречу? Последнее было необязательным, а потому и ком в горле моментально подскочил, заставляя заткнуться. Саймон замолчал, чувствуя, как краснеют щёки. Он казался себе навязчивым. Спокойнее… Софи прикрывает рот ладонью и издаёт тихий беззлобный смешок: такой же очаровательно скромный, как и она сама. Он прозвучал легко и почти нежно, но в её глазах не было ни капли веселья. — Какой ты забавный, Саймон. — Шёлковый тон мягок, как только-только поджаренный на костре сладкий зефир. — Ничего такого. Всего лишь отдых с семьёй. — С семьёй… — Смешок Софи кольнул его. Парень невольно нахмурился, пытаясь понять, смеётся ли она над ним. Он знал и уверял себя, что она не с издёвкой, но всё равно поддался неловкости, отчего тревога легонько ударила в рёбра, моментом кольнув в и так дребезжащее на всех порах сердце. Мимолётом Саймон попытался вспомнить, когда у него в последний раз был отдых с мамой. На ум ничего не пришло. И всё же ощущение, что Софи сохраняла под покровом таинственности к собственной персоне истину её планов, не покидало, а потому подпитывало любопытство Саймона лишь сильнее. Парень хотел бы сейчас докопаться до истины, если бы не услышал от мимо проходящей группки сверстников смешок и косые взгляды. Юноша убирает фотокамеру обратно в горчичную почтальонку. — Дегенераты. Никто тебя не донимал в последние дни? — Ах, это… — Девушка устало вздохнула, отведя блуждающий взгляд в сторону. Такая хрупкая, такая уязвимая, такая… Неповторимая в своей заурядности. Софи в этот момент будто бы смотрела на шумную рутину кафетерия по ту сторону невидимого зеркала, отделяющего её тонкую натуру от грязного и душного окружения. — Нет, никто не донимал. Ответ — такой же краткий, лаконичный. Но сколько же, всё-таки, невысказанных обид, страданий и боли сокрыто в её прекрасном ласковом голосе. Саймон уже хотел было протянуть к ней руку, коснуться огранки её ещё не тронутой никем души, проявить заботу и помочь ей раскрыться с ним. Она всегда была такой. Такой… Особенной, единственной в своём роде, экземпляре. Хенрикссон хотел скрыть её от всех невзгод мира, спрятать за своей спиной и принять удар судьбы на себя, лишь бы Лайне не нуждалась ни в чём. Он хотел быть рядом. А ещё он бы очень хотел касаться её, не задумываясь о постыдных последствиях, о том, что Софи оттолкнёт его; вдыхать запах её духов настолько жадно и много, насколько ему будет дозволено. Просто хотелось разорвать между ними ту пелену, то расстояние, не дающее парню покоя и достаточного удовлетворения при разговоре с ней. А ещё не хватало воли. И именно поэтому все потаённые, запутанные в паутине мысли остаются там, в голове. Обёртка «хочу», которая не будет им развёрнута, пока не прикажет судьба. А сейчас она явно не была на его стороне. Заметив, что Софи вновь встала в закрытую позу со скрещенными на груди руками, Хенрикссон для себя это принял как знак «стоп». И потому сразу же отдёргивает руку. — Ладно, но, в случае чего, обращайся ко мне за помощью, если к тебе снова будут лезть. Ты же помнишь, что я всегда на твоей стороне. Так что… Увидимся в классе, думаю? Лёгкий кивок и столь же лёгкая, изящная улыбка. — Конечно. Увидимся, Саймон. И она ушла. Растворилась в толпе, словно мираж. Призрачная мечта, до которой никогда не суждено дотянуться, ведь она подобна путеводной звезде на полотне ночного неба: недосягаемая, но всегда дающая ориентир двигаться дальше несмотря ни на какие преграды. Такая прекрасная и таинственная Лайне. Как только облик девушки слился с потоком толпы, сердце Саймона сразу же опустилось на самое дно. Последние силы иссякли с пульсом, что словно остановился в тот же миг, когда Софи обратилась к нему по имени, прежде чем исчезнуть. Таким излюбленным для Хенрикссона тоном, с такой любимой для него улыбкой, с таким запоминающимся для юноши взглядом…Каков же идиот.
***
В груди расплылось долгожданное чувство облегчения, наконец смягчив хватку на горле, прекратив так сильно душить. Но ощущение чужих пальцев на щетинистой коже всё равно осталось. Как и скованность в теле, не чувствующем свободы. Оковы, сжимающие всё–от костей до натянутых струнами нервов–до болезненного стискивания, что не давали покоя даже после выхода из ненавистной обстановки. Саймон спешными шагами двигался прочь от колледжа Харбор, дабы сесть уже в этот злосчастный автобус до Саксонского проспекта да перебраться в поезд и уехать домой. Фантомами проносились мимо его одногруппники, снующие врассыпную кто куда: домой, в клуб, на работу. Со всеми ними парень легко мог почувствовать себя пустым местом. Кто он? Выблеванный комок прослойки общества, состоящей из моральных уродов–вот кто. Градус злости нарастает каждый раз с мыслью о горькой правде, неизменно выдавливающей из него всхлип. Булавкой мертвецкого холода просачивается под кофту поток ноябрьского ветра, заставляя тело кратковременно задрожать, поджать плечи, словно это принесёт хоть какие-то плоды и станет теплее. Словно вообще есть шанс на спасение от нещадной погоды Стокгольма. Шанс на спасение от чего-либо. Но не настолько был силён мороз внешний, сколько внутренний, добивающий Саймона до стука зубов и частого, громкого дыхания через рот. Дело подкрепилось внезапно ударившей в спину болью, прям меж позвонков, ближе к пояснице, словно кто-то роется и роется там своими пальцами, щекочет до истерического припадка, заставляя всего внутри напрячься и неосознанно выгнуться. Линия губ вытянулась в кривой полуулыбке; вырывался нервный смешок. Да пусть этот позвоночник уже вырвут с корнем, невозможно идти: каждое движение отдаётся ударом тока в ноги, заставляя те подкоситься. Еле уловимый глазами пар выходит из лёгких резко и часто. Почтальонка по ощущениям стала на пару килограммов тяжелее. Мимолётом ухо улавливало диалоги студентов, стоящих с Саймоном на остановке, пока тот впивался изнемождёнными глазами в асфальт, словно пытался расколоть его на крупицы этим презренным взглядом. Низкий и контрастирующий с ним звонкий тембры обсуждали вчерашние новости, шедшие по спортивному каналу. Находка у Шведских хоккеистов в организме допинга, да? Парень что-то такое припоминал в обрывках памяти… Кажется, об этом говорили, пока он пролистывал кнопкой на пульте каналы по десятому кругу, в надежде наткнуться на хотя бы что-то ему интересное. Два женских голоса извергали потоки информации о своей личной жизни, словно это был самый важный разговор во вселенной. Саймону казалось, что они купаются в грязи, и пытаются затащить его туда же. Хенрикссон цокает, поворачиваясь в сторону приехавшего только что автобуса. В груди всё сжималось от раздражения, а в висках начинало пульсировать. Каждый звук, каждое слово резали его слух, как осколки стекла. Ему хотелось зажать уши, закрыть глаза, лишь бы не видеть и не слышать эти надутые лицемерием мешки с костями. Двери открылись с типичным чихающим звуком, и транспорт наполнился громкими голосами юношей и девушек, словно это стая голодных гиен набросилась на добычу. Каждое слово, каждый смех обрушивались на него, как град камней, вызывая лишь одно желание: бежать.***
Входная дверь за Саймоном с оглушительным хлопком выстрела грянула, точно рассекая воздух, как только тот уставшей тушей ввалился в уже въевшийся в память паразитом коридор. Одна и та же картина из раза в раз. Царил полумрак, лишь из кухни пробивался тёплый жёлтый свет потолочной лампы. Оттуда же шумел кран, мама мыла посуду. Эта обстановка казалась Хенрикссону терпимой для его измученной и высушенной до сухаря души и внешней оболочки. Но ни этот громкий звук, ни монотонный шум с кухни не смогли заглушить все те с трудом подавляемые отголоски чужих голосов, эхом отдающиеся в голове точно навязчивый кошмар. В прихожей пахло… Домом. Это казалось кощунством. Ароматы жареной курицы и ванили, обычно вызывавшие у него лишь смутное чувство уюта, сейчас казались приторными и фальшивыми, словно попытка замаскировать гниль под слоем сахарной пудры. Сейчас Хенрикссон не хотел видеться ни с кем, часто оглядывался по сторонам этого узкого прохода, ведущего в его комнату. Он не успевает сделать и пары шагов, как из кухни появляется… Мама. Её лицо выражает намерение заговорить, что сейчас было для Саймона хуже пытки. — Саймон, ты дома. Как дела в колледже? — Женщина птицей упорхнула из помещения к юноше. Легкая тень усталости проскользнула в карих глазах, когда она встретилась взглядом с сыном, вытирая руки о белоснежный накрахмаленный фартук с бледным цветочным орнаментом. От напряжения её лицо исказилось, и сеть мелких морщин вокруг глаз стала глубже, хотя она задала всего лишь один вопрос. Локоны её каре то и дело выбивались из сделанной еще с утра укладки, потому бледные пальцы часто поправляли их, избавляясь от возможного неряшливого вида. Саймону было плевать, что там удумала Хенрикссон. Ему хотелось проскользнуть мимо неё незамеченным и запереться в своей комнате. Но он прекрасно знал, что она не отстанет так просто и начнет играть роль оскорблённой добродетели, если он её проигнорирует. Поэтому тот, стараясь не плевать желчью, бросил в ответ что-то лаконичное. Да что уж там, он и в вопрос её не вслушивался. В голове и без того царил хаос. — Нормально. Юноша прикусил губу и шмыгнул носом, рука медленно двигалась то вверх, то вниз по ремешку сумки, пальцы неприлично сильно сжимали его время от времени, неосознанно. Он нервничал. — Что-то новое рассказывали? — Всё как обычно. — Саймон, сухо отрезав, не поднял глаз. Виски пульсировали, каждый предмет одежды казался тяжелее свинца, потому парень снимает с себя кроссовки, словно кандалы, высвобождаясь из этого плена хотя бы на какое-то время. В выражении лица матери мнимая фрустрация, она складывает руки на груди, опуская голову, поджимая уста. Сороконожкой по черепной коробке пробежала мысль, что женщина была сродни назойливой мухе, надоедливо жужжащей под ухо. Сейчас Хенрикссону хотелось лишь одного — тишины. — Понятно… Я приготовила курицу. Сходи, поешь, пожалуйста. — На выдохе, словно пересиливая себя, попросила она. Во взгляде толика разочарования, в голосе — отчуждённость, холодность. Как она и привыкла обходиться с ним. Всегда. Отчего-то в носу защипало снова, а сердце ущипнул стыд, терпение на исходе. Нахмуренный взгляд сына устремился вглубь коридора, заветный путь к его комнате. Саймон складывает пухлые губы в тонкую линию, как бы сдерживая самого себя от того, чтобы оскалить клыки на собственную мать. Они никогда напрямую не вступали в конфликты, лишь медленно вводили яд друг другу под кожу, мучительно, дразня сарказмом и язвительным бормотанием, изводя на томный стон подавляемой боли. Всё из-за эмоциональной пропасти между ними. Мать и сын, а как чужие друг другу люди. Именно поэтому младший Хенрикссон, отбросив очередную неудавшуюся попытку матери поговорить с ним, стремительно направился к своей комнате, презрительно фыркнув ей в ответ. — Я не голоден. Скрип половиц, недовольный, даже непонимающий взгляд матери с её рванным зовом Саймона по имени, белые стены коридора, запах курицы***
Саймон сидел на краю кровати, прожигая обсидианом стену, образуя в ней новую дыру. Кипяток смыл не только грязь с тела, но и остатки сил. Когда в последний раз он принимал душ? Недели две или три назад, кажется. Вещи беспорядочно громоздились на стуле: скомканные носки, смятая футболка и излюбленная серая зип-худи. Тусклый свет напольной лампы лишь подчеркивал этот беспорядок и запах затхлости. Хенрикссон чувствовал себя пустым сосудом, который мог наполнить только… Лениво, скорее даже обессиленно парень наклонился, дабы достать из-под кровати помятую пачку Prince и старую зажигалку, о которых он вспоминал сегодня утром. Дрожащими пальцами он взял сигарету и, чиркнув зажигалкой, жадно вдохнул дым в лёгкие, словно обезвоженный припал губами к источнику. Взгляд устремился в окно, на пейзаж природы, огибавший Кирквилль, пока сигарета тлела в руке, а пепел оседал на поверхности ворсистого ковра, оставаясь незамеченным. Хенрикссон не знал, можно ли считать это везением или иронией судьбы, но даже комната его была повëрнута от основной улицы, снимок описывая своего хозяина и его отношение к обществу, которое тот так ненавидел. Но он мог представить, как тусклый свет редких фонарей едва пробивался сквозь нависшую над посёлком городского типа тишину. Вдали, за домами, чернела стена леса, словно мрачная дамба, готовая вот-вот рухнуть. Иногда, будто вздох, доносился шум проезжающей машины или далёкий гудок поезда, напоминающий о связи с большим миром. Встав с кровати, шаркающей походкой юноша подошёл к окну чуть ли не вплотную, вглядываясь назло своей психике и страхам в темноту меж голых деревьев через сломанное жалюзи с парой отсутствующих планок и запутавшимся шнуром. Комната казалась карликовой, сдавливающей, иначе бы парень не задел ногой сначала стул, а затем боком стоящий на подоконнике цветок, поставленный сюда Джуди «для оживления обстановки». Хотя, судя по поникшим листьям, ему оставалось недолго. Саймон играл с самим собой, насколько он выдержит капающую на мозг тревогу, словно ему еë по жизни мало, продолжая курить сигарету, уже практически не чувствуя привкуса дыма. Словно сросся с ним воедино. Это повергло его в разочарование: даже зависимость переставала иметь смысл и превращалась в рутину. От дум его отвлёк звук упавшего на пол пакета. Это была та самая булочка, которую он купил, но так и не съел. Вид упавшей выпечки не вызвал в нём никаких эмоций. Ни стыда, ни удивления. Даже чувство голода не пришло, лишь изредка режущая по стенкам желудка боль. Он бы так и оставил лежать её, как брошенное скотине лакомство, но всё-таки с горем пополам закинул луссекатт на комод. Выбросит как-нибудь потом, наверное. Рваные обрывки воспоминаний всплыли в сознании, когда Хенрикссон уселся обратно на край скрипучего матраса, туша сигарету о деревянный поддон, на котором виднелись не единожды оставленные тёмные пятна от косяков. Бессмысленная лекция, путь домой, Джуди… Все мысли смешались в кроваво-красную кашу садистской смеси, где вспышками возникали изуродованные тела тех, кому юноша хотел разбить голову молотком, не жалея собственных сил, коих и так оставалось немного. Опущенный взгляд в пол смягчается при воспоминании об улыбке Софи, которую та подарила ему сегодня, и гнев начал медленно сходить на нет. Её глаза всегда были полны тепла и понимания к нему. С самого начала она смотрела на него именно так, он помнил это. Градус гнева спал, и парень захотел отвлечься любимой музыкой. Достав из валявшейся у кровати сумки телефон с наушниками, тот улёгся, открывая плеер. Уведомлений не было. Неудивительно. Несколько нажатий на кнопки — и на маленьком экране появился список любимых треков. Когда юноша выбрал один, из наушников хлынула любимая мелодия; Саймон положил телефон на грудную клетку, томно вздохнув, прикрыв глаза. И думал, думал, думал… Вспоминая что-то, он периодически погружался в моменты рефлексии. Снова о школе. Восьмой класс — чёрное пятно, ядовитый улей, полный презрительных взглядов и колких насмешек. Боль разъедала плоть, а смех за спиной — эхо, напоминающее о собственной ничтожности. Первый порез до крови, первый шрам, первая выкопанная яма, в последующем ставшая могилой для всех подавляемых эмоций. Он помнит это слишком отчётливо, до мурашек. Когда каждый выдох с дрожью вырывался из лёгких, пропитываясь холодом страха; когда одиночество сковывало клеткой сердце, изводя; когда приходилось закрывать уши в надежде, что всё это закончится. Хенрикссон не сразу замечает, как на телефон приходит оповещение, а музыка стихает, погружая того в тишину. Очнувшись, точно от кошмара, Саймон широко открывает глаза и уставляет взор в потолок. Взяв телефон в руки, он видит: это было СМС от Софи с просьбой созвониться. Время было уже достаточно позднее, юноша понял это по отсутствующему белым шумом звуку льющейся из-под крана воды с кухни. Это значило, что мама ушла спать. Подскочив как ужаленный, парень незамедлительно набирает номер Софи. В трубке раздаются гудки, идущие в унисон в сердцебиением Саймона. Отчего-то этот момент кажется ему интимным, ведь разговоры с Софи всегда были глотком свежего воздуха в его дрянной жизни, и он становился более бодрым. Наконец, на конце линии слышится голос. — Прости, что так вырвала тебя на диалог, но мне это сейчас очень нужно, — Софи говорила взволновано, но меж её строк чувствовались театральность и загадочность, оставшиеся незамеченными уху парня. — Всего пять минут. Его сердце стиснуло в капкане жалости. Он был слаб перед её голосом, а потому сразу же обмяк, готовый стать для неё опорой и защитой. Собственно, каким он всегда себя для неё и представлял. — Всё в порядке, Софи, ты меня не отвлекла, — ответил он, стараясь говорить спокойно. Саймон уселся на кровать, сжимая телефон в руке. Эмоции бурей настигли его и смешались в ком, не давая юноше спокойно дышать. Повисло молчание. Всё вокруг стало неважным, даже стук колёс очередного проезжающего автомобиля или лай соседской собаки не отвлёк его внимание от девушки. Хотелось поговорить. Саймон первый прерывает молчание, неуверенно, словно боится оступиться. — Итак… Чем ты занималась всё это время? — Он прокашлялся, пытаясь скрыть нервозность. Лайне выдержала паузу, но затем промолвила так устало, словно тащила на себе непосильный груз. С конца её трубки послышался уловимый вой ветра и гудки машин, смешиваясь с голосом в какофонии — оркестре её несчастья. — Ох, ничем, Саймон. Разве что… — Произнесла она с загадочной нотой, словно он был одним из слушателей, заинтригованных её историей, а не единственным, кому она её рассказывала, — мама в очередной раз читала мне проповеди, словно я какой-то ужасный грешник. — Проповеди? Зачем? — Растерянно спросил Саймон. В груди нахлынуло сочувствие и соответствующий вопрос, что такого могла натворить Лайне. — Ничего особенного. Просто позволила себе лечь и почитать, но для родителей я уже разгильдяйка… Иногда мне кажется, словно я — птица, скованная этими христианскими догмами, — произнесла девушка, её голос звучал отрешённо, будто она смотрела куда-то вдаль, сквозь его слова. Точно на звёзды, ища в них ответ, за что ей сдалась такая судьба. Она глубоко вздохнула, и в трубке повисла тишина, прерываемая лишь её дыханием. Саймон скептично изогнул бровь, поначалу не зная, как ответить ей. Он старался говорить мягко, дабы не обидеть, не задеть ни коем образом её своими словами. Чтобы она не подумала о чём-то плохом в его сторону. Но неуверенность всё равно проскальзывала в его вопросе, как дёготь в бочке мёда. В груди защекотало неприятно давящее волнение — чувство, что рёбра вот-вот сломаются изнутри. — Если они так строги с тобой, то как ты смогла сейчас позвонить мне? — Родители уснули, и я выбралась на крышу. Ох, наверное, теперь я кажусь тебе странной… — Прошептала она, её голос зазвучал жалобно. Саймон представил, как она поправляет выбившийся из причёски локон, томно вздыхая. — Нет-нет, не кажешься…! Я тоже люблю ночью посмотреть на звезды. В Кирквилле их видно намного лучше, нежели в городе. Так тихо, спокойно… Саймон говорил с энтузиазмом в голосе, тщательно стараясь развеять грусть Лайне, отвлечь её на более нейтральную тему. — Вот оно как. Я рада, что ты меня понимаешь. — Софи ответила с некоторым безразличием к его истории, перебивая его, её голос звучал отстранённо в этот момент. Она продолжила рассуждать о своём. — Иногда мир напоминает мне книгу. Когда сам не знаешь, на каком развороте появится очередной сюжетный поворот, в корне меняющий твое положение. Саймон нахмурился, пытаясь уловить нить её мысли. Ему иногда было сложно уследить за её витиеватыми рассуждениями. — Да… Кажется, я понимаю. Ты думаешь, все эти трудности уготовлены судьбой? Типа, твои и мои? — Да, типа того, — бросила Софи невзначай, оставив его наедине с тишиной в очередной раз за их диалог. Саймон понял по её мычанию: она задумалась. Она делала так постоянно, когда ловила себя на противоречивых чувствах, будто перебирала в памяти папки давно забытых воспоминаний. Софи начала неуверенно, поддавшись волне ностальгии, — я… не знаю, знаешь ты или нет, но времена школы для меня всегда были тяжелыми. Ты был… Ну… Ты был, пожалуй, единственным, кто отнёсся ко мне по-доброму. Я никогда этого не говорила, но я действительно хочу поблагодарить тебя за то, что ты сделал мою жизнь более «терпимой». Ты милый парень, Саймон. Слова повисли в воздухе. Сердце Саймона забилось быстрее, а дыхание спёрло. Она назвала его милым парнем. Милым. Кровь припекла на щеках ярко-красным следом, стало жарко, затем наоборот — бросило в холод и пот, тело оросило мурашками. Время словно остановилось. Вспомнилось всё, что так или иначе было связано с Софи. Их первая прогулка, её чарующая улыбка, её смех. Хенрикссон спасал себя пленительным эскапизмом с участием Лайне всякий раз, когда он был на грани хаоса и бесконтрольности над собственными эмоциями. Но самым ярким воспоминанием, пожалуй, стала… Их первая встреча. … Ему снова четырнадцать, а сумка перевешивает его самого из-за тяжелых учебников и тетрадей. Длинная чёлка, закрывавшая правый глаз и прыщи на лбу, говорила о его принадлежности к субкультуре эмо. Хотя, оглядываясь назад, Саймон понимал, что из «эмовского» у него была только причёска. В остальном он был такой же серой мышью, шурующей через норки — проблески сквозь многочисленную толпу в школьных коридорах, стараясь оставаться незамеченным. И всякий раз он видел её, затерянную среди этих свиней. Всю такую из себя неловкую и тихую, с такими же, как у него, прыщами на лице, в длинной юбке, колючем свитере с душащим воротником, — она выглядела как неприступная молодая монахиня, отгородившаяся от мира. Её коса, начинавшаяся от самых корней, ложилась на левое плечо, огибая его, словно цепь. И вот однажды он увидел её возле мусорного бака. Софи что-то искала в нём, опустив голову. Тогда-то он и понял, что они — родственные души, два одиноких существа в одной лодке в этом жестоком мире. Ему было нечего терять. Он подошел к ней, затаив дыхание. Именно это стало отправной точкой их дальнейшей дружбы… — Д… Да, я помню, тебе приходилось несладко. Я помог тебе, ну…Потому что люблю тебя…
… Я не мог смотреть, как ты страдаешь. Хотел защитить тебя. Невысказанная правда осталась зажата в зубах, отчего тон показался сдержанным. Саймон не вложил и половины своих истинных чувств в эти слова, хотя, он был уверен, что, скорее всего, расплакался бы прямо в трубку. Но, похоже, Софи не заметила этого, так как никоим образом не прокомментировала его слова, оставив их как факт на волне телефонной линии. Нет, Хенрикссон более не может терпеть это. Собрав волю в кулак, он, наспех протараторив, спросил её с проблеском надежды. — Софи, а мы можем встретиться завтра? Голос подрагивал осиновым листом на ветру. Он всерьёз собирался признаться ей, надеясь, что сказанные ею раннее слова — не пустой звук для них обоих. Софи замолчала, и Саймон услышал, как она вздыхает, словно взвешивая его просьбу на весах своего времени. — Да, думаю, — ответила она неторопливо. — Ты имеешь в виду в колледже? — Нет, не совсем. Я хотел бы… — Саймон запнулся, его сердце бешено колотилось в груди пойманной в клетку птицей, рвущейся на волю. — Ну, Я хотел бы лично поговорить с тобой. Софи тихо рассмеялась, но не над Хенрикссоном. — Хм, посмотрим, — ответила она уклончиво. Играла с ним в кошки-мышки. — Спасибо тебе за разговор. Родители могут проснуться в любой момент, так что я пойду. Увидимся завтра. И, не дожидаясь ответа, Софи сбросила звонок, поставив тем самым жирную точку на их сегодняшнем диалоге. — Пока… — Прошептал он в пустоту, когда на конце трубки послышались частые гудки. Надежда не утихала и лёгким бризом колыхала его душу с расчётом на то, что она могла написать что-то ещё. Не хотелось, чтобы диалог заканчивался. Ответа он не успел дождаться — сон обрушился с головой. Саймон предполагал, что может подскочить посреди ночи от очередного кошмара, поэтому оставил настольную лампу включенной. Он не будет бояться, пока у него есть свет.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!