Гроза

Как она могла так поступить со мной?

Я ей доверял, все свои мысли, все свои страхи… Какой же я идиот!

      Саймон проснулся от ощущения, будто на груди лежит что-то тяжёлое, парализующее волю и свободу мысли, заключая в капкан страха. Липкий, удушающий кошмар отпустил его из ловушки только с трезвоном будильника в телефоне и голосом матери с первого этажа. Ему снилось, что он стоит на краю пропасти, а Софи тянет к нему руку, обещая спасение. Но когда он уже был готов ухватиться за неё, поддаться детской искренности, её лицо начинает расплываться и тянуться вниз, застывая в гримасе отчаянного ужаса, кожа слезает лохмотьями, обнажая кости и гнилую плоть, а вместо глаз — пустые чёрные провалы. Она отдёргивает руку, обрекая Хенрикссона на падение в бездну, намного глубже неё, пробивая четвёртое дно.       Сердце колотилось в бешеном ритме, отдаваясь болезненным эхом в висках, а в голове роились обрывки вчерашнего разговора с Софи, превращаясь в нестройный хор обвинений. «Увидимся завтра…» — слова звучали скрипом вилки по стеклу, точно приговор, вынесенный без права на обжалование. Образ изуродованной Софи, предающей его, всё ещё стоял перед глазами, отравляя каждый последующий вдох. Юноша откинул одеяло и сел на кровати, пытаясь унять дрожь в руках и стереть холодный пот со лба, который не приносил никакого облегчения. В тот момент Саймону казалось, что он только что пережил смерть. Свою, Софи — неясно, но само это ощущение казалось невыносимым ещё сонному мозгу. Ему нужно увидеть её. Нужно признаться. Не догадалась ли она пока о его намерениях на эту встречу? Что, если уже вынесла вердикт?       Спустя долгие (как показалось Саймону) минуты, в его комнату входит раздражённая Джуди, поправляющая рукава натянутого на неё серого пиджака. От женщины, как всегда, исходил приторный клубничный флёр духов, подаренных кем-то из её любезных коллег. Этот же коллега, кажется, и подвозил Хенрикссон до дома пару раз. При украдкой брошенном на мать взгляде губы Саймона образуют тонкую линию, скрывая за этим жестом желание оголить зубы, и тот молчаливо встает со скрипящего матраса, чувствуя, как пружины впиваются в бледную кожу, оставляя тонкие красные следы, точно свежие порезы. Так же молчаливо он проходит мимо неё, словно призрак, старающийся не касаться реальности, чтобы не нарушить хрупкий баланс. По ногам пронёсся холодок, когда ступни коснулись пола коридора. Солнце ещё не встало, пока рано.       Зеркало в ванной смотрело на него с укоризной, словно знало все его тайные страхи и комплексы. Отражение казалось искажённым, преувеличенным, выставляя напоказ всё то, что он так тщательно пытался скрыть от мира, от самого себя, на долю секунды гиперболизируясь под властью галлюцинаций, но затем всё возвращалось в норму. Прыщи на лбу казались сегодня особенно заметными. Широкие пальцы Хенрикссона берутся за зубную щётку, чей ворс знатно истрепался за время использования. Её давно не меняли. Юноша нахмурился, разглядывая своё отражение. Он должен выглядеть хорошо, сегодня важный день. Или хотя бы не так дерьмово, как обычно. Хаотично двигая щёткой то вверх, то вниз, Саймон словно надеялся, что сможет за один присест избавиться от уже привычной желтизны на зубах, но ментоловый привкус лишь вызывал ком в горле, стимулируя тошноту. Он даже попытался повозиться с причёской, пригладить и без того короткую чёлку водой, но только вздохнул и махнул рукой.       Джуди уже стояла в коридоре, в туфлях и легком пальто, перебирая в чемоданчике наличие нужных бумаг, готовясь к сегодняшним испытаниям за лучше всех проделанную работу. Проверив время на наручных часах, что тиканьем резали тишину, словно отсчитывали секунды до её ухода, Хенрикссон обращает взор на сына, но взгляд её был пуст, словно та смотрела сквозь него.       — Что-то случилось, Саймон? — Спросила она. Голос звучал отдалённо, будто доносился не поодаль от юноши, а с самого края Кирквилля. Или вообще — из другого мира. Она попыталась выдавить из себя улыбку, но в спешке получилось лишь что-то схожее на гримасу, выдающую её недовольство.

Лишь бы поскорее уйти и не видеть меня.

      Саймон, не долго думая, промолвил:       — Всё нормально. — Все ответы давно были сведены до автоматизма. Он старался, чтобы голос не дрожал. Джуди прищурилась, но ответила, продолжая всё так же смотреть сквозь пальцы, точно пытаясь игнорировать очевиднейшие проблемы:       — М-м… Ну ладно. Я ушла. Не опоздай на поезд. — Прощальная дежурная фраза, лишённая тепла и заботы. Её взгляд напоследок скользнул по его синякам под глазами и видимым шрамам, но, как всегда, не задержался.       После её ухода, Саймон ещё немного потупил взглядом в сторону закрывшейся двери, из которой минуту назад просквозило холодным ветром, сравнимым с отношением матери, режущим без ножа. Тем не менее, когда в стенах стало пусто, Хенрикссон почувствовал себя чуть свободнее, если не учитывать параноидальное чувство, что за ним наблюдают из-за угла коридора. Лениво натянув свой привычный образ для колледжа и собрав вещи в почтальонку, он вышел из дома. Неторопливый пеший шаг и игравшая в одном наушнике мелодия перебивали давящие мысли, полные сомнения и неуверенности, загоняя в угол, словно раненного зверя. Сегодняшний день должен стать переломным в его жизни: либо он освободится от оков страха, либо они окончательно поглотят его. Мысли о втором варианте термитами разъедали его изнутри, образуя плешь.       Улица встретила его прохладной. Деревья, окутывающие Кирквилль, зловеще раскачивались под порывом невидимых лоскутов ветра, принуждая поднять взгляд в небо, оторваться от реальности на земле, тем самым заставляя потерять бдительность. Слышался хруст ломающихся под силой дуновения веток, но Саймону казалось, что это кто-то крадётся за ним, ступая по сухим листьям, и где-то в кустах что-то шуршало злорадным шёпотом. За горизонтом робко брезжили рассветные лучи, но тут же угасали, не в силах пробиться сквозь хмурые, давящие тучи. Мимо змеёй проползали машины, изрыгая клубы ядовитого дыма, отравляя не только воздух, но и думы. Где-то вдалеке раздавалось неспешное пение дрозда с дуэте с кваканьем лягушек. Это напомнило об озере, куда раньше юноша любил приходить, дабы побыть в одиночестве. В не таком душащем, каким оно казалось ему обычно.       Саймон шёл по тротуару, нервно оглядываясь по сторонам, чувствуя на себе чужой взгляд, пронизывающий до костей. Ему казалось, что кто-то голодный и безжалостный, готовый выпрыгнуть и растерзать его душу, таился в тенях ещё спящего района. Страх сжимал его тело до красных следов от бечёвки. Хенрикссон боялся темноты. Уличные фонари бросали дрожащие тени, лишь усиливая тревогу, поэтому он судорожно включает фонарик на мобильном в попытке отгородиться от возможной угрозы.       Наконец, показалась открытая станция метрополитена. На ней клубилась небольшая толпа людей, словно мотыльки, словно стая назойливых букашек, слетевшихся на тусклый свет. По каждому из них скользил невидимым следом циничный взгляд Саймона, как скальпель хирурга, препарирующего бессмысленные жизни. Не хотелось задерживать внимание ни на ком дольше секунды. Страх то был, что он сам столкнется с пронизывающими до глубины души чужими глазами, или сквозившая из всех щелей ненависть — вопрос. И, тем не менее, Хенрикссон продолжал сея исследование незнакомцев.       Вон тот толстяк, задыхающийся от каждой затяжки сигареты, на вид пропотевший как лошадь, не вызывал и толики уважения, хотя бы отголосок. А эта девица, громко щебечущая в телефон о каких-то тряпках, наверное, думает, что её жизнь имеет какую-то ценность. Все они казались Саймону танцующими под дудку общепринятой системы куклами, купающимися в грязи эгоистичных потребностей и самообмана. Его всего знобило от ощущения того, насколько он далёк от всех этих копошащихся насекомых.       Для Саймона мир представлялся в образе слоённого пирога, пропитанного гнилью и притворством. Каждый слой — определенный уровень «нормальности», и большинство людей стремится взобраться как можно выше, к самому сладкому и блестящему верху. Они строят карьеру, заводят семьи, покупают дорогие вещи — всё для того, чтобы подняться на следующий уровень и доказать свою состоятельность. Перед собой и перед другими ради их одобрения.       А он, Саймон Хенрикссон, застрял на самом дне, в самом темном и вонючем слое, где обитают такие же отбросы, как и он сам. Он никогда не признается в этом вслух, но в глубине души он считает себя фриком, изгоем, недостойным места нигде. Будет готов с болью глотать горько-солёное осознание, перед этим стискивая его в зубах, но не признавать вкуса окончательно, его правды. И чем больше он смотрит на этих «нормальных» людей, тем сильнее ощущает пропасть, тем сильнее сам пропитывается как пирог тягостью нетерпения к себе и к ним. Ему никогда не выбраться из этой трясины, он навсегда останется внизу, в тени, наблюдая за тем, как другие наслаждаются жизнью. Он и перестал стараться, не стремясь достичь чего-то выше.       Вдалеке слышится нарастающий гул и стук колёс, и на платформу медленно вползает металлическим червем голубой поезд, на секунду ослепляя тёплым светом фар всех присутствующих помимо юноши. Двери с шипением открылись, приглашая пассажиров войти, а женский голос объявил о названии станции. Саймон, продолжая стараться не сталкиваться напрямую в зрительном контакте ни с кем, зашёл в вагон, стремительно двигаясь к удобному месту у окна в самом его конце. Душащее волнение, скручивающее внутренности в узел, прибавило к себе новый виток, скребло по сердцу. Жёлтый свет ламп резал глаза, вызывая желание закрыть их и забыться сном, лишь бы не видеть этот убогий вагон и эти унылые лица. Вокруг были люди, но чувство одиночества не покидало до конца поездки, вне зависимости от того, был ли вагон переполненным или почти пустым.       За окном мелькали тёмные силуэты деревьев, окутанных утренним сгущенным туманом. Пасмурная погода лишь усиливала тоску. Стало немного светлее с того момента, когда Саймон сел в поезд, но это не приносило за собой никаких эмоций. Констатация факта, естественный процесс, не более. Вдалеке показался вид ещё пылающего огнями Стокгольма со своими уходящими в небо зданиями. Мимолетные мысли о прошедших днях этой недели, матери, учёбе, курении проносились в его голове, но тут поезд нырнул в тоннель, и всё потонуло во тьме. В этот момент в его сознание ворвался образ Софи, её улыбка, её глаза, волосы, нежные руки, а затем — кошмарное видение её распадающегося лица, отозвавшееся толпой мурашек, пробегая пауком по спине. Добивает данный вид чернота каменного коридора, точно бесконечного, хотя длилась эта пауза в реальности всего лишь жалкие секунд тридцать.       Когда поезд выныривает из тоннеля, женский голос объявляет об очередной по маршруту станции. На теле мимолётным чувством остаётся неприятное ощущение от детального воспоминания собственной подруги, плюющейся желчью из прогнившей глотки. Хенрикссон сглатывает игольчатый ком, вновь уставившись на вид из окна, стараясь более не вспоминать мерзкие подробности.

***

      Двери колледжа распахнулись перед ним, и Саймон неуверенно шагнул внутрь. На сегодня осталось пережить не так много: лишь черствый запах залежавшейся на витрине выпечки с прошлой пятницы, топот ног и запах кофе, бьющий и разъедающий обоняние своим крепким смрадом получше маминых духов. И несколько нудных лекций, точно. Да, снова этот треклятый кафетерий. Его дыхание стало прерывистым, а ладони вспотели. Моментально тёмный взгляд бросился на нескольких студентов, обсуждающих проект по черчению. Дизайнеры что-ли. Сердце забилось в груди пойманным дроздом в клетку, которого он слышал сегодня утром. На секунду показалось, что на него тоже смотрят: оценивающе, свысока. Эти взгляды были повсюду и целились в мишень для пересудов — Саймона. Он знал, что это лишь его воображение, но ничего не мог поделать. Снова это удушливое чувство, въедающееся в тело своими тонкими, как иглы острыми пальцами.       Хенрикссон лишь сильнее натянул свой серый капюшон, стараясь более не смотреть никому в глаза, и поспешил удалиться из большого помещения к нужной аудитории, убегая от погони нарочито следующих за ним теней. Это всего лишь паранойя, это всего лишь паранойя… Ведь так? Юноша ничего не мог поделать с нарастающей паникой, поэтому, как отчаянный психбольной во время буйств, попытался оторваться от этого назойливого внимания со стороны, пока не врезался в спину одного из, как он предположил, одногруппников. Пульс подскочил ещё сильнее, юноша прикусил губу, тихо прошипев от чувства стыда за нежелательное столкновение. То была… Софи.       На ней был тот же наряд, что и вчера: тёмная джинсовка с расстёгнутыми пуговицами и болотного цвета худи под ней отлично шли в сочетании с синими потёртыми джинсами-клёш, очёрчивающими её женственную фигуру. Его взгляд не мог зацепиться за что-то конкретное: вся она вызывала в нём родное чувство тепла. Без интима или пошлости. Её слегка растрепавшиеся волосы обрамляли острые черты лица, а в невинном взгляде читался блеск недоумения, усиленный вскинутыми тонкими бровями. Саймон снова почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он попытался выдавить из себя хоть слово, извиниться за неловкое столкновение, поприветствовать Софи, но губы предательски сомкнулись, не давая выдавить из себя ни звука. И почему-то именно сейчас, когда Лайне предстала перед ним в таком обычном виде, не стремясь казаться лучше, сомнения отступили. Словно она воспримет предстоящее проще, и ей будет легче сделать свой выбор. Кривая, будто не его волей вызванная, улыбка тронула губы, а тёмные, как омут, глаза вспыхнули радостью.       — Ты в порядке? — Неожиданно для него спросила Софи, слегка наклонив голову вбок. Её бархатный шёпот прорезал гул в ушах, отрезвляя, ставя на ноги. Пусть голос и звучал без эмоций, он приносил спасение. То удивление, скользнувшее ранее по её лицу, пропало как мимолётная тень, и лик её застыл в вечном спокойствии белоснежной статуи. Всё такая же молчаливо спокойная Лайне, смотрящая куда-то сквозь эти стены, ища ответы в другом измерении, была не менее прекрасна, чем когда-либо.       Саймон вздрогнул, как ошпаренный кипятком. Он понял, что всё это время стоял, остолбеневший, и бестактно пялился на неё.       — Софи! Я… да, — Выдавил он, чуть опустив голову, стараясь скрыть смущение, почёсывая затылок, перебирая меж пальцев отросшие пряди тёмных волос. — Просто задумался.       — Ох, понятно. Ты почти опоздал на лекцию по истории искусств. — Безмятежно подметила Лайне, но в её словах не было и капли сочувствия. И действительно: время близилось к началу учебного дня, так говорил циферблат в телефоне. Хенрикссон и не заметил этого. Вся его голова теперь забита предстоящим разговором. Саймон машинально сжал кулаки, пытаясь успокоиться.       — Да, точно… — Ответил он, пытаясь унять брыкающееся непослушным котом волнение, его голос дрогнул, — А ты?       Софи пожала плечами, на сей раз задерживая взгляд на Саймоне непривычно дольше обычного.       — Я тоже. Только что шла к аудитории. Увидимся там…?       Не успела Софи договорить, как мимо них проскользнула парочка, заливаясь противным тихим смешком. Судя по всему, они были настроены весьма легкомысленно, и Саймон невольно услышал обрывки их разговора.       — Смотри, очередные придурки, — Хихикнула девушка, толкнув своего спутника в плечо. — Какие же они странные.       Саймон раздраженно обернулся, как только увидел, что выражение лица Лайне потемнело и она заметно стала напряжённой. Его сверлящий взгляд успел захватить своим вниманием только их затылки. С какой-то остервенелой ненавистью зубы стиснулись при фантазии, как их черепушки раскалываются под многочисленными ударами ног, расплёскивая остатки мозгов и крови. Он уже хотел было что-то им сказать, но прикусил язык.       — Чёрт… — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как к горлу подкатывает ком из-за своей слабости. Царапающая поверхность перчатки коснулась щетинистой шеи, потирая её. Как будто Хенрикссон действительно планировал идти и разбираться с ними. Ещё чего. Саймон вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Он заметил, что Софи расстроена, и ему стало жаль её. Хотелось что-то сказать, как-то её поддержать, но он чувствовал себя беспомощным. Не было никакой отправной точки, чтобы помочь ей. Как потерянная в водах океана рыба он плескался в собственных мыслях. А потому, на сдержанном выдохе, переступая самого себя через силу, юноше удается вывалить только кроткий вопрос. — Всё нормально?       Софи нахмурилась, её плечи слегка опустились, а взгляд стал более отстранённым. Она не любила, когда на неё обращали подобного рода внимание.       — … Ничего, — Потрясла головой она, точно отгоняла лишние мысли, а заодно и юношу от себя. Не физически, но своим голосом и стреляющими в сторону аудитории глазками она дала понять, что не стоит сейчас что-либо предпринимать. Она не хотела, чтобы Хенрикссон продолжал мутить воду в её пруду, в её проблемах. Сжав лямку рюкзака, Лайне сепарировалась, отсекая продолжение диалога, — Я пойду.       Хенрикссон лишь продолжил как вкопанный стоять на месте, наблюдая за отдаляющимся силуэтом Софи.

Какой же ты идиот, Саймон.

      В голову моментально залезло червём воспоминание о вчерашнем диалоге. Что же это, он обманул и её, и себя, убедив в том, что хоть на что-то способен? Приступ стыда громоздким грузом надавил на его плечи, вынуждая ещё сильнее сгорбиться. Его взгляд поник, а тень на лице стала заметнее с тем, как неистово ярко стала гореть над ним потолочная лампа. Точно прожектор в цирке, только сейчас в душе Хенрикссона воцарилось лишь чувство разочарования за себя и свой длинный язык. Последовав примеру Софи, юноша направился в аудиторию.

***

      Давящими тисками багряный оттенок стен казался криком, заставляя виски пульсировать, а злобу, капающую на мозг, разрастаться корнями глубже в душу, точно ядовитый сок, служащий для раздражения удобрением, стискивая тело, усиливая напряжение. Саймон сидел в ловушке собственных мыслей, бесконечно требуя рестарта к моменту, когда Софи отталкивает его, не желая принимать помощь. Его помощь. Пальцы по привычке сомкнулись с губами в некоем поцелуе самоненависти, когда на месте вырванного зубами заусенца снова полилась кровь. Грязные, неопрятные ногти на его руке, что щёлкала ручкой, вновь и вновь чиркающая случайные линии на листах тетради, напоминали снова о его положении в этом мире. Взгляд в очередной раз упал на Софи, сидевшую в другом конце класса, поближе к преподавателю. Хенрикссон следил за любым изменением на её лице, за любым изменением в её взгляде, устремлённым в одну точку. Это было в новинку. Или он просто раньше не замечал этого за ней?..       Лекция продолжалась, и неторопливый темп голоса преподавателя звучал белым шумом в ушах. Саймон пытался сосредоточиться, но все было без толку. В голове крутились только мысли о Софи, о её отстраненном взгляде, о том, что он ничего не может сделать, чтобы ей помочь и том, как он после сегодняшнего позора планирует признаться ей. Рука сама потянулась к потрепанному блокноту, и на листах начали появляться ругательства, проклятия, адресованные непонятно кому. А рядом с ними — рисунки: грязные и неаккуратные, с темными сюжетами. Вот фигурка человека, грубо набросанная несколькими штрихами, лежит лицом вниз в луже алой крови. Рядом валяется пистолет, из дула которого ещё идет дым. Контраст между спокойным голосом преподавателя и этими мрачными набросками был оглушительным. Словно в его голове живут две параллельные реальности, которые никогда не смогут соприкоснуться. Каждый штрих, царапающий бумагу карандашом, был наполнен злобой и отчаянием. Каждый рисунок — это крик о невыпущенном гневе, который никто не услышит, кроме него самого. Внутри себя, разрываясь на куски.       Затянувшись поглубже едким дымом собственных дум, Хенрикссон и не заметил, что тучный мужчина в круглых очках написал курсивным почерком несколько необходимых к переписи предложений на белоснежной доске, а сам вальяжной походкой ретировался из класса с какими-то папками, оставив группу студентов на какое-то время одну. Тут-то, как и положено группе юнцов и молодых девиц, начался балаган бесконечной орды плюющихся слюнями диалогов ни о чём. Громкие голоса, перебивающие сначала натужное жужжание потолочных ламп, а после и друг друга, образовали оглушающий кокон вокруг Саймона, разъедая его и так хрупкое личное равновесие, а после и вовсе добили, когда мимо, а иногда даже в него самого, стали кидаться клочками скомканной бумаги.       Тело чувствовало себя странно, ощущалось, как чужое. Не принадлежало ему, но и не сопротивлялось. Саймон с трудом приоткрыл веки — налитые тяжестью, будто залитые расплавленным раскалённым свинцом, оттого глаза словно склеены чем-то неведомым, вязким, были на мокром месте. Голос извне не пробудил — он ударил. Разрезал мимолётный вой полчища криков и воя изнутри лезвием и оставили лишь пробирающую до первобытного ужаса тишину за собой, полоснул до самого затылка, ввинтил в череп с яростной, безжалостной точностью. Юноша, лик которого стал виден только после жеста на оклик,— до этого мешал натянутый капюшон—неуверенно поднял голову. На момент пред глазами всё залилось ярко-красным, но лишь на секунду, точно атласная лента натянулась на очи и после была сразу стянута собственными руками. Маниакально, резво и резко. То были из ниоткуда взявшиеся слёзы от чувства беспомощности.       Хенрикссон обратил взор на сидящего перед ним паренька в винном пиджаке, чью шею с красиво выделяющимся адамовым яблоком обрамлял душащий на вид воротник белого свитера. На лице — улыбка, но Саймону она казалась безжизненной, натянутой не им, не по его желанию, что взвывало очередной приступ тревоги, на сей раз от фальшивости и хрупкости реальности. Сам парень сейчас был где-то далеко, за пределами этой коробки с красными стенами в которой шумела трель разной тональности голосов. Тот всего лишь обратился за тем, чтобы Саймон поднял ручку, что закатилась под его стол. Юноша молча исполняет просьбу, пусть в последний момент и вспыхнуло ярким огнём желание воткнуть предмет в руке поглубже тому в глаз. Данные приступы уже не контролировались сознанием и не были подкреплены хотя бы толикой здравого смысла, и ладно.       И, тем не менее, почему-то любой контакт с социумом давался болезненно, словно по кусочкам разбирали — до жил, до последней косточки — а потом собирали снова, спеша, не глядя, по рваным эскизам, как только Саймон вновь и вновь оставался наедине с собой. И каждый вдох требовал усилия, не чтобы жить, а чтобы просто не исчезнуть, не потерять себя в густом лесу забвения, натыкаясь на сугробы грязного снега и ветки. В лёгкие входила не жизнь — а серая, вязкая необходимость. Не воздух — нечто бесформенное, как остаток воли, которую пришлось глотать насильно. И она крошилась на вдохе. Особенно при очередном падком взгляде на ту, чьё лицо сегодня в его сне слезло по слоям, оставляя наготу тёмной девичьей души. Нет, он точно только придумал её себе. Софи не такая. Не такая.

Она не такая. Она меня поймёт, я в этом уверен.

Я в этом уверен.

Уверен.

Уверен…

      Когда лектор вернулся, прижимая к груди потрёпанный фолиант с позолотой, стихающий шелест страниц заглушил последние волны студенческого гама. В наступившей тишине даже воздух казался плотнее. Как губка, пропитанным ожиданием. Преподаватель, облокотившись о стул, раскрыл книгу на пожелтевшей от времени странице, где покоились две фотографии — мраморный лик Карла Линнея, застывший в вечном диалоге с природой.       — Обратите внимание на эту статую — наши сады всегда были местами созерцания, где душа освобождается от мирского хаоса и рассказывает о прошлом… Кстати, данная скульптура расположена в наших Садах Ос, где всё дышит традициями и духом Нового Времени. Если кто-то ещё не был там — очень рекомендую. Там… особенное спокойствие.       Голос его звучал как колокольный звон в пустом соборе — чистый, звенящий, наполненный тайным знанием. И оттого баритон мужчины был не менее тяжёлым, словно наковальня, что давила весом на уши.       Саймон машинально записал «Сады Ос» на полях тетради. Чернильная строчка пульсировала на бумаге, словно живая вена. Потом зачеркнул, но буквы въелись кровавым следом в сознании, как намёк. Перед глазами всплыл образ — одинокая скамья под сенью голых деревьев, где тени играют в молчаливом танце, образуя из тонких чёрных линий клетку. Клетку, где был только он. И Софи.

Ох, ну конечно же!

      Хенрикссона словно током ударило от внезапной догадки. Мысль, как казалось, ещё минуту назад расплывчатая, теперь кристаллизовалась — четкая, неоспоримая, как выгравированная на камне. Сады Ос. Именно там. Не в душных коридорах, не под прищуренными взглядами сокурсников, а под величавыми стволами деревьев, где осенний ветер унесет его слова, если она… Юноша нервно шмыгнул и вытер шершавой поверхностью перчатки нос, сглотнул. Впервые за долгие часы сомнения расступились, оставив лишь простую, почти детскую уверенность: он скажет ей. Сегодня. Сердце, что до недавнего времени грохотало бурей, наконец, утихло.

***

      Последний за день пробитый звон, оповещающий об окончании занятий, наполнил дышащие коридоры колледжа шумом.       Воротник чёрной футболки царапал шею, но фокус внимания Саймона был заострён совершенно не на этом. Он выскочил из душных стен лектория, словно выпущенный из заточения маленького Острова Дьявола заключённый, впервые за долгие годы увидевший естественный свет. Плечи невольно дёргались, сбивая с шага и без того копошившихся крыс-студентов, толпящихся у выхода. Никто из этого тщедушного организма не обращал внимания на неуклюжую спешку, каждый был поглощён собственными планами на остаток дня. И тем лучше.       Ветер ударил в лицо холодным потоком, уже привычно обжигая щёки, словно приложили вплотную к раскалённым углям. Впервые за день воздух не казался спёртым, пропитанным пылью с немытого пола и чужими мыслями, въедающимися жирными червями меж извилин. Хенрикссон жадно вдохнул, чувствуя, как ледяная свежесть проникает в лёгкие подобно табачному дыму, прогоняя остатки сонного оцепенения. Это немного… расслабило.       Юноша осмотрелся: проезжающий мимо красный автобус оставил за собой фантомное ощущение присутствия в виде выпущенного клуба дыма. Кто-то из студентов гурьбой садился в припаркованные машины прямо у входа в учебное заведение, а кто-то — шёл пешком. Перед глазами показались уже давно запомнившееся вывески «Apoteket» и «AKADEMIBOKHANDELN». Серая масса курток и пальто сливалась в густую субстанцию с полчищами глаз, навязчиво наблюдающих за Саймоном. Единое, неразличимое пятно. Сердце снова предательски поддалось, забилось чаще, сбивая дыхание. Где же она? Хенрикссон решил задержаться у входа.       Он нервно переступил с ноги на ногу, ощущая, как замерзают кончики пальцев. Неприятное покалывание, точно иголочки просачиваются под ногти, убивая последние капилляры сознательности. Люди проходили мимо, почти не касались тела Хенрикссона, словно тот был лишь видением, призраком. Или просто частью пейзажа. Ровно до того момента, пока не увидел её. Лайне стояла чуть в стороне, окружённая стайкой девушек в джинсах-скинни и коротеньких курточках с мехом на капюшонах и рукавах, которые быстро ретировались, растворившись в общем облике серой толпы. Все как одна, копирки друг друга, и только эта девушка была как самый красивый в его жизни мираж, одаривающая светом всё вокруг, включая его жизнь. Локоны каштановых волос блеснули волнами под властью ветра.       Саймона внезапно ударила неуверенность. Как тряпку его шныряло собственное сознание по углам, буквально превращая один только взгляд на Софи в эмоциональные качели.       Кто-то (или что-то) не его голосом шептало голове, по-злому, по-садистски: «А что, если накричит? А вдруг даже не захочет разговаривать?»       Снова этот кошмар перед глазами… Хенрикссон сжал кулаки, унимая дрожь. Точно последний лист на сухой ветке липы, уносящий с собой минуемые дни осени. Он продолжил вот так стоять окаменевшей статуей, словно заворожённый, наблюдая за плавными движениями её тела, что понесло в общем потоке остальных людей в противоположную от юноши сторону. Его словно водой холодной ошпарило, всыпали неплохого леща, дабы очнулся, и тот рванулся с места как верный пёс к своему хозяину. Саймон нагнал Лайне довольно быстро, но в лёгких всё равно слегка горело от мёрзлого воздуха. Обжигающе, как от первой сигареты в пятнадцать.       — Софи! — Неприлично громко для самого себя выкрикнул Саймон, перебивая шум проезжающих машин и лепет ровесников, что, казалось, окружили их с девушкой кольцом, пряча за стеной из собственных туш, — Софи, подожди!       Она развернулась на его зов. Во взгляде не было чего-то ясного, читаемого: ни радости, ни печали, ни раздражения — ничего. Лишь лёгкая пыль таинственности, что она пустила ему в глаза, иначе бы он так не дёрнулся, как от аллергической реакции на её последующее обращение к нему.       — Саймон? — Спрашивает она, как само собой разумеющееся. Мягким, словно выкроенным профессиональным мастером платком, она тронула его лицо своим голосом. Этим нежным, невинным тоном молодой монахини, только-только пришедшей на службу. Она опять витала в облаках собственной реальности, где за ней наблюдает каждый. Напрямую, исподтишка… Хенрикссон потревожил её своим зовом и выбил из колеи мечтаний. Саймон чувствует, как по спине пробегает холодок. Сначала лёгким покалыванием на кончиках пальцев, ошибочно восприняв это как влияние погоды, но затем рокочущим ощущением мурашки пробились гусиной кожей.       Он судорожно вдохнул, пытаясь унять взъерошенной за нервы коброй дыхание. Щёки воспылали пламенем вперемешку с мерзлотой.       — Я… э… ничего, — Он опустил голову, почувствовав себя полным дураком. Мысли в голове зазвучали с усмешкой, надменностью. В данном случае — над самим же собой. Почти забыл, зачем он её позвал, — Просто… показалось, что ты идёшь в другую сторону. Подумал, что ты… ну, неважно.       Он замолчал, понимая, что его слова звучат глупо и неубедительно. Воздух обветрил и без того сухие губы, заставляя их трескаться. Укол стыда полился адреналином по венам, смешиваясь с кровью. Лайне лишь вскинула брови, как бы подтверждая его опасения. Но таковыми для неё слова парня не являлись.       — Всё хорошо? — Спросила она, наклонив голову, как лиса на незнакомый звук. В данном случае — на реакцию Хенрикссона. Карие глаза блеснули сомнением. — Просто я иду в библиотеку. А ты разве не домой?       Хенрикссон сжал кулаки. Сейчас или никогда. Сейчас или никогда. Сейчас. Или. Никогда. Слова на рванном выдохе срывают за собой всю смелость, оставляя нагишом. В горле — сухо. Внутри — гулко. Хриплый голос зазвучал удивительно тихо, словно пытался загладить углы. Но если голос Софи — лоскут бархатной ткани, то голос Саймона — наждачная бумага. Взгляд забегал от женской фигуры до своих рук, сжатых в какие-то кривые кулаки, точно он был жертвой мутации. Неправильный.       — Да нет, всё в порядке. — Ответил он, пытаясь звучать как можно естественнее, живее. — Просто… я вчера спрашивал тебя, не могла бы ты… прогуляться со мной, после колледжа. Мы же давно с тобой так не делали, да?       Бесстрастное лицо Софи не дёрнуло и мышцей, когда она задумалась над его словами, мыча. Державшая лямку рюкзака рука лишь чуть дёрнулась, но, вероятнее всего, из-за веса сумки.       — Да, кажется, было что-то такое, — Флегматично прокомментировала она, словно речь шла о чём-то незначительном. Саймон прикусил губу в ожидании решения. Лайне вздохнула непривычно тяжело, глядя куда-то в сторону, наконец оглашая вердикт размышлений. — Ладно, у меня ещё есть время. Пойдём.       Юноша шагал по узкому тротуару, шаркая поверхностью собственных кроссовок, едва поспевал за лёгкой походкой подруги. Стокгольм в этот ноябрьский полдень напоминал и походил больше на размытую акварель — серый асфальт блестел после ночного дождя, а грязно-белые облака цеплялись за шпили домов как ватные клочья. Вот-вот обрушатся на землю в виде густой пелены, скрыв мерзость города. Всего мира. Из вентиляции кафе на углу валил пар, смешиваясь с запахом мокрой шерсти и выхлопных труб.       Софи шла, уткнувшись в свой старенький Nokia, её тонкие пальцы, как у аристократки, быстро набирали сообщение. Казалось, что даже её дыхание сливалось с городским туманом — лёгкое, почти незаметное. Капли с карниза падали Саймону за воротник, когда тот внутренне молил:

Скажи. Скажи хоть что-нибудь…

      К кому была обращена фраза — к нему ли, к ней ли — неясно.       — Как… учёба? — Выдавил он, и тут же пожалел. Вопрос повис в воздухе дохлой крысой за хвост в мышеловке. Парные облачка дыхания также застыли в неопределённой форме. На секунду они напомнили половинки сердца.       Лайне сделала паузу, медленно закрывая слайдер телефона с характерным щелчком. Её глаза — тёмные, как ночь в Фёверхольме — скользнули по его лицу, не фокусируясь.       — Нормально. — Она говорила, словно слова были в дефиците, — Тест по Бизнес-плану на следующей неделе, помнишь?       Саймон кивнул, слишком бурно, и споткнулся о выступающую брусчатку. Софи даже не заметила этого. Они обходят лужу у остановки, за которой показалась витрина с рекламой переиздания альбома Lana Del Rey. Хенрикссон снова пытается завязать диалог во что-то более форменное, как новичок-матрос пытается сделать что-то сложнее простого узла.       — Да… Слушай, ты вчера упоминала книгу… Какие… жанры любишь?       Девушка остановилась, дабы пропустить велосипедиста. Юноша не заметил его, как и не замечал всё и всех вокруг, пока рядом с ним была Софи. Красивая… Это слово он хотел посвящать только ей. Ветер шевелил её чёлку, обрамляя и без того открытый большой лоб. На брови показался маленький, едва заметный шрам — ещё одна загадка, о которой он никогда не спрашивал. Да и она не говорила.       Софи вдруг оживилась — казалось, книга была единственным мостом между ней и реальностью.       — О, это… — Её голос звучал так, будто проходил через плохую связь. — Та, о которой я говорила? Просто роман. Купила в «ПлатоГ» за сто крон. — Она показала на выцветшую вывеску книжного через дорогу. Провела пальцем по краю телефона. — Там… девушка влюбляется в того, кто вообще не должен быть рядом с ней. Есть сцена в лесу… Он несётся с ней на руках сквозь деревья так быстро, что листья превращаются в зелёные полосы. А она не боится.       Саймон представил, что держит Софи так же — но в его фантазии она не выглядела такой бесстрашной. И смотрела на него.       — Звучит… Нереально. Глубоко. — Пробормотал тот в ответ, тут же ненавидя себя за эту банальность.       Лайне задумалась, поджала пухлые губы — не то улыбка, не то гримаса окрасили её лик без единой морщинки — и снова открыла телефон, будто ища в нём убежища. На заставке, мелькнувшей на секунду, Хенрикссон заметил чёрно-белое фото какого-то моста.       — Да, — Согласилась она с кем-то невидимым. — Очень.       Они миновали витрину, где манекены застыли в неестественных позах, смотря с презрением своими стеклянными глазами. Они были одеты в заношенные осенние коллекции, а один — в драном тренчкоте, — особенно напоминал Саймона: такой же нелепый и тусклый, с туповатым выражением. Узкая улочка встретила их граффити, кричащими похабные слова, с облупившейся краской. И запахом, который впитывался десятилетиями — сырость, плесень, мокрый картон и чей-то давний страх. В разбитом фонаре мирно посапывал паук, в любой момент готовый ухватиться за глупую добычу, попавшую по неосторожности в паутину. Это был единственный вариант, как сократить путь.       Софи вдруг оторвалась от созерцания мрачных фасадов. Её взгляд — впервые за день осознанный — упёрся в Саймона, а в голосе звучит нота неподдельного, живого любопытства.       — А куда ты вообще меня ведёшь?       Юноша проглотил комок в горле. Вчерашние слова давили на виски: «Ну, Я хотел бы лично поговорить с тобой.»       — В Сады, — Выдохнул он, облизнув пересохшие губы. Кончиком языка коснулся отросшей щетины и тихо шикнул. Всё-таки, нужно было побриться. В щеках кольнуло очередным притоком стыда, — Помнишь то место, где… — Пальцы сжались в кулаки, — Где Линней в камне застыл.       Уста Хенрикссона дрогнули в нервной усмешке, хотя смешно ему не было. Софи медленно замычала себе под нос — её фирменный звук глубоких раздумий. И сейчас, кажись, это действительно было что-то важное для неё. По-настоящему.       — Ох, — Протянула она, и тень скользнула по её лицу, — Тот самый твой «разговор».       Её взгляд оставался на нём — прозрачный, как озёрный лёд. И в нём, кажется, пробилась крошечная трещина интереса. Или это только так кажется? Сердце заколотилось трезвоном кукушки, когда на циферблате телефона Саймона пробило ровно два часа дня. Почему-то зародилась мысль, что у него не так много времени. Ладони свело от холода, хотя на них были перчатки. Надо сказать. Но как?       Пройдя аллею из многочисленных каменных улиц и переулков, они оказались у скрипящих металлических ворот с кованными взвинченными узорами, за которыми виднелись тропинки и тёмные оголённые деревья. Земля была усыпана сухими опавшими листьями, некоторые из которых напоминали больших жуков с тёмными панцирями. Несмотря на время суток, в Садах никого не было, а улицы и дороги пустовали. Типично для интровертного общества Швеции. Тем не менее, здесь изредка проезжали чьи-то машины, пыхтя трубой, будто сами же и задыхались. Оттого воздух не казался чище, но всё равно был холоднее, пронизывал насквозь, заставляя зябко поёжиться.       Софи, что, кажется, вновь уткнулась с головой в собственные думы, зашагала вперёд. Даже походка изменилась: шла медленно и задумчиво, но легко, словно не касаясь земли. Каждое её движение дышало грацией и отточенностью, как у актрисы какого-нибудь фильма. Она смотрела куда-то вдаль, словно видела то, чего не видел Саймон. Он пустился за ней хвостом — мешкая, не решаясь переступить порог.       Сады встретили их очередным унылым пейзажем: голые ветви деревьев тянули свои тонкие ветви-пальцы к серому небосводу, словно моля о пощаде. Зашуршала пожухлая листва под ногами, создавая ощущение запустения и печали. Вдалеке виднелась каменная статуя биолога, застывшая в вечном молчании. Место, где должно произойти кое-что очень важное, казалось каким-то… Мёртвым.       Парень и девушка остановились у скамейки под старой тонкой липой. Её пальцы скользнули по коре, срывая с него кусочки мха, которые тут же уносил ветер в своих необъятных руках. Софи уставилась на пасмурное небо, перекрытое наготой частых ветвей древа. Юноша, в свою очередь, уставился на неё, чей вид вновь и вновь чарующе сразил наповал. Неестественно натянутый как струна голос Хенрикссона начал издалека. Старался скрыть волнение и факт того, что слова сами собой застревают в горле.       — Здесь… красиво, да?       Софи неторопливо повернула голову к нему. Глаза скользнули по его лицу, заострив внимание на дрожащих губах. В уголке рта дрогнуло что-то — не эмоция, просто тень движения.       — Ты дрожишь. — Констатация факта, сказанная так просто, что глаза забегали в ожидании подставы. Без осуждения, без участия. Саймон судорожно вздохнул, словно она его поймала на оплошности. Ладони опять вспотели, рука захотела машинально, по привычке, коснуться губ, дабы сгрызть такой раздражающий сейчас заусенец. Это было сложнее, чем он думал. Гораздо сложнее.       — Ну… то есть, — Попытался он начать снова, — Здесь… спокойно. Можно подумать. Обо всём.       Лайне в это время разглядывала пойманный ею опавший лист. Рассматривала его, считала по прожилкам что-то важное, потом отпустила. Лист закружился в неотёсанном танце, пока не упал к их ногам, как бы делая реверанс. Она молчала, и это давило на виски сильнее ледяных тисков. И оттого было страшнее. Пряди беспокойно осели на её румяные щёки, но она не спешила поправлять их. Девушка застыла со всё таким же бесстрастным выражением. Что-то внутри горла кололо и мешало нормально дышать.       — Когда я вчера сказал тебе, что помог… потому что хотел защитить… — Слова цеплялись за зубы в отчаянии, как репейник. Крупицы недосказанности оставались на языке, заставляя его пересыхать. Он уставился взглядом в землю, словно был готов пустить из глаз гарпун. Камни на тропинке казались слепыми глазами, наблюдающими за его мукой. — Это было… Не совсем то, что я имел в виду. Только часть правды.       Софи даже не моргнула, когда вдали взвизгнула резко проехавшая машина, разорвавшая пелену тишины на долю секунды. Сердце колотится где-то в районе горла, лёгкие горят от спёртого воздуха. Плавящийся под градусом собственного тела мозг разжижал слова на полуслове в кашу. Вдох был сравним с проглатыванием копья.       — Ты… — Голос предательски дрогнул, ногти оставили полумесяцы даже сквозь ткань перчаток, когда он в очередной раз сжал кулаки. Шёпот едва преодолел расстояние между ними. — Ты всегда была самой красивой девушкой в школе. И я… люблю тебя. Не как подругу. По-настоящему.       Нет, по-иному он не мог интерпретировать это чувство. Разве это не любовь? Почему же в его ушах так навязчиво стучит кровь, а в груди ощущение, словно закупорили долговременную дыру пустоты, зажигая огонёк надежды? Надежды на то, что она его примет. Укроет своими нежными руками в объятиях, скажет заветные слова в ответ. Просто будет рядом. Поймёт. Саймон искренне ей доверяет. Привязался. В этот момент рядом упала шишка, громко щёлкнув по асфальту. Он ждал. Словно предвестник ненастья, недалеко гаркнула ворона и вспорхнула крыльями, улетая прочь.       Лайне медленно моргнула — слишком медленно, и так тяжело, словно веки были высечены из свинца. Замерла. Пальцы сжали край толстовки так, что побелели костяшки. Губы задрожали, неосознанно, будто её окатили ледяной водой. Минута тишины растянулась в вечность. Когда она наконец заговорила, голос был еле слышен — тонкий, как первый ледок на луже:       — Я… — Горло сжало спазмом, она сглотнула. Пальцы полезли к губам — нервный жест. Она буквально физически давила на себя, заставляя говорить. Но продолжала молчать. Каждое действие, каждый звук из сжатой кем-то извне глотки давались как роды. Что-то блеснуло на ресницах кристалликами. Всё её тело напряглось в одном отчаянном усилии — сказать правду, не убежать, не спрятаться. Что-то в этом зеркале её личности треснуло, разошлось по швам.       — Прости… — Это прозвучало как стон. Руки дрожали. — Ты для меня… Всего лишь друг. Не более.       «Друг» повисло приговором, серпом над головой перед позорной публичной казнью. Оно отсекло всё, что могло быть между ними, упало, как гильотина. Саймон услышал его не ушами — всем телом, как глухой удар под рёбра. Он почувствовал, как что-то внутри него ломается с громким хрустом. Не сердце — что-то глубже. То место, где годами копились случайные взгляды, нечаянные прикосновения, редкие улыбки. Теперь там зияла дыра — ещё глубже, чем предыдущая. Сквозь неё, со свистом, выходил горячий воздух — остатки той силы и храбрости, что он копил для сея момента.       Он и выдавить ничего не мог. Губы онемели, будто ему вкололи пятерную дозу анестезии. Ветер вскружил как тошнота в желудке и понёсся к Линнею — туда, где всего час назад юноша планировал признаться в заветных чувствах. Теперь это место казалось поистине мёртвым. Таким же, как каменные глаза учёного, взиравшие на них с превеликим безразличием. Софи оживилась, словно вышла из транса.       — Мне… мне нужно идти. — Её рука сделала нерешительное движение, словно ища опоры, но замерла, припав обратно к лямке рюкзака. И вдруг — неожиданно для себя самой — она сделала шаг назад. Первый в её жизни по-настоящему смелый шаг. Шаг прочь. Шаг, стоивший ей больше, чем всё то, что произошло до этого.       Секунда. Ещё одна. Ноги приросли к земле, вмёрзли в неё. Потом — резкий щелчок в висках. И он рванул вперёд, спотыкаясь о собственные ноги, о собственное дыхание, слишком частое, слишком мелкое.

Соф—

      Воздух рвался и разрывал всё в клочья изнутри. Машина пронеслась в сантиметре, клаксон заел в ушах, но он уже хватал её за плечи, пальцы впились в джинсовку, в кожу под ней, в саму её суть. Пытался сделать то, чего не делал до этого. А теперь уже поздно.       — Софи, — Он выплёвывал слова, как утопающий — воду. Она обернулась, в её глазах не было привычной дымки. Чистый, жёсткий взгляд, словно с него сняли розовые очки и дали посмотреть под другим углом.       — Саймон, отпусти меня. — Каждое слово — ледяная игла прямо в грудную клетку, прямо в крышку гроба. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не метафорически — реально, колени подкашивались как у игрушки, набитой ватой. В груди что-то лопнуло, выпуская рой ос из-под ребра.       — Я люблю… — Шёпот. Вдох. Не удаётся выдохнуть. Стук сердцебиения отдавался оглушительным звоном в ушах. — Я люблю тебя, Софи, я…       Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепче, словно от этого зависела его жизнь. Может, так оно и было, иначе бы Софи не прикусила губу.       — Мне нужно идти, — В её голосе впервые прозвучала мольба. Или это просто кровь стучала в висках, искажая всё? — Пожалуйста…       Окончательное осознание, что он не может вдохнуть, сразило наповал в виде цунами из мыслей. Лёгкие отказывались работать. Совсем. Но всё равно выкрикнул, через спазм, через боль:        — Я, блять, люблю тебя! — Голос сорвался на полуслове, искажаясь в хрип.       — Отпусти меня, Саймон! — Её голос пробил туман в голове. Резкий, как лезвие ножа по рёбрам. Асфальт встретил его с жестокой точностью — кость об камень, боль острее, чем должно быть. Но он не чувствовал. Не чувствовал ничего, кроме этого кома в горле, который теперь вырывался наружу. Руки разжались сами. Воздух ворвался в лёгкие с такой силой, что заставил закашляться.       А она… Она уже шла прочь. Быстро. Не оглядываясь.       Всё тело подкосилось, хотел уже было встать, но локти ударились о землю. Какое-то время он просто лежал. На боку, правый висок чувствовал холод асфальта, а руки закрывали лицо, как единственный щит, что у него остался. Да и другого у него никогда и не было. Первый всхлип. Слёзы заструились горячие, солёные, заливали лицо, губы, нос. Он давился ими, кашлял вперемешку со сдавленными тканью и руками рыданиями. Всё его тело сотрясалось как от приступа при каждом неосторожном вдохе в попытке успокоиться.       Где-то вдали хлопнула дверь машины, раздался девичий смех. Стокгольм вокруг продолжал жить. Что за издёвка. Хенрикссон лишь молча открывал рот, оголяя кривые ряды пожелтевших зубов. Искажённая гримаса отчаяния и ужаса запечатлелась на его лице, пока тот не впился пальцами в холодный бордюр, скребя, и из них не заструилась кровь. Но боль не приходила. Ничего не приходило. Лишь апатия. Пустота, заполнявшая всё, выедавшая изнутри всё, оставлявшая лишь оболочку.       Потом он просто лёг на землю и затих. Кожа впитала последние слёзы, ветер унёс за собой последний стон. За спиной послышался щелчок светофора. Совсем как вчера. Как всегда.       Но вчера ещё была надежда. И Софи.

Никто тебя не полюбит.

Никто тебя не полюбит.

Никто тебя не полюбит.

      Земля впитывала тепло затылка. Сколько минут? Часов? Мимо мелькали тени — чьи-то ботинки, каблуки, детские кроссовки. Никто не остановился.       Телефон булькнул входящим, затрясся в вибрации, как раздражённая пчела. По привычке сунув руку в карман, Хенрикссон не обнаружил гаджет — тот лежал рядом с ним. Никто не украл. Удивительно. Саймон не стал смотреть на время, а сразу полез читать СМС:       Мама:       Где ты? Поторопись домой. Скоро стемнеет.       Фраза, отточенная годами. Ни одна из их переписок не начиналась с «как дела» или «всё в порядке?». Лишь вечный ультиматум, обёрнутый в фольгу неприятно шуршащей фальшивой заботы. Брови скривились в недовольной гримасе.       «Бз-з-з!» — Зажужжала муха.       Мама:       Ты идёшь?       Саймон простонал, когда привстал. Поясница болела, а зип-худи сзади было слегка грязным. Небо уже окрашивалось в грязно-розовый цвет — предвестник сумерек. Где-то в горле запершило. Не от слёз. От осознания, что сейчас, в эту минуту полного крушения, он должен оправдываться перед ней. Уже было набрав спешное «Иду», на телефоне показало нулевой баланс. Ну и ладно. Пусть гадает.       Когда ноги понесли его в противоположную сторону от Садов Ос, к остановке, в голове шевельнулось что-то колючее, чужое, инородное его привычному сознанию. В череп прокрался паразит и шептал, навязчиво шептал. Юноша тряхнул головой, теребя лямку своей почтальонки, стараясь это не слушать. Странное ощущение лёгкости — будто из тела вырезали кусок плоти — не пропадало. Если не дышать — не заметишь. Если не думать — не вспомнишь.       Казалось, улица вместе с Хенрикссоном оживилась, когда тот завернул за угол. Ему впервые не было так тревожно от вида толпы. Впервые плевать он хотел на посторонние взгляды. Впервые было так пусто. Просто хотелось спать.