Глава 5 "Вневременье"

Мир сузился до одной-единственной кнопки, до звонка в дверь квартиры. В душе руки Кеши дрожали, однако снаружи были насквозь пропитаны фальшивым, приторным запахом решимости. Казалось бы, всего одно движение, ничего сложного, всего одно прикосновение. Прошло не больше секунды, хотя по ощущениям — целый час. "Час" — очень странное время на самом деле. Можно сказать, и не время вовсе, а сосуд для времени, где оно каждый раз идёт с разной скоростью. Внутри "часа" может пройти и десять минут, и двадцать, может, даже несколько дней, может, недель, месяцев. Когда мама говорила: "Можешь выйти погулять, но не больше часика", этот "часик" сужался до пары минут. Когда мама говорила, что сбегает по делам "на часик, не больше", этот "часик" растягивался на долгие годы, если не выходил за рамки времени вовсе. Это не просто "время идёт медленнее, когда делаешь то, что тебе не нравится", это "время перестаёт помещаться в голове, когда, хотя бы подсознательно, начинаешь его торопить". Час — это слишком долго, чтобы его длительность можно было измерить какими-то стрелками. Они врут, точно врут. Не могло пройти всего десять секунд, однако и стоять без действия больше десяти секунд Кеша не мог себе позволить. Он это сделал. Сделал, но страх и не думал отступать, даже наоборот. Холод металлической кнопки впился в палец, точно клык кобры или гадюки, и ледяным ядом растёкся по всему телу, до самых кончиков и без того светлых, а в эту секунду будто побледневших ещё на полтона, волос. Звон пронзил уши, точно ультразвук. Что-то подобное, наверняка, слышат люди в аду, если он, конечно, существует. Первые пять секунд не происходило ничего. На шестую пришёлся шёрох за дверью. Спустя ещё четыре раздались шаги — тяжёлые, наверняка оставляющие за собой вмятины на полу. Вибрация от них не позволяла сердцу снижать темп: число ударов в секунду увеличивалось с каждым шагом. Ручка двери медленно опустилась, сопровождая весь процесс душераздирающим скрипом. Кеше захотелось не то что зажмуриться, а выколоть себе глаза, зашить рот, заклеить скотчем или залить клеем единственное функционирующее ухо. Легче, наверное, было бы просто исчезнуть, раствориться в воздухе, но, к сожалению, в жизни так не бывает. Он не успеет сделать ровным счётом ничего. Его участь — просто стоять и ждать, когда железная дверь квартиры, в которой раньше жила Тоня, неминуемо откроется. И она открылась. Вернее, она лишь слегка приоткрылась, и в тоненькой щёлке показался сначала глаз, а затем и оставшаяся часть лица — не слишком молодой Тониной мамы. Какое её возраст вообще имел отношение к делу? Возможно, практически прямое, потому что раньше она казалась Кеше гораздо менее старой, даже, наверное, он мог посчитать её молодой в те дни, когда мельком видел на родительских собраниях или провожая Тоню домой после долгого, переполненного смехом и запахом приближающегося лета дня. Не бывает такого, чтобы люди настолько сильно старели меньше чем за неделю. Да даже больше чем за неделю не бывает. Для такого нужно как минимум несколько десятков лет, и не простых, а до краёв переполненных непрерывной, тяжёлой работой под солнцем, где-нибудь на грядках или полях. Пшеничных, картофельных, кукурузных, если повезёт, потому что кукурузу Кеша любил гораздо больше, чем пшеницу или картошку. Родной остров Тони не просто вял, он заживо гнил. Разлагался на глазах за считанные часы, постепенно сужающиеся до минут. – Здравствуйте, – с трудом выталкивая воздух из лёгких, произнёс мальчик. Тонина мама его проигнорировала. Она всё поняла без слов. Она заметила. Уже больше не придерживая дверь, не беспокоясь, что та распахнётся настежь, да вообще ни о чём больше не беспокоясь, она медленно, едва стоя на ногах, пятитонными шагами приблизилась к точной копии своей дочери. Дина стояла неподвижно, один только взгляд, полный непонимания и тревоги, метался среди четырёх молчаливых лиц. – Здравствуйте, – девочка повторила за Кешей. А что ещё она могла сделать? Самостоятельно соображать сейчас было выше её сил. – Здравствуй, – будто пребывая в трансе, будто тоже не в силах думать своей головой, произнесла женщина, а после заревела. Она упала на колени, сначала обхватила голову руками, а после закрыла лицо. Все четверо ребят стояли и глядели на неё в полном непонимании. А как ещё им нужно было на неё глядеть? Как можно не то что понять, а даже представить картину, как взрослая, почти старая женщина, в конце концов чья-то мама, лежит на ледяном полу подъезда и сотрясается от рыданий. Тонина мама в момент перестала казаться Кеше старой, но тем не менее и молодой её он назвать не мог. Она была... маленькая. Почти его ровесница, почти шестиклассница, но скорее даже младше. Ну нет, гораздо младше. Маленький ребёнок, потерявший маму в магазине. Только эта взрослая женщина потеряла не маму. Она не могла потерять маму, ведь сама была мамой. Разве может человек потерять самого себя? Так же не бывает! Возможно, однако, что вместе с дочкой она потеряла чувство своего материнства. Не вправе она больше называть себя "мамой". "Мамой" её называть больше некому. От "мамы" в ней нет больше ни капельки. Или осталась капелька? Крошечная капелька ощущения себя мамой, вспыхнувшая точно бензин, когда перед лицом возникла маленькая искра, облик, только оболочка, мираж дочери. "Она решила, что Дина — это Тоня", — промелькнуло в голове у Кеши. А разве можно было решить иначе? Кто бы не принял эту девочку за Тоню, впервые взглянув на её лицо? Даже Кеша принял. Ненадолго, правда, совсем ненадолго. За такое счастье спустя пару минут пришлось очень дорого заплатить. И Тониной маме тоже придётся — вот чего Кеша боялся. Когда слёзы у женщины кончатся, когда она вновь поднимет голову и взглянет на лицо псевдо-дочери... Когда поймёт, что облегчение было ложным, что Кеша, по сути, её обманул... Когда это произойдёт? Что случится, когда произойдёт? Наконец, Тонина мама поднялась на ноги. Но совсем не ноги это были, а скорее ходули. Абсолютно прямые, не сгибающиеся, деревянные. Передвигаться на таких, не падая, умеют только опытные акробаты. Женщина протянула свои дрожащие, морщинистые руки к лицу Дины. Она что-то пыталась сказать, действительно очень старалась говорить на человеческом языке, однако слёзы размывали буквы и силуэты слов, а сбитое дыхание тормозило их где-то между горлом и губами. Прошло ещё какое-то время. Кеша не мог сказать, сколько секунд или, может, часов. В этом пыльном подъезде оно шло по-своему. Совсем по-другому. То ускорялось до скорости света, то совсем замирало. И причём совершенно непонятно, когда как. — Тома?... — как раскат грома резанул уши робкий, едва слышный шёпот Тониной мамы. Кеша был готов поклясться, что ослышался. Она хотела сказать "Тоня", так? Просто из-за слёз неправильно произнесла букву. Ещё одного незнакомого имени на знакомом лице Кеша бы не перенёс. Однако ему пришлось. Тонина мама накинулась на то ли Дину, то ли уже непонятно как называть эту... Эту. Зажала её в тисках будто в объятиях и шептала что-то на ухо, но попадала совсем мимо, в потолок. — Я думала... Думала, что ты мертва! Все твердили, что ты мертва! Большинство пропавших находится либо в первые сутки, либо не находится вовсе! Понимаешь, они почти меня убедили! Я почти им поверила! "Она сошла с ума", — промелькнуло в голове у Кеши. Сошла с ума. Абсолютно свихнулась. Чокнулась. Крыша поехала. Женщина несла абсолютную чушь, обрывки ничем, даже отдалённо, не связанных между собою предложений. Путала слова и буквы. Вертела головой, кивала головой, дрожала, тараторила без остановки, сама не понимая что! Пусть она замолчит! Пусть скажет всё нормально! Как взрослый человек! Как взрослый! Пусть ведёт себя рассудительнее, пусть говорит медленнее! Пусть перестанет ставить детей в неловкое положение! Пусть позволит им быть снова детьми, а не застрявшими вне времени наблюдателями мини-конца света! — Томарочка, ты дома! Дома! Наконец-то ты дома! Теперь ты дома! Ты меня помнишь? Пожалуйста, скажи, что помнишь? Скажи хоть что-нибудь, пожалуйста! Скажи! Мама Тони всегда казалась Кеше очень строгой и сдержанной женщиной. На одежде её никогда не было ни единой складочки, на лице — ни единой морщинки, ни единого намёка на эмоции. Её остров был весь изо льда, с идеально сточенными гранями, почти скульптура, почти живое произведение искусства. Сейчас с ним в одном подъезде находилась уж точно не она. Её подменили, это точно. До этого Тонина мама никогда в жизни не стала бы плакать, тем более при детях! До этого она никогда в жизни не вышла бы из квартиры в одном только халате и тапочках! Никогда! — Я не понимаю, — голос Дины дрожал. Ей запретили молчать, однако что говорить, она не знала. — Я объясню. Я всё, всё тебе сейчас объясню. Ты ведь меня помнишь, да? А папу помнишь? Помнишь сестру? Ты помнишь тот день? Помнишь тот самый день, когда... Тонина мама замолчала. Кажется, только сейчас она пришла в себя, поняла, где находится и что на неё смотрят. — Пойдём в дом. Пожалуйста, пойдём со мной! Она схватила девочку за руку, потянула на себя, однако тут же вмешался Кеша. — Стойте! Мы её первые нашли! Так глупо это прозвучало. Так по-детски. Так неуместно. Будто Тоня... Тьфу! Дина! Или даже не Дина уже... Девочка. Будто эта девочка была игрушечным самосвалом, с которым Кеша играл, сидя в песочнице, а потом кто-то решил его отобрать. Эта девочка ведь не игрушечная. Не плюшевая, не резиновая. С живым человеком так нельзя. И всё-таки, он правда первый её нашёл. Это он организовал для неё ночлег, он принял решение привести её Тониной маме. Если б не Кеша, они бы не встретились, а теперь эта женщина пытается присвоить себе такую ценную находку. Это нечестно! Надо делиться. — Это моя дочь, — Тонина мама хотела бы произнести эти слова строго, по-взрослому, но сейчас взрослой она себя не чувствовала. В глазах этих детей, этих наглых, бестактных и жадных отродий она растеряла весь свой авторитет, весь свой возраст. Поэтому тон был скорее умоляющий, нежели приказной. — Нет, она не ваша дочь! Она непонятно откуда взявшаяся девочка! Ни вы, ни мы не знаем, кто она такая! Глупости. Глупости! — Я знаю, кто она такая. Я знаю её. Ты думаешь, я не узнаю свою собственную дочь? — А вы думаете, что я не узнаю свою подругу? Это не Тоня! Тоня мертва, а она чужая! Лицо женщины изменилось. Вся ярость с него испарилась за пару секунд, хотя Кеша всё-таки не мог быть уверен, что эти секунды не длились пару недель. И вновь тишина. Вновь пусто. Вновь вневременье. До этого его можно было измерять с помощью слов, хотя бы примерно прикинуть, сколько длится какое предложение. Теперь снова ничего не понятно. — Да, Тоня мертва… — тихонько пробормотала женщина. — Она умерла. Совсем недавно. Она не то что бы говорила это, а скорее блеяла, и даже не Кеше, не Тёме, не незнакомкам, а самой себе. Она смотрела вверх, сквозь потолок, сквозь небо, в самый космос. Где-то там она надеялась разглядеть буквы или цифры, услышать голос, увидеть лицо. Узнать ответ на утверждение. Отрицательный. Всем сердцем желала, чтобы её слова опровергли, чтобы она оказалась неправа, чтобы ошиблась, выставила себя полной дурой перед кучкой детей, соврала, в конце концов. Но небо молчит. Небо всё видело. Оно — единственный свидетель того, что всё действительно было. Оно молчит, оно не даёт ответа. Либо говорит на другом языке. На языке тишины. Его едва можно услышать, а выучить ещё сложнее. Но всё и так понятно. Она задала риторический вопрос. Утверждение, без возможности оказаться ошибочным. Почти аксиома. — Но… Есть ещё кое-что… Есть… — Она наконец вернулась на землю, взглянув на детей. На детей, которые скоро вырастут, которые окончат школу, университет или колледж, устроятся на работу, заведут семью, постареют и умрут только тогда. Тогда, когда это будет правильно. Все скукоженные, как испорченные сливы или абрикосы. Тогда, когда умирать действительно пора. Когда время подойдёт к концу. А Тони с ними не будет. Хотя она должна быть там, во взрослости, в старости. Тонино время не должно было закончиться так рано. Это неправильно, незаконно. Но тем не менее она навсегда осталась вне времени. На-все-гда. — Расскажите нам, что происходит, — вдруг, без единого намёка на малое количество прожитых лет, практически «приказал» Кеша. Внутри у него царил апокалипсис: буря, шторм, ураган, смерч, цунами, землетрясение — все стихийные бедствия, о которых рассказывали на уроках географии. Но сейчас он не мог позволить себе поддаться панике, довериться телу двенадцатилетнего ребёнка, повестись на слёзы несчастной матери. Ему нужна правда. Нужны ответы. Нужно понять, что творится, узнать истинную причину хаоса снаружи и внутри. Это жестоко по отношению к Тониной маме, почти бессердечно, почти бесчеловечно. Кеша это прекрасно понимал, но отступать не собирался. Так и становятся взрослыми, наверное, когда приходит осознание того, что старшие — это не высшая раса, а просто люди, с которыми можно договориться, как с ровесниками, на чьи больные точки тоже можно надавить или пригрозить, чтобы получить желаемое абсолютно безнаказанно. И что они ничуть не больше и не страшнее. Кеша, вон, тоже высокий, тоже страшный. Ещё пару лет — и он будет выше любой чужой мамы, даже собственной. Сейчас он понимал, что не стоит сразу наглеть, надо сперва прощупать почву. Однако то, как испуганно смотрит на него взрослая женщина, то, как он контролирует ситуацию и ставит свои условия, не могло не развеять все сомнения в том, что власть Кеши сейчас почти безгранична. И то «почти» — только потому, что дал её кто-то воистину безграничный. То было само вневременье, портал в которое располагался на лестничной клетке второго этажа, воплощение истинной магии, что с такой лёгкостью растягивало и сужало сосуды времени, переворачивало день и ночь наизнанку при помощи тусклых лампочек, меняло местами детей и взрослых, играя с их возрастами, как только вздумается. — Проходи. — Прервал поток размышлений Кеши скорее скрип входной двери, нежели еле слышный голос Тониной мамы. — Я сказал «нам», а не мне одному. Женщина тяжело вздохнула. — Проходите. Только быстрее. Зашли все. «Все» — кого мог назвать «всеми» Кеша. Соответственно, Тёма не сдвинулся ни на шаг. — Почему ты не идёшь? — Механическим голосом спросил Кеша. Он уже совсем не злился на Тёму, по правде говоря, ему было всё равно. Вообще на всех и всё всё равно. Единственное, что его волновало, — это правда, истина, реальность. Что-то взрослое, что-то максимально далёкое от детских обид и капризов. — Он сюда не войдёт. Знает, что нельзя. — Неожиданно резкий и злобный ответ прозвучал из уст Тониной мамы. — Ладно. — Холодно пробормотал Кеша. Это сейчас не так важно. У них с Тониной мамой выходил настоящий компромисс. Настоящая сделка. Как у настоящих взрослых. Это стоило того, чтобы оставить одного члена группы за бортом на какое-то время. — Тём, подождёшь нас тут минут пятнадцать? Мальчик кивнул. А что ему ещё оставалось делать? Напрягать свои голосовые связки не было нужды, всё и так понятно. Тёме понятно. А Кеше — всё-таки не совсем. Если уж он пришёл за правдой, то не это ли начало её поисков? Когда дверь захлопнулась и женщина проводила ребят внутрь, усадив за кухонный стол, единственный на данный момент мужчина в квартире спросил: — Почему вы Артёма не впустили? Ответа не было долго. Тонина мама сначала просто молчала, потом поставила чайник на плиту и долго смотрела на него, почти не шевелясь. Наконец, "оттаяв", она швырнула на стол три кружки и один маленький стакан. По кружкам разлила чай, а содержимое для стаканчика достала из верхнего ящика. Кеша ещё ни разу не видел, чтобы взрослые при нём пили, тем более не по праздникам, поэтому счёл этот жест уважительным и сделал глоток ромашкового чая. Именно в этот момент Тонина мама наконец-то соизволила ответить: — Я думаю, что... Это он довёл мою дочь до самоубийства. Кеша поперхнулся. Он не знал, что значит это слово, однако догадаться было не трудно. "Сам" и "убийство" – понятия несовместимые. Убийство – это то, почему одни люди становятся монстрами, а другие – ангелами. Разве бывает, чтобы тем, кто убил, и тем, кого убили, был один и тот же человек? Кто он тогда? Кто угодно, но точно не Тоня! Зачем Тоне убивать саму себя? А если её мама говорит, что Тёма "довёл" её до этого, то получается, убийца – он? Как вообще можно заставить человека убить самого себя? Не то чтобы Кеша считал это невозможным, скорее, не представлял, насколько ужасную, кошмарную, страшную вещь должен был сделать один человек с чужой жизнью, чтобы другой сам от неё отказался. Это же хуже убийства, в сто раз хуже. А если не хуже, то страшнее. Настолько страшнее, что это не можешь понять, а не хочешь понимать. Неужели Тёма, такой тихий, такой послушный, такой непримечательный, такой обыкновенный и совсем не похожий на монстра, действительно мог... Кеша ущипнул себя за руку, чтобы хоть как-то отвлечься, не думать об этом, даже если это правда, которую он так отчаянно искал. Тем более если это правда, которую он так отчаянно искал! Не нужно ему такой правды! Он ведь всего лишь ребёнок! Он только недавно закончил шестой класс! Он маленький и глупый! Он не должен был это узнать! Тонина мама не должна была ему это рассказывать! Она должна была выгнать их всех на улицу и отругать как следует, а они должны были послушаться и пойти играть в пиратов на речку, как прошлым летом! Они не должны были пытаться искать вёсла, им бы хватило оставшихся парусов! Они должны были забыть о Тоне на следующий же день после её смерти и гулять втроём как ни в чём не бывало! Как и любые нормальные дети! Неужели Кеша ненормальный? Почему забыть не получается? Почему из головы не выходит мысль о том, что Тёма – настоящий монстр, а Тоня умерла отнюдь не из-за несчастного случая? Неужели эта правда? Неужели эта "правда" отрезала Кеше путь назад? Неужели он теперь больше никогда не сможет забыть это? Неужели как раньше уже никогда не будет? Неужели с этого момента детство действительно кончилось? Во взрослой жизни власть и правда действительно не бесплатные? Это всё плата? Плата вневременью? Кеша не проронил ни слова, пока Тонина мама рассказывала оставшуюся "правду". Какое она теперь имеет значение? Что она теперь изменит? Зачем она теперь нужна? Какая разница, откуда взялись незнакомки, если всё самое страшное связано не с ними, а с теми, кто знаком уже очень давно? И всё-таки Кеша дослушал до конца. И всё-таки затаил дыхание, взяв в руки фотографию, на которой ещё молодая, ещё мама, ещё Тонина, ещё рядом с мужем, держала на руках целых двух кудрявых, белокурых, улыбающихся дочерей. Одна из них – Антонина, а вторая – Тамара. Или Дина, или незнакомка. Впрочем, какая уже разница? Что это изменит? Ни-че-го.