День одиннадцатый

«В который над городом распустятся цветы». — Я думаю, он выживет. Это человек с большой буквы, сильный во всех смыслах этого слова. Он не может умереть, — эхом звучал голос бакалавра. — Пока он дышит, дышит и город — в своей нынешней форме, — отвечал ему Георгий Каин. — Я всю жизнь боролся со смертью. Всю жизнь считал её величайшей несправедливостью. Я посвятил этой теме сотни и сотни трудов. Кто бы мог подумать, что ответ на все мои вопросы даст это затерянное в степи захолустье? — Мы всегда получаем ответы от тех, у кого ничего не спрашивали. Этот человек — Артемий Бурах. Все эти дни он бился за нас всех. Пусть нас осталось единицы, но когда в мире было по-другому? — Я не могу не восхищаться им. Всё это время он молча следовал своему долгу, всё держал в себе. Я до конца так и не понял, кто он вообще такой. Вчера он не выдал нас. Очевидно же, что его пытали. Георгий, как думаете, что движет им? Что заставляет его идти до конца? — Есть такие люди, которые вмещают в себя куда больше, чем целый мир. Они выходят за привычные границы и улетают куда-то ввысь. Потом, ясными ночами, они смотрят на нас с небосклона и улыбаются. Что может стоить одна земная жизнь, когда ты борешься за что-то настолько любимое, чего сам до конца не можешь даже объяснить? Это ли не высшая степень человеческого духа? Апофеоз его назначения. *** Бурах открыл глаза. Он лежал на своей кровати в берлоге. Земля тряслась, всё ходило ходуном. Склянки на полках переливались, создавая забавные симфонии, подобно древним музыкальным инструментам. Кто-то сидел около операционного стола и о чём-то беседовал. Он слышал их голоса. Еле-еле поднявшись, он опёрся на костыль. Боль давно не имела значения — теперь у Артемия были крылья. Он увидел знакомые лица, которые замерли в неподвижности, когда Бурах вышел в бетонный зал убежища. Они не сказали ни слова, лишь смотрели на него. — Как вы себя чувствуете? — спросил Гаруспик, прервав тугую тишину. — С нами всё в порядке, только вот все тинктуры закончились. Но кто же теперь пойдёт в степь за твирью? — попытался пошутить бакалавр, подавая Артемию стакан воды. — Сегодня будет свадьба, — Артемий смотрел на дрожащие стены. — Остался только букет. Бурах окинул присутствующих взглядом и понуро опустил голову. Вопрос с трудом вырвался из него: — Инквизитор не добралась? В воздухе повисла небольшая пауза. — Добралась, — ответила Аглая Лилич, спускаясь по ступенькам. В её руках были документы и бутылки с водой. Гаруспик окинул её взглядом. Несмотря на путь ползком через степь, она выглядела всё так же идеально чисто и ухоженно, как во время их первой встречи. Служитель не смог скрыть улыбку. — Я рад, что они не успели, — начал было говорить он. — Не стоит ничего говорить. Вы и так уже успели тронуть меня за эти дни. Пожалуй, я уже никогда не буду прежней. Теперь это безвозвратно. Вы научили меня смотреть по-другому. — А вы научили меня ждать, — Артемий продолжал улыбаться. Аглая села на стул неподалёку. — Что нас теперь ждёт? — вмешался Данковский. — Который час? — внезапно спросил Бурах. — Десять вечера. — Отлично, значит, на свадьбу мы не опаздываем. — О чём вы говорите? — спросила Люричева издалека. — В полночь сами увидите. Это будет прекрасно. Живая Земля и Многогранник сольются воедино, закрепят союз двух чудес, — на лице Гаруспика читалось фанатичное благоговение. — Простите, что вмешиваюсь, Артемий, — медленно пробасил судья. — Насколько мне известно, сегодня в полночь солдаты должны уехать. Вероятно, будет бомбардировка. Я слышал, как проходящие снаружи по рельсам патрули говорили о полном подавлении мятежа, а ещё о том, что генерал Блок, похоже, заболел песочной язвой. Бурах молча улыбнулся. — В полночь я буду на свадьбе. Вы пойдёте со мной? Все молча кивали. — Хорошо, тогда у нас ещё есть немного времени. Если кому-нибудь есть что сказать, говорите. Первой начала Аглая Лилич: — Всю жизнь мной играли. Иногда по-доброму, иногда не очень. Я никогда не знала, что такое свобода. Не знала, как её высчитать, как её ухватить. Я забирала жизни в наказание за страшные преступления против ближнего, против доверия. Я презирала трусов, малодушных и слабых. Теперь я поняла, что такое свобода. Свобода — это когда ты ломаешь правила игры. Делаешь то, на что никогда бы не решился. Свобода — это то, что невозможно выжечь из сердца огнём, невозможно выбить железом. Она всегда рядом, всегда внутри нас, до самого конца. Вторым говорил Георгий Каин: — Я всегда верил в идею сверхчеловека. Считал, что наше тело — это тюрьма для духа. Я искал способы выразить эти идеи через самые абсурдные творения. Многогранник стал одним из них. Теперь я понял, что тело дано человеку, чтобы смешать высшее с низшим. Заставить их работать в унисон, как единую систему. Научить их понимать друг друга, а затем и преодолевать. Абсолютным символом просветления может быть только создание этого прекрасного произведения, где всё будет звучать в унисон. Третьей говорила Юлия Люричева: — Я всю жизнь занималась рационализацией. Пыталась оцифровать всё. У меня прекрасно получалось. Математике подвластны и душа, и тело, и будущее, и прошлое. Символами можно передать что угодно: любой нарратив, любую проекцию. Нельзя объяснить только одно. Каким образом происходит чудо? Как оно рождается, как оно расцветает и угасает? Какое место оно должно занимать во вселенной, если оно ломает её законы? Я поняла, что постичь это можно только любовью. Четвёртым был Даниил Данковский: — Смерть... Вот что заботило меня с самого детства. Я никогда не мог смотреть на неё в упор, никогда не мог принять её как часть этого мира. С годами страх перерос в презрение. Презрение переросло в отчаяние. Я думал, что человек готов бросить вызов своей природе. Оказалось, что это не так. Никогда не будет так. Смерть может что-то значить только тогда, когда есть жизнь. Когда есть жизнь, сразу появляется смерть, идущая по пятам. Это неотвратимость, с которой бессмысленно спорить. Нужно просто протянуть ей руку, согласиться с ней и шагать вместе, по одной дороге, наслаждаясь каждой минутой. Обнять тех, кого мы любим. Посмеяться с друзьями. Признаться кому-то в самом сокровенном. Провести время с родителями. Вот вещи, которые делают смерть лучшим собеседником из всех. Артемий Бурах был последним: — Я всегда верил в связь, в линии. В любом мире работают одни и те же правила. Самые неочевидные, часто враждебные вещи оказываются связаны куда больше, чем родственные. Я научился слушать. Я научился смотреть, я научился понимать. Нет ничего такого, что было бы недостойно любви, что было бы недостойно тепла. Я научился быть вместе. Вместе с этим миром. *** Ночь выдалась тёмной. На небе висели тучи, и город был накрыт свинцовым туманом песочной язвы, которая тянула во все стороны десятки языков. Тусклый свет Многогранника не мог пробиться из каменного двора. Бойни ревели далеким эхом на востоке. На товарной станции стоял армейский поезд, его орудия были нацелены на город. Генерала лихорадило, он сидел на краю вагона, трясясь от холода и боли, укутавшись в тулуп. Остатки его армии грузились в вагоны. Тяжелые орудия со стоном подняли дула вверх. Офицеры что-то чертили на карте города, даже не замечая, что держали в руках детский рисунок быка. — Первые, к выстрелу готовы! — Вторые, к выстрелу готовы! — Третьи, к выстрелу готовы! — поочередно раздавалось вдоль состава. Александр Блок смотрел исподлобья. Он горел изнутри. Каждая секунда жизни вызывала у него ужасающее отвращение. Он даже не предполагал, что болезнь может быть настолько мучительной. Жить ему, по прогнозам, оставалось считанные часы, но он сохранял военную выдержку и выправку. Генерал хотел подавать пример своим солдатам до самого конца. — Доложите, — обратился Блок к одному из офицеров охрипшим голосом, утратившим прежнюю звонкость. — Мы готовы. Ждем вашей команды. Генерал окинул город взглядом. Он не понимал, почему не может отдать приказ о моментальной бомбардировке. Что мешает ему, что тянет его назад? Ведь еще днем этот город казался ему адом на земле, худшим местом, какое только может существовать. Что могло измениться за пару часов? Почему эта вакханалия света и тьмы так завораживала его? Почему он начинал чувствовать это? — А ну стоять! — раздалось где-то снизу. — Сюда, ведите их под прожекторы! Суматоха снизу не смогла заставить генерала отвести взгляд от города. — Разрешите обратиться, товарищ генерал! — орал один из офицеров снизу, почти срывая голос. Его желание выслужиться переходило все границы. — Разрешаю, — нехотя ответил Александр. — Пятеро мятежников только что захвачены нашими доблестными патрулями! Они ждут вас у прожекторов. Генералу помогли слезть с вагона и под руки повели в указанное место. На небольшом освещенном участке стояли пятеро: старик Каин, неудачник-бакалавр, странная математичка, ненавистная Инквизитор и самый худший из всех людей в этом городе — язычник-самоучка Артемий Бурах, опирающийся на свой костыль и улыбающийся во весь рот. У генерала застрял ком в горле. Спектр разнообразных эмоций охватил его разум. Это была и злоба, и презрение, и уважение. — Собираетесь стрелять, генерал? — ехидно спросил Гаруспик. — Именно так я и сделаю, — Александр собрался было уходить. — Вы ведь тоже слышите их? — неожиданно спросил Артемий, заставив генерала задержаться. — Кого я должен слышать? — Голоса. Они убаюкивают вас. Рассказывают что-то о любви и покое. — Понятия не имею, о чем вы говорите. — Вы больны, генерал, — голос Бураха казался Блоку невероятно страшным. — Со мной всё в порядке. — Вот, возьмите, — Артемий протянул вперёд склянку панацеи, заставив солдат нацелить на него ружья. — Что это за мерзость? — Это лекарство, возьмите, полегчает. Та самая панацея. Смотрите, — Гаруспик сделал небольшой глоток. — Это не отрава. — Мне это не нужно, со мной всё будет хорошо, — Александр не узнавал сам себя. Почему он вообще вёл этот разговор? — Прошу вас! — кричал Бурах. — Выпьете, и я скажу вам кое-что важное. Александр наклонился к офицеру и что-то шепнул ему на ухо. Служивый тотчас же подошел к Артемию, выхватил у него из рук склянку и отнес к генералу. Блок недоверчиво смотрел по сторонам, принюхиваясь к странной светящейся жиже. Александр пригубил немного её и тут же почувствовал, как боль покидает его тело. Он вспомнил что-то. Это было какое-то давно забытое чувство, которое при этом было в нём всегда. Странные ощущения. На лице генерала появилась искренняя улыбка, впервые за всё время. Жадными глотками он опустошил банку и выбросил её в сторону. Он ощущал блаженство. Сбросив жаркий тулуп, он отошел чуть в сторону, вдохнув ночной воздух полной грудью. Улыбка не спадала с его лица. Он повернулся в сторону пленников и пошел обратно к ним. Внутри у него был страх и смятение. Генерал не привык ощущать отсутствие контроля. — Бураха сюда, на поезд. Чудо-врач поедет с нами на фронт. Остальных расстрелять, — сухо выпалил Александр. Солдаты вывели Артемия вперёд, его друзей схватили и повели к стенке товарного вагона, выстроив в линейку. — Генерал! — крикнул Гаруспик севшим голосом. — Что ещё? Друзей взять не получается, извини, — ехидно улыбался Блок, разминая плечи. — Ваши родители умерли из-за вас. — Что за вздор, Бурах? — рявкнул генерал в недоумении. — Ваш отец тоже был серьёзным военным. Был тяжело ранен при Спиральных Подъёмах. Врачи боролись за его жизнь, он завещал вам всё имущество и титулы. Вы не явились на его похороны. — Что? Что?! — Ваша мать была хорошей женщиной. Это был единственный человек, который любил вас. Единственный человек, который желал вам только добра. Она тяжело заболела три года назад. Вы ни разу не приехали к ней. Она очень ждала вас. Хотела взять вас за руку и сказать, как сильно любит вас, чтобы вы никогда не сдавались, всегда боролись с ненавистью вокруг вас. Она скончалась в этот же день, который сегодня. Это был сентябрь. — Я... Я не понимаю! — Александр вытащил револьвер из обоймы и направил ствол Гаруспику в лоб. — Как думаете, ваши родители гордятся вами? — Заткнись, ублюдок! — Вы никогда никого не любили, Александр, даже самого себя. Вы просто слабак, — Гаруспик смотрел вниз. — Да кто ты, чёрт возьми, такой?! — солдаты отступили в стороны, видя панику в глазах генерала. Артемий поднял голову наверх и расставил руки в стороны. Аглая, Георгий, Даниил и Юлия смотрели на него широко открытыми глазами. Солдаты, которые должны были их расстрелять, опустили ружья. — Я — один из многих, — прошептал Артемий и улыбнулся. Звук выстрела. Глухой удар тяжёлого тела, упавшего навзничь. Звон костыля об рельсы. Тишина. В этот же момент началось сильнейшее землетрясение. Рёв земли истошно вырвался со всех сторон. Он исходил от домов, от рельс, от каждой травинки. Все закрыли головы руками и упали на колени. Облака песчанки взмыли вверх над городом и закружились в хороводе. Многогранник полыхал ярко розовым цветом, ярче солнца, ослепляя всех, кто смотрел на него. Солдаты начали бросать ружья и убегать в степь. Это была даже не паника. Это был животный первородный страх, который не поддается описанию никакими словами. Нечто, сидящее в глубине каждого из нас. Нечто, которое, приходя, заставляет нас звать смерть на помощь. Александр Блок бежал вместе с ними. Поезд ехал рядом, скрываясь в ночной дымке степи. Никто никого не ждал. Все топтали друг друга и толкали в стороны. Через десять минут от них не осталось и следа. — Степь сожрёт, — задумчиво произнёс Георгий Каин. *** Укрытое одеялом изуродованное тело Артемия лежало на деревянном столе на площади Мост. Возле него стояли четверо взрослых, около четырех десятков детей и около сотни степняков, вернувшихся из Шэхена. Небо было темно-фиолетового цвета. Его венчали сферические подвижные узоры, которые обнимали друг друга в бесконечном танце. Розовый Многогранник наигрывал нежную колыбельную мелодию. Из боен доносился гул. Юлия Люричева рыдала навзрыд, уткнувшись в плечо Георгия Каина. Бакалавр безмолвно сжал губы. Из его глаз капали слёзы, которые он даже не пытался сдерживать. Аглая Лилич стояла неподвижно, держа руки на груди. Её лицо было таким же, как и в самый первый день. Степняки клали в ноги служителя подношения. Они танцевали около него, пускали на его тело свою кровь. Они молчали. Тая Тычик сидела на плечах у одонга и держала Гхэ Бураха двумя руками. Она вложила родовое орудие в правую ладонь Артемия и обвила рукоять его грубыми тяжелыми пальцами. — Баярлаа, Яргачин, пример для своего народа. Яг ийм байна, эсегер. Уклад с тобой. Спи спокойно, — говорила она, смахивая слезу детской ручкой. Дети улыбались. Многие из них клали возле Артемия свернутые записки, кто-то ставил восковые свечи и поджигал. Кто-то положил рядом с телом Гаруспика большой бычий колокольчик. — Спасибо за всё, дядя Бурах, — говорил знакомый пацан. — Ты стал для нас лучшим учителем. Показал, как нужно жить, чтобы значить. — Спасибо за чудесные сны, — шептал маленький мальчик Артемию на ухо. — Спасибо вам за мудрость. За желание смотреть за обозначенные пределы, — говорил Георгий, склонившись над телом. — Спасибо за то, что показали, какова формула истинной веры, — всхлипывала Юлия Люричева. — Спасибо за то, что стал другом среди врагов, — Даниил Данковский сжимал левую руку Гаруспика, заливаясь слезами. Аглая стояла в стороне и молча кивала, глядя на расслабленное лицо Бураха, с красным следом от пули на лбу. Служитель был для этого мира обычным лейкоцитом, обычным микробом. Но именно Артемию довелось решать его судьбу. Конечно, он никогда бы не смог преодолеть смерть. Она шагала за ним по пятам с самого начала, периодически придерживая за плечи. Но Гаруспик остался в сердце каждого, кого касался. Таким образом он преодолел её. Нам не подвластно ни время, ни пространство. Любой мир — это всего лишь маленький камешек в бесконечном потоке космоса. Но где-то там, на самом холодном отшибе распускается нежный цветок, чтобы встретить утро. Занавес.