День десятый

«В который боль положит руки на Гаруспика». Артемий стоял в отцовском доме, возле той самой двери в дальнюю комнату. Из окон падал бледный свет, всё вокруг было будто размазано и нечётко. Все остальные двери были открыты. Бурах знал, что на него смотрят со всех сторон, каждое его движение отслеживается. Это было чем-то вроде благоговения. Голоса становились всё громче, смешиваясь со странной мелодией на пианино. Гаруспик положил руку на дверную ручку и слабо толкнул её от себя. Чернота снова предстала перед его взором, но на этот раз он не отвернулся, а лишь нахмурил брови. Служитель сделал шаг вперёд. *** Ледяная вода привела Бураха в чувство. Свет яркой лампы бил в лицо, заставляя его морщиться изо всех сил. — Товарищ сержант, он очнулся! — сказал первый голос. — Сообщите генералу. Когда глаза Артемия привыкли, он смог осмотреться по сторонам. Гаруспик сидел, намертво привязанный к стулу в каком-то подсобном помещении управы, где раньше держали заключённых. Верхняя часть его тела была оголена. Чёрные шрамы от тавро, которыми его клеймили на бойнях, излучали странные оттенки. В коридорах стояли солдаты. Они были абсолютно одинаковы, как будто их специально так подбирали. А может, они сами теряли любые различия со временем? Александр Блок зашёл в коморку. На плечи его было наброшено пальто. Генерала сопровождали несколько элитных солдат, готовых уничтожить любую угрозу в одно мгновение. — Все гражданские мертвы, — начал говорить Блок нервно. — Человек дела, на которого я могу положиться, так я говорил? — Он повысил тон в конце, глядя пленнику в глаза. — На меня можно положиться, это так. — Видел бы ты себя, обрубок, — тихо прозвенел генерал. — Бывало и хуже. Александр рассмеялся, его пронзительный смех эхом пролетел по управе. — Будем играть в игры, Бурах, или сразу скажешь, где они? — Кто они? — Понятно, — Блок дал отмашку одному из солдат. Здоровяк в железной броне быстро подошёл к Артемию и со всей силы ударил его железной палкой по колену. Бурах закричал надрывно, но быстро пришёл в себя, успокоив дыхание. — Саботажники, мятежники, нарушители карантина, вольнодумцы, называй как угодно. Где они? — генерал схватил Гаруспика за волосы. — Мне это неизвестно. Александр снова кивнул своему цепному псу. Тот ударил Бураха в то же самое место с ещё большей силой. Казалось, что колено развалилось на маленькие осколки. Глаза Артемия закатились, он рычал, но по-прежнему побеждал боль. — Сукин сын, ты хоть понимаешь, насколько у нас мало времени? В стране война, мы нужны Родине, а вынуждены возиться с этим дерьмом! — Блок ударил Гаруспика кулаком в лицо. — Главные умы города исчезают в один вечер, после этого у нас в рядах начинается мятеж, люди продолжают дохнуть пачками в мучениях. Я потерял уже около половины личного состава! Ненавижу этот город! Ненавижу! — генерал был близок к срыву, он брызгал слюной на Бураха. Артемий перевёл дыхание, затем посмотрел Александру прямо в глаза. — Я понятия не имею, о чём вы говорите. — Всё с вами ясно… Уничтожить! — после отданного приказа Блок истерично вылетел из комнаты, оставив Бураха наедине с тремя громилами. Они били его всеми подручными инструментами, стараясь причинить максимальную боль каждым ударом, оставляя Гаруспика в сознании. Если он терял сознание, мучители приводили его обратно, продолжая экзекуции. Они сломали ему что-то, хруст был явным. Со всего тела сочилась густая бурая кровь. Удары сапог и палок стали для Артемия своеобразным музыкальным ритмом, вслушиваясь в который он слышал нежный голос, который пел о чём-то тёплом, о чём-то весеннем. Он звал Бураха с собой, уводил его в сторону. Вот он уже видит своё тело со стороны, как беспощадно его избивают солдаты, вот он уходит за пределы управы, доверяясь потокам светлых рук. — Стойте, — вдруг сказал служитель. — Я нужен здесь, ещё не всё. Свет мерцал перед его глазами, ласкал его душу, наполнял силой. Никогда ещё он не чувствовал ничего подобного. Это была не земля, не мать Бодхо. Это было что-то другое. — Да будет так. Ты доказал, что готов. Своей добротой, своим рвением, своей безграничной любовью. Ты — один из многих. Осень никогда не забудет тебя, человек с судьбой — прозвучало в ответ. *** Бурах открыл глаза. Возле него лежало три трупа, искажённых болью, как после песочной язвы. Гаруспик смог подняться на ноги, это было почти чудом в его положении. Что-то питало его, не давало ему умереть до нужного момента. Вокруг служителя и изнутри его самого, помимо чёрных, теперь вились и белые потоки энергии. Они полностью окружали его, освещали всё вокруг. Всё, чего они касались, становилось мягче, понятнее. Он взял костыль и пошёл прочь, не подобрав никакого огнестрельного оружия; только свой родовой Гхэ Артемий взял со стола и убрал за пояс. В управе было тихо. Только трупы армейцев валялись кругом. Это место выглядело так, будто отсюда убегали впопыхах, стараясь унести как можно больше важного. Это была паника. Что тут произошло? На выходе, на ступеньках, сидел одинокий солдат. Под его глазами были чёрные круги. Бурах, покачиваясь, проходил мимо. — Для чего мы это делаем? — спросил солдат в пустоту потерянным голосом. — Потому что вы не умеете по-другому. — Может быть, я бы хотел научиться, если бы понял раньше… Сейчас уже поздно. — Слишком поздно. — Как думаете, я ещё увижу своих родителей? — он поднял на Артемия окровавленные глаза. — А ты любишь их? У солдата потекли кровавые слёзы. Он закрыл лицо руками и отвернулся. — Это не стыдно, — сказал Бурах ровным голосом. — Это самая обычная правда. После этих слов он взял у солдата флягу и разрезал себе руку своим Гхэ. Светящаяся жидкость потекла из раны. — Пей, — служитель протянул флягу обратно. — Потом уезжай. Тебе домой надо. Парень опустошил флягу быстрыми глотками. Через несколько мгновений он обрёл совершенно здоровый вид. В глазах его появился свет — тот самый, каким сейчас освещал город Многогранник. Он надел противогаз и вздохнул полной грудью. — Капитан Лонгин, — одёрнул он Гаруспика. — Капитан Лонгин поднял мятеж против Блока. Он достойный человек, он хочет уехать из города. У него очень мало людей, мятеж почти подавлен. Блок переместил свой штаб в неизвестное место, они готовят решающий удар. Я понимаю, что шансов нет, но вы, — он взял Бураха за рукав. — Вы дали мне шанс умереть за правое дело. Тогда я буду достоин своих родителей. — Я рад. — На улицах идут бои. Город захлёбывается. Мы бьёмся за правое дело, за честь. Не думайте, что все мы плохие. Мы ведь просто несём службу. — Я никогда не думал, что вы все плохие. — Мы сможем задерживать генерала Блока до завтра, пока не все не погибнем. Потом он уничтожит город своей артиллерией, — кричал рядовой вслед Гаруспику. — Что вы будете делать? — Мы будем верить. Артемий улыбнулся и, шаркая костылём, побрёл сквозь чёрную пелену. *** Бураха несли вперёд неведомые крылья. Казалось, костыль ему вовсе не нужен, а город он видит свысока. Игрушечные домики можно потрогать руками, можно переставлять их местами, как вздумается. Обычных горожан не осталось, возле чумных костров лежали груды тлеющих тел. Страшные человечки бегали с винтовками внизу в чёрном тумане и играли в войнушку, как будто пытаясь ещё быстрее очистить эти улицы от всего живого. Гаруспик вспомнил детство, как они играли во что-то похожее с отцом. Как же это было давно… Вот и склады — как будто ракушки на пляже, дальше заводы. Из труб давно не шло никакого дыма. Снизу было так же безлюдно. Вот и родной отшиб на плоти степи. Артемий опустился на рельсы. Все силы покинули его. Вгрызаясь ногтями в землю, Гаруспик полз к заветной двери. Где-то в городе громыхала стрельба. Эхо смерти приносил прохладный ветер. Твирь помогала Бураху, расступалась перед ним. Кровь шла из пальцев, служитель не чувствовал своих ног. Глаза закрывались. Дрожащей рукой он вытянул свой костыль вперёд, в сторону двери. Два коротких удара и три длинных. День подошёл к концу.