Часть 1.Кровь и долг

Ну вот, утро начинается, конечно, с неприятностей, — подумал коллежский советник Волков, заходя в здание Московской сыскной экспедиции. На вычищенных сапогах уже вделись ошмётки грязи — осень на дворе, как-никак, что настроения не добавляло. Как и крестьянин, неведомо откуда взявшийся у входа. Работать в такую погоду отчаянно не хотелось. — Петя! Там крестьянин стоит в дверях, просится войти. Говорит, дело срочное, важное, да к самой государыне требует. Разберись, чего это ему там надо. Да смотри, в прихожей его не держи, он грязный, ещё, не дай бог, напачкает тут. Коллежский регистратор Пётр Павленко поднялся с места дежурного, маленького бетонного аквариума с крошечным окошком, и медленно поплёлся к выходу. Пётр открыл дверь и внимательно осмотрел крестьянина. Весь грязный, в потёртых сапогах, в одежде с несколькими дырками и запёкшейся кровью. Он был очень устал и, наверное, болен, но старался не показывать этого следователям, у которых искал защиты. Просто так сюда не приходят, особенно такие, как он. Это крайняя мера. Ведь каждый крестьянин знает, особенно притеснённый и обиженный своим барином, что даже если высокопочтенные господа и рассмотрят его жалобу, то вскоре после допроса он отправится домой, в деревню, где его будет ждать мучитель — барин или барыня. Нет, сюда приходят только отчаявшиеся. — Ну, чего надобно? — завершив осмотр, спросил Павленко. — Давай, не тяни, время отнимаешь. — Здрав будь, достопочтимый господин, меня Афанасий зовут... — облизнув предательски пересохшие губы, начал крестьянин. — С крепостных барыни Салтыковой. Защиты я у вас ищу, господа, да справедливости. До императрицы хочу дойти, ежели не поможете. — Уж слишком скорый ты, Афанасий. До императрицы собрался, наивный. Чего нужно-то? — Барыня... Барыня моя, Дарья Николаевна... совсем уже... — крестьянин начал сбиваться на беззвучный плач, а звуки, которые произносил, всё меньше походили на слова. Он упал на колени, и только тут Пётр заметил плешь на затылке. Остатки волос смешались с кровью, оставив тёмно-коричневый, почти чёрный отпечаток чьей-то немилости. — Бог с тобой. Ладно, вставай, пошли внутрь. Холодно, ещё себе что-нибудь застудишь. Нам лекаря вызывай. Вставай-вставай, отведу тебя в кабинет к Степану Лукичу, ему всё расскажешь. Пётр Павленко подвёл крестьянина к дверям кабинета Степана Лукича. Они вошли, и Пётр кивнул своему коллеге, который сидел за столом, не поднимая глаз от бумаги. Степан Лукич был человеком крепкого телосложения, с суровым лицом и резкими чертами. Он был одет в тёмный мундир, который едва скрывал широкие плечи. Всё в его поведении говорило о том, что его судилища не пугают. Волков часто говорил, что Лукич никогда не останавливается на полпути, и, возможно, сегодня ему предстоит столкнуться с чем-то небывалым. — Кого это ты привёл? — Степан Лукич с прищуром посмотрел на крестьянина, которого уже видел этим утром. — Я ведь помню тебя, Афанасий. Ты с дела Салтыковой. Вижу, разговор твой всё ещё о том же — к государыне. Так что конкретно тебя привело обратно? Пётр Павленко остановился рядом с крестьянином и сложил руки на груди. — Говори, — повторил он, но теперь голос его звучал уже мягче. — Нам нужно понять, в чём суть, чтобы хоть как-то помочь. Афанасий беспокойно переступил с ноги на ногу, его пальцы мелко дрожали, и он вновь облизнул сухие, потрескавшиеся губы. — Господа... Я знаю, вы занятые люди, да разве ж можно иначе, когда вокруг несправедливость... Но не отступлюсь я, хоть сил уж и нет. Барыня Дарья Николаевна... она безумная совсем стала, — слова застревали в горле, превращаясь в полуплач. — Мою жену... её больше нет. И других, многих. Я видел, как в подвал их тянут, а возвращаются они, будто с того света. А кто не возвращается вовсе... Степан Лукич тяжело вздохнул, но глаза его выдали вспышку интереса, моментальную и яркую. Он знал о Даше Салтыковой не понаслышке: слухи ходили давно, и хоть официальных доказательств не было, истязания и смертельные исходы среди крестьян при её дворе не были редкостью. Но теперь всё звучало иначе, реальнее, как будто тьма этой истории стала проникать в само здание Сыскной экспедиции. — Знаешь, Афанасий, я не из тех, кто слушает болтовню, — произнёс Лукич и наклонился вперёд. — Но раз уж ты решился прийти в третий раз и требуешь защиту у самой императрицы, то, видно, дело-то нелёгкое. Мы должны понимать: ты знаешь, на что идёшь? Афанасий сглотнул, но в глазах его мелькнула решимость. — Знаю, господин, — произнёс он срывающимся голосом. — Прошу вас выслушать. Жена моя... Настасья. Ей было всего двадцать лет. Красавица... такая, что солнышко завидовало. Работала у барыни горничной, всё делала, как велено, старалась, и дня не было, чтобы жалобу услышать можно было. А тут... — он зажмурился, будто собираясь с духом, и слёзы вновь навернулись на его покрасневшие глаза. — Продолжай, — Лукич нахмурился, понимая, что суть истории начинает проступать, как кровь сквозь ткань. Афанасий тяжело выдохнул. — В тот день я был в поле, с утра до ночи, как всегда, и лишь к вечеру вернулся. Сначала ничего не заметил, дом наш был пуст. Думал, Настасья в господском доме задержалась. Но когда ночь опустилась, пришёл мальчишка, один из дворовых. Глаза у него большие, полные страха, и говорит: "Не ищи её больше, дядька. Барыня её в подвале оставила. Там Настасье больше не подняться..." Я побежал туда, на двор, к дому. Звал её, кричал, думал, меня убьют за такой шум. Но когда добежал до крыльца, там уже стоял приказчик, и лицо у него было как камень. Голос Афанасия захрипел, он начал говорить тише, будто стыдясь своих воспоминаний. — Пустили меня, господа, вниз, когда все уже знали, что бесполезно. А там... там моя Настасья, — слова давались ему тяжело, словно камни. — Лежит на каменном полу, руки скрючены, а тело побито так, что не узнать. Барыня... она сама приказала её высечь, потому что платье плохо выгладила. Настасья кричала, но никто не посмел её спасти, все только ждали, пока боль прекратится. Степан Лукич медленно сжал кулаки, его суровое лицо стало ещё мрачнее. Пётр Павленко побледнел, ощущая, как каждое слово крестьянина давит на душу. — И ты решил прийти сюда, зная, чем всё это может обернуться для тебя и тех, кто с тобой? — Лукич поднял бровь. Афанасий посмотрел ему прямо в глаза. — Да, господин, знаю. Но больше мне бояться нечего. Настасья... она теперь ждёт меня на том свете, но я сперва справедливость найду. Только бы поверили вы мне. Наступила тишина, и в ней слышался только тяжёлый, прерывистый вдох крестьянина. — Афанасий, — голос Лукича прозвучал низко, как глухой удар колокола. — Слушай сюда внимательно. Мы разберёмся с твоими словами. Но если хоть что-то окажется ложью, или недосказанностью, ты осознаёшь, что тебе грозит? — Он пристально всматривался в лицо крестьянина, пытаясь разгадать его искренность. — И даже если правда выйдет наружу, тебе ведь придётся вернуться. Ты ведь беглый, а это тоже не прощают. Афанасий опустил голову. Его плечи задрожали, будто он в эту минуту осознал, что надежда — это не светлый выход из тьмы, а острый нож, за который ему придётся держаться, раня ладони. — Знаю, господин, — прошептал он. — Но если обратно — так с миром, а не с этим страхом. Не могу больше так жить... Нет сил. Лишь бы правду услышали. Лукич ненадолго прикрыл глаза, будто взвешивая все опасности и последствия. Он понимал, что вмешательство в дело Салтыковой может всколыхнуть весь город. И возвращать человека, которого они сами пообещают защитить, тоже станет мучительным актом предательства. — Пётр, — Степан Лукич наконец повернулся к своему коллеге. — Пусть подготовят всё для проверки. Нужно удостовериться, что этот бедняга не выдумал историю. Но будь готов, — он понизил голос, — если придётся вернуть его на земли барыни, это будет наша тяжёлая ноша. Пётр кивнул, чувствуя, как его собственная усталость накрывает тяжёлой волной. За расследованием грядёт нечто опасное, угрожающее не только крестьянину, но и всем, кто посмеет тронуть дворянские тайны.