1; мороз

Савельич никогда не любил зиму. Возможно, все потому что работы становилось вдвое больше, а выполнять ее — втрое тяжелее. Темнело слишком рано, поэтому вся деревня погружалась в глубокий мрак, в котором копошилось что-то неведомое, приникая к углам изб, а гоняться за нечистью по высоким сугробам было не так-то легко… особенно в его возрасте. А может, все дело было в том, что Савельич с самого детства был мерзлявым, кутался в сто одежек и все равно нос отмораживал. Сестра вечно его подкалывала — она-то могла хоть босиком бегать, закаленная. Зимой Савельич укутывался в несколько тулупов и напяливал шапку чуть не до носа, и все равно было слишком холодно — особенно для сельского участкового, который много времени проводил на улице. Лаврентий, их священник, напротив, зиму любил искренней горячей любовью — как и все остальные сезоны. С радостной улыбкой он встречал предложение сходить куда-нибудь к лесу, где бродили неприкаянные лесные духи. Возможно, эти согнутые фигуры просто скучали, потому что в чащу в метель никто не ходил и им некого было пугать. Савельич сам носа бы не показывал наружу в самый мороз, когда аж в воздухе что-то похрустывает, но работа обязывала. Люди зимой не особенно доставляли проблемы, а вот для нечисти не бывало плохой погоды. В этот раз они с Лаврентием сторожили древнее кладбище, на котором остались одни кресты. Совсем недавно здесь видели призрачную серую фигуру, а духов лучше отлавливать до того, как они окрепнут и начнут подбираться ближе к жилью, привлеченные теплом очага и еще живых душ. Это они знали из печального опыта. — С чего бы совсем древнему духу появляться? Наверняка кто-то потревожил кладбище, — рассуждал Лаврентий, пока Савельич расхаживал по скрипящему снегу. — А может, у него есть незаконченное дело? — Меня не волнуют его мотивы — и вряд ли они есть. Это просто остаток чьей-то души. — Он когда-то был человеком! — Надеюсь, он вспомнит об этом, если захочет сожрать меня, — проворчал Савельич, поправляя перекинутое через плечо ружье. Ночь еще не настала, но ему уже было тревожно. Обычно приближение чего-то потустороннего можно было угадать по резкому похолоданию, но сейчас все было одно — мороз щеки кусал. Савельич шатался между старых, жалких крестов, обледевневших, покрытых снегом. Лаврентий облокотился на заборчик, подставляя лицо лучам солнца, пока еще была такая возможность, и довольно улыбался, словно они отправились на прогулку, а не пошли искать злобного духа. Хотя погода все-таки была над ним властна: короткая, аккуратно подстриженная борода священника вся инеем покрылась. Как, впрочем, и усы Савельича, который уже половины лица не чувствовал. Заметив, что Савельич обнимает себя руками, потирая предплечья, Лаврентий достал из сумки старенький термос, для надежности обмотанный какой-то тряпкой, и налил исходящее паром варево. Савельич был в толстых перчатках, поэтому не почувствовал прикосновение раскаленного железа… зато с наслаждением отпил травяной чай. Горло аж заныло, но это была приятная боль. — Нравится? Сам собирал летом. С малиной! — просиял Лаврентий. — Неплохо, — проворчал Савельич. Теперь потрескавшиеся губы жгло, но, по крайней мере, в груди горело тепло, которого хватит, чтобы продержаться до заката. — Так о чем мы говорили, о призраках? Ты правда видишь в этих жутких рожах, которые пытаются высосать из тебя все тепло, каких-то людей? — Может, есть другой выход, кроме как закидать их солью и железом? Выяснить, зачем он бродит по кладбищу. Может, он ищет кого-то? Семью, возлюбленную? Или наоборот того, кто его убил! — Это дела давно умерших людей. Я предпочитаю заниматься тем, чтобы живые к ним не отправились, — обреченно вздохнул Савельич. Иногда Лаврентий загорался своими идеями, и его сложно было переубедить, что в реальном мире всем наплевать на какую-то призрачную дымку. — К тому же… Тут не с чем работать, — напомнил участковый. — Мы даже не знаем, кто все эти люди, они умерли слишком давно. Не осталось ни одного имени. А кладбище довоенное, так что архивы все сгорели. — Это… очень грустно, если вдуматься. Они исчезли — от них даже не осталось призраков. — И ты не сможешь даже помолиться за них, — усмехнулся Савельич. Его было трудно убедить в том, что слова имели какой-то смысл. С другой стороны, вся эта ворожба, от которой у него в висках ломило, заговоры и обряды — это ведь тоже просто криво рифмованные строчки, которым придавала силу воля тех, кто их произносил. А уж уверенности в себе и своей вере у Лаврентия было сколько угодно. И с наступлением ночи Савельич нередко решал, что не против того, что на их стороне какая-то невидимая высшая сущность. Это как-то успокаивало. Они уже засыпали небольшое кладбище солью и железной стружкой, металлолом на которую им жертвовали со всей деревни. С серебром все было гораздо сложнее — поэтому они приберегали его для особо сложных случаев. Например, для обезумевшего оборотня из соседнего села или бродячего дикого вампира, вынырнувшего из чащи прямо на беззащитное Чудово. Ну, это он решил, что беззащитное — Савельич-то ему клыки пообломал… Нетерпеливый участковый прохаживался вокруг, мешанина из соли и железа хрустела под ботинками. Это было даже хорошо — на случай, если ему потребуется пнуть призрака, чтобы не подбирался слишком близко и не тянул к нему скрюченные руки. Эти твари обычно нападали именно на него — то ли чуяли слабость, во что Савельич категорически не хотел верить, то ли не хотели притрагиваться к священнику, защищенному скромным серебряным крестиком. Ожидание всегда было хуже всего. Оно душило и мучило… А еще Савельич вновь начинал чувствовать пробирающий холод, который касался его спины, несмотря на все свитеры, тулупы и огромный вязаный шарф (подарок от племянника на Новый год), поэтому Савельич снова подошел к Лаврентию за чаем. К счастью, священник с радостью делился с ближним. А малиновый чай и правда был вкусным. — Прогулки на свежем воздухе — это полезно! — улыбнулся Лаврентий, прежде чем Савельич в очередной раз пожаловался на ожидание. — Для сердца, например. — У меня нет проблем с сердцем. Ну, может, только с коленями. — Возможно, это потому что ты не останавливаешься с тех пор, как мы сюда пришли?.. — Пытаюсь не замерзнуть к едрене фене и не пополнить ряды местных призраков, — скривился Савельич. — Из тебя получился бы ужасный дух, — признался Лаврентий; он аж сиял, словно заснеженное кладбище было именно тем местом, где он всю жизнь мечтал находиться. — Представляю, как ты бродишь по Чудово и жалуешься на погоду. Думаю, ты не бросался бы на людей, но твои завывания заставили бы кого-нибудь повеситься… — Замечательно, что твое чувство юмора еще не отмерзло. Солнце садилось, освещая белый снег красными яркими лучами, исполосовывая его между темных тощих деревьев… Кто-то сказал бы, что это плохое предзнаменование, но Савельич никогда не был суеверным. Лес замер, насторожился, словно ожидая чего-то. Того самого переломного момента, когда последний солнечный луч соскальзывает в темноту, объявляя царство ночи. — К морозу, — со знанием дела объявил Лаврентий, посмотрев на угрожающе багряный закат. Савельич обреченно застонал. К счастью, призрак не откликнулся на его вой, а значит, все еще не было так плохо.