Раскол

Единственных, кого я люблю - это сумасшедших, таких, которые бешено хотят жить, бешено хотят говорить, бешено хотят спастись, которые хотят иметь всё сразу, которые никогда не зевают и никогда не говорят банальностей, а всегда горят, горят, горят! Джек Керуак «В дороге»

У подножия Аппалачей, октябрь 1000 года от Рождества Христова

Из дневника Йоанны Флавии: «Я пишу это при свете единственной свечи, и рука моя дрожит так, что буквы пляшут на странице. Сегодня мы хоронили Майкла и Эстер — во всяком случае, так думают все, кто собрался на поляне у старого дуба. Я же знаю правду, и правда эта так тяжела, что я не могу доверить её даже тебе, дорогая Августина. Одно лишь скажу: мы уходим. Завтра на рассвете. Куда — ещё не знаю, но мир велик, а дети мои бессмертны, и я должна защитить их любой ценой, даже если эта цена — мой собственный покой. Кол смотрел на меня сегодня так, словно я вынесла ему приговор, и, быть может, так оно и есть. Я слишком устала, чтобы писать дальше. Завтра. Завтра я допишу».

***

В зале горели свечи — целых двенадцать штук, расставленных по длинному дубовому столу в тяжёлых глиняных подсвечниках, которые Эстер привезла ещё из Норвегии, завернув в оленьи шкуры, чтобы не разбились в долгом плавании через океан. Их жёлтые язычки дрожали от сквозняка, просачивающегося сквозь неплотно пригнанные ставни, и бросали на бревенчатые стены пляшущие тени, которые то сжимались до размеров кулака, то вырастали до потолка, как призраки, пришедшие на совет. Длинный стол, за которым семья собиралась на трапезы все эти двадцать шесть лет, сейчас казался не столом, а полем битвы — той самой, где не проливается кровь, но где слова ранят глубже мечей. По одну сторону сидел Майкл — каменный, сжатый, с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в край столешницы с такой силой, что дерево поскрипывало. По другую — Эстер, бледная, как полотно, с опущенными глазами, но с твёрдо сжатыми губами, которые говорили о решимости, не нуждающейся в словах. Во главе стола, там, где обычно сидел Майкл как глава семьи, теперь сидела Йоанна, и это само по себе было знаком — знаком того, что привычный порядок вещей рухнул и установился новый, в котором последнее слово принадлежало не отцу, а ей. Она сидела прямо, как копьё, вонзённое в землю, и глаза её метали молнии, а пальцы, унизанные кольцами, лежали на столешнице в опасной неподвижности. — Нет! — её кулак обрушился на стол с такой силой, что все двенадцать свечей подпрыгнули, а одна, стоявшая с самого края, покачнулась и упала, погаснув с тихим шипением, и тонкая струйка дыма поднялась к потолку. — Я не стану этого делать! Даже не просите! — Йоанна, выслушай нас... — начал Майкл, но она не дала ему закончить. — Вы хотите заключить его сущность! — перебила она, подаваясь вперёд, и в её голосе зазвенел металл, который все они слышали лишь однажды — когда она остановила Майкла в сарае три года назад. — Вы хотите поглотить ген оборотня, вырвать из него часть его самого, ту часть, что досталась ему от рождения, ту, в которой нет его вины! Вы хоть понимаете, что значит потерять часть себя? Проснуться однажды и понять, что тебя стало меньше — не снаружи, внутри? Я понимаю. Я теряла части себя много раз, и каждая такая потеря была как смерть. А вы хотите обречь на это собственного сына и брата. Майкл процедил ответ сквозь зубы, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду: — Я не желаю мириться с тем, что сделала моя жена. Я желаю это уничтожить. Его взгляд на мгновение задержался на Эстер — короткий, острый, как удар ножа, — и в этом взгляде было всё: боль преданного мужа, ярость обманутого отца, холод человека, который двадцать три года растил сына, не зная, что тот зачат от другого. Эстер не отвела глаз, но и не подняла их — просто сидела, как каменное изваяние, и только пальцы, вцепившиеся в подол платья, выдавали её напряжение. Йоанна перевела дыхание, заставляя себя успокоиться, вспоминая, кто она и сколько бурь пережила. Она закрыла глаза на несколько мгновений, и когда открыла их снова, голос её звучал ровнее, хотя внутри всё ещё клокотало. — Давайте все успокоимся и не станем нагнетать. Сейчас уже поздно, и решения, принятые в гневе, редко бывают мудрыми. Майкл открыл рот, чтобы возразить, но Йоанна подняла руку — простой жест, но в нём было столько властности, что он осёкся на полуслове. — Завтра. Решим завтра, на свежую голову. А сейчас ступайте. Оба. Майкл поднялся из-за стола, и его стул с грохотом отъехал назад, проскрежетав по деревянному полу. Он вышел, не взглянув на жену, и его тяжёлые шаги затихли где-то в глубине дома. Эстер осталась сидеть, глядя на догорающие свечи. Прошло несколько долгих минут, прежде чем она поднялась — медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом, — и вышла, не сказав ни слова. Йоанна проводила её взглядом, и в груди у неё что-то сжалось: она понимала эту женщину. Понимала её отчаяние, её страх за детей, её готовность на всё. И именно поэтому не могла позволить ей совершить эту ошибку. Тишина опустилась на зал, как тяжёлое одеяло. Свечи догорали одна за другой, погружая комнату во мрак, и Йоанна сидела неподвижно, глядя в одну точку, и думала — о Клаусе, которого предали те, кто должен был любить и защищать; о Коле, чей взгляд, полный боли, она видела перед уходом; о себе, разорванной между долгом и чувствами, между прошлым и настоящим, между теми, кто нуждался в её защите, и тем, кто хотел обладать ею безраздельно. Она поднялась и вышла в ночь. Лес встретил её тишиной — не той, что бывает дома, живой и дышащей, где слышно, как потрескивают дрова в очаге и как кто-то ворочается во сне в соседней комнате, а той, что бывает перед бурей, когда всё живое замирает в ожидании и даже ветер не решается шевельнуть листву. Йоанна шла медленно, не разбирая дороги, позволяя ногам нести её туда, где она могла побыть одна, где никто не задавал вопросов и не требовал ответов. Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы, и каждая жалила больнее предыдущей. Почему Майкл так реагирует на Клауса, которого двадцать три года считал сыном? Двадцать три года — срок немалый даже для неё, бессмертной, а для человека — почти половина жизни. Как можно перечеркнуть всё это в один миг? И остальные — почему они молчат? Почему не встают на защиту брата? Она знала ответ. Боялись. Все они боялись Майкла — его гнева, его силы, его мести. Даже теперь, когда стали бессмертными, даже теперь, когда обрели вампирскую мощь, они всё ещё оставались его детьми, приученными подчиняться отцовской воле. Ноги привели её на ту самую поляну, где они с Хенриком когда-то собирали цветы. В центре её стоял старый дуб — могучий, раскидистый, свидетель стольких событий, что если бы деревья умели говорить, он рассказал бы историю этой семьи лучше любого летописца. Йоанна опустилась на землю, прислонилась спиной к шершавому стволу и закрыла глаза, позволяя тишине леса обнять себя. И вдруг почувствовала — чужое присутствие. Тёплое. Знакомое. Такое родное, что сердце сжалось прежде, чем разум успел опознать его. — Ты долго, — сказала она, не открывая глаз. — Ждал, пока ты нагуляешься. Голос Кола прозвучал совсем рядом, и в нём были те самые интонации — насмешливые, тёплые, обволакивающие, — которые она помнила с его детства и которые теперь означали совсем иное. Она открыла глаза и увидела его, стоящего в шаге от неё и смотрящего с той смесью нежности и беспокойства, от которой у неё всегда слабели колени. Она поднялась — медленно, потому что тело вдруг стало чужим, непослушным, — и шагнула к нему. И в следующее мгновение он уже прижимал её к стволу дуба, но не грубо, не требовательно, а мягко, почти невесомо, будто боялся раздавить, будто она была сделана из самого дорогого стекла. Йоанна уткнулась лицом в его плечо, вдохнула знакомый запах — дерево, кожа, яблоко, — и вдруг поняла, как чудовищно, непереносимо устала. Устала быть сильной, устала держать лицо, устала быть той, на кого все опираются, но кто сам не может опереться ни на кого. Она прижалась крепче, вцепилась пальцами в ткань его рубашки на плечах, сминая её, сжимая, и не плакала — нет, она никогда не позволяла себе плакать, — но тело дрожало, и слёзы текли сами, против воли, против всех клятв, которые она давала себе столетия назад. Кол молчал. Просто держал её — одной рукой обнимая за талию, другой гладя по затылку, прижимая к себе с той бережной силой, которая была у него только с ней. Он ничего не говорил, и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах, которые он мог бы произнести. Йоанна стояла и чувствовала, как напряжение уходит, как отпускает, как она может быть слабой — здесь, с ним, в этих надёжных руках, которые держали её так, будто она была самым ценным сокровищем в мире. Она не знала, сколько времени прошло — могло быть мгновение, могла быть вечность, — но когда наконец отстранилась, вытерла мокрые щёки и подняла глаза, он смотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание. — Почему ты выбрал именно меня? — спросила она тихо, и её пальцы скользнули по его рукам, изучая, запоминая, словно она видела их впервые. — Ты не такая, как они. — Кол выдохнул, наслаждаясь её прикосновениями, и его голос стал ниже, глубже. — Они все обычные, даже теперь, когда стали бессмертными. А ты... ты особенная. Ты умна, и сильна, и добра, и красива — красивее всех, кого я когда-либо видел. — Он помолчал. — Ты нравишься мне такой, какая ты есть. Вся. Целиком. — Это весьма... лестно, — она усмехнулась, и в этой усмешке промелькнула прежняя Йоанна — та, что прожила семьсот лет и знала цену словам. — Обычно мужчины отвечали, что я просто красива. Кол зарычал — низко, гортанно, по-звериному, — и в следующую секунду он уже целовал её, прижимая к дереву, и в этом поцелуе не было ни нежности, ни осторожности, только голод, только жажда, только желание, которое копилось годами и теперь вырвалось на свободу. Их поцелуи всегда были на грани борьбы — глубокие, влажные, с металлическим привкусом крови, которая текла в их жилах по-разному, но одинаково горячо. Кол целовал её жадно, сминая губы почти до боли, и в этой боли было наслаждение, было что-то первобытное и настоящее, что не требовало слов. Его рука скользнула по её спине, притягивая ближе, и Йоанна почувствовала, как весь мир сужается до этой поляны, до этого дуба, до этого мужчины. Он оторвался от её губ, тяжело дыша, и прижался лбом к её лбу, и в его глазах, потемневших от желания, горел тот самый огонь, который она видела в день его рождения. — А я тебе нравлюсь? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, почти неуверенно, и в этом вопросе было что-то от того мальчика, который когда-то спрашивал её, почему она не выходит замуж. Йоанна застонала от нетерпения, запрокидывая голову и открывая шею, на которой ещё виднелись следы его клыков. — Ты не мог выбрать другой момент для этого вопроса? — Мне нужно знать. — Его рука легла на её живот, надавила, заставляя выгнуться, и Йоанна приоткрыла губы, пытаясь дотянуться до его губ, но он отстранился — дразня, играя, испытывая её терпение. — Скажи. Я хочу слышать это от тебя. — Да, — выдохнула она наконец, глядя ему прямо в глаза и не отводя взгляда. — Ты нравишься мне. Уже очень давно. С того самого дня, как я впервые взяла тебя на руки и поняла, что ты — особенный. Этого было довольно. Он накрыл её губы своими, и время остановилось. Позже, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь кроны, они лежали на траве, обессиленные и счастливые, и ветерок ласкал их кожу, а где-то высоко в небе пела одинокая птица. Йоанна прильнула спиной к груди Кола, и он перебирал её волосы — длинные, белые, рассыпавшиеся по траве серебряным водопадом, — и в этом простом жесте было столько нежности, что у неё сжималось сердце. Им было хорошо просто быть рядом, дышать одним воздухом, чувствовать тепло друг друга, и казалось, что весь мир за пределами этой поляны перестал существовать. Крик разорвал тишину, как удар ножа по стеклу. Йоанна вскочила мгновенно, прислушиваясь, и сердце её забилось где-то в горле. Кол попытался удержать её, поцеловал в плечо, пробормотал что-то успокаивающее о том, что это, верно, дуэль или кто-то из братьев тренируется, но она уже знала — этот крик не был похож на тренировочный. В нём был страх. Настоящий, животный страх. — Это Ребекка, — сказала она, и голос её дрогнул. Они оделись быстро, без лишних слов, и побежали сквозь лес, не разбирая дороги, ведомые только звуком, который вёл их к дому. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но они не замечали ничего. Двор перед домом был залит кровью. Йоанна выбежала из леса и замерла, не в силах поверить своим глазам. Элайджа стоял у входа, прижимая к себе рыдающую Ребекку, чьё лицо было залито слезами, а платье — в крови, но она была жива, цела, невредима. Финн сидел чуть поодаль, опустив голову и сжавшись в комок, и его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Клауса нигде не было. Йоанна рванула в дом и застыла на пороге, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Майкл лежал у окна, и шея его была свёрнута под неестественным углом, а глаза — открытые, невидящие — смотрели в потолок с выражением последнего, предсмертного удивления. Он был мёртв. Человек, который переплыл океан, который построил дом в диком лесу, который вырастил шестерых детей и потерял одного из них, лежал теперь на полу собственного дома, и от него уже ничего не осталось — только тело, пустая оболочка, покинутая жизнью. Рядом с ним лежала Эстер, и кровь — её кровь — заливала пол, растекалась тёмной лужей, пропитывала половицы. Она ещё дышала — едва-едва, с тихим, свистящим звуком, — но с каждым вздохом жизни в ней становилось меньше. Из последних сил она тянула руку к Клаусу, который сидел рядом с ней на коленях, и по его щекам текли слёзы, а лицо было белым, как мел, и руки дрожали так, что он не мог их унять. — Что случилось? — Йоанна опустилась рядом с ним, положила руку ему на плечо, и он вздрогнул от её прикосновения, будто только что осознал, что она здесь. — Я убил её, — прошептал он, и голос его был голосом не вампира, не бессмертного, а испуганного мальчика, который только что разрушил всё, что любил. — Я убил её, Йоанна. Мою мать. Я не хотел. Я не хотел... Она слушала его сбивчивый рассказ — о том, как Эстер позвала его для разговора наедине, как призналась в том, что они с Майклом задумали, как она умоляла его согласиться на ритуал, который лишил бы его сущности оборотня. О том, как он отказывался, просил, требовал оставить всё как есть. О том, как она не слушала, настаивала, давила. И о том, как он сорвался — не контролируя себя, не осознавая, что делает, — и ударил. Всего один раз. Но вампирская сила, которой он ещё не научился управлять, превратила этот удар в смертельный. — Я люблю её, — рыдал он, вцепившись в руку Йоанны с такой силой, что ещё немного — и сломал бы кости. — Она моя мать. Я не хотел этого. Я никогда не хотел причинить ей боль. Йоанна обняла его — крепко, как в детстве, когда он прибегал к ней с разбитой коленкой или с обидой на отца, — и прижала его голову к своей груди, и гладила по спутанным волосам, и шептала что-то успокаивающее, не имеющее смысла, но важное самим своим звуком. Клаус плакал навзрыд, по-детски, не стесняясь слёз, и она держала его, и её собственное сердце разрывалось от боли — не за себя, за него, за мальчика, который только что убил свою мать и никогда не простит себе этого. Когда он затих, она отстранилась, взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть себе в глаза. — Слушай меня, Клаус, — сказала она твёрдо, и в её голосе появилась та сталь, которую он знал и которой доверял. — Слушай внимательно. Никто не узнает, что ты сделал это. Никто и никогда. Мы скажем, что Майкл узнал об измене Эстер — о том, что ты не его сын, — и в ярости убил её. А ты, увидев это, бросился отомстить за мать и свернул ему шею. Ты меня понял? — Но это... это ложь... — Это твоя защита. — Она сжала его лицо крепче. — Это защита всех нас. Если кто-то узнает правду, если кто-то решит, что ты убил мать в порыве ярости, ты станешь изгоем. Твои братья и сестра отвернутся от тебя. Ты хочешь этого? Он молчал, глядя на неё огромными, заплаканными глазами, в которых всё ещё плескался ужас. — Нет, — прошептал он наконец. — Тогда запомни эту историю и никогда не отступай от неё. — Она поцеловала его в лоб — долгим, нежным поцелуем, — и отпустила. — Ступай. Расскажи им. А я позабочусь об остальном. Клаус вышел на негнущихся ногах, и дверь за ним закрылась. Йоанна осталась одна с двумя телами — тем, что уже никогда не вдохнёт, и тем, что ещё боролось за каждый глоток воздуха. Она медленно подошла к Эстер, опустилась на колени прямо в лужу крови, не замечая, как та пропитывает подол сарафана. Глаза ведьмы ещё двигались — лихорадочно, испуганно, — искали кого-то и нашли Йоанну. В них вспыхнула мольба — не о спасении, нет, о чём-то другом, о чём-то, что было важнее жизни. И Йоанна замерла. Тридцать лет. Тридцать лет они были семьёй, и Эстер называла её сестрой, доверяла ей секреты, делила с ней радости и горести. Она была матерью вампиров — тех, кого Йоанна считала своими детьми. Она была матерью Кола — её Кола. И теперь она умирала на грязном полу, глядя на неё с мольбой о пощаде. Йоанна сняла с шеи кулон — тот самый, с полумесяцем, который носила уже несколько столетий и в котором была заключена часть её собственной силы. Она прошептала заклинание — древнее, тёмное, то самое, что когда-то выучила по гримуарам Октавии и поклялась никогда не использовать, потому что оно нарушало законы природы так же, как зелье бессмертия. Она надела кулон на шею Эстер и смотрела, как раны на её теле начинают затягиваться — медленно, нехотя, но верно. Через несколько минут веки ведьмы дрогнули. Она открыла глаза — живые, осмысленные, наполненные болью и благодарностью. Попыталась приподняться, но Йоанна мягко, но твёрдо удержала её. — Ты должна поспать, — сказала она тихо. — Долго. Очень долго. Взмахнула рукой — и Эстер провалилась в сон. Глубокий, без сновидений, на многие столетия. Такой сон, из которого не возвращаются по своему желанию. Йоанна сотворила гроб — простой, деревянный, без украшений, потому что украшения были не нужны той, кто будет спать в нём веками. Она переложила тело внутрь, закрыла крышку и произнесла ещё одно заклинание — запечатывающее, скрывающее, такое, которое делало гроб невидимым для всех, кроме двоих. Для неё. И для того, кто однажды должен будет его открыть. Она вышла из дома. Во дворе её ждали. Элайджа стоял, обнимая Ребекку, которая всё ещё всхлипывала, но уже тише. Финн сидел на земле, опустив голову, и лицо его было пустым, лишённым всякого выражения. Клаус стоял чуть в стороне, и плечи его были расправлены, а лицо — спокойно, почти безмятежно. Он уже рассказал им историю, и они поверили. Должны были поверить. И чуть поодаль, в тени старого дуба, стоял Кол. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, отчего у неё сжалось сердце. Не вина — вину она видела раньше и знала, как она выглядит. Не страх — он никогда не боялся её. Что-то иное. Что-то, похожее на понимание. И вдруг она поняла. Он знал. Знал о плане Эстер — возможно, не всё, но достаточно. Знал и не сказал ей. Позволил этому случиться. Она покачала головой — медленно, почти незаметно, — и отошла, встав рядом с Клаусом, положив руку ему на плечо. Поддерживая. Защищая. Выбирая. Кол остался стоять один, и в его глазах она увидела то, что ранило больнее любого упрёка, — разочарование. Она разочаровалась в нём, и он это знал, и это знание было хуже, чем если бы она ударила его или накричала. Он хотел подойти, объяснить, оправдаться — но Йоанна уже отвернулась, слушая, как Клаус тихо повторяет братьям и сестре ту ложь, которую они придумали вместе. Элайджа слушал молча, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Когда Клаус закончил, он подошёл к нему, положил руки на плечи и посмотрел в глаза. — Всегда и навечно, брат, — сказал он тихо, но твёрдо, и в этих словах была клятва, которая переживёт века. — Всегда и навечно, — отозвался Клаус, и голос его дрогнул. Ребекка подбежала к ним, обняла обоих, и они стояли так — трое, скреплённые клятвой, — а вокруг них рушился старый мир и рождался новый. Финн поднялся с земли, молча прошёл мимо них, остановился на мгновение у двери дома, где лежал его отец, и ушёл в лес, не сказав ни слова. Он всегда был одиночкой, даже в детстве, и сейчас, когда семья раскололась, он выбрал свой собственный путь. Кол остался стоять на месте. Смотрел на Йоанну. Ждал. Она чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. — Что теперь? — спросил Клаус, отпуская брата и сестру. Йоанна наконец повернулась и обвела взглядом тех, кто остался, — Элайджу с его спокойной силой, Ребекку с её всё ещё мокрыми от слёз глазами, Клауса с его новым, твёрдым выражением лица. — Теперь мы уходим, — сказала она. — Майкл был бессмертен, но бессмертие не означает неуязвимость. Клаус убил его, и теперь он мёртв по-настоящему. Но мы не можем здесь оставаться. Слишком много вопросов, слишком много воспоминаний, слишком много крови. Мы уходим на рассвете. — Куда? — спросила Ребекка, вытирая слёзы. — Я ещё не знаю, малышка. — Йоанна погладила её по голове, и в этом жесте было столько нежности, что Ребекка снова всхлипнула. — Но мир велик, и мы бессмертны. Мы найдём место, где сможем начать всё заново. — А он? — Клаус кивнул в сторону Кола. Йоанна посмотрела на него — долгим, пристальным взглядом, впервые за этот вечер позволив себе задержаться на его лице. Он стоял в тени дуба, и лунный свет серебрил его волосы, и в его глазах была такая мука, что у неё защемило сердце. — Он сам решит, — сказала она наконец, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё кричало. — С кем он и где. Кол шагнул вперёд — один шаг, всего один, — но Йоанна уже отвернулась. — Собирайтесь, — бросила она остальным. — У нас мало времени. Рассвет близко. И пошла к лесу, не оглядываясь, потому что знала: если оглянется — не уйдёт. Останется. Простит. Всё начнётся сначала. Но сегодня она не могла — слишком много боли, слишком много предательства, слишком много всего. Ей нужно было время. Им обоим нужно было время. Кол смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась среди деревьев, и каждый шаг, который она делала, отдавался в его груди глухой болью. Когда она исчезла, он медленно опустился на землю, прислонился спиной к стволу дуба и закрыл лицо руками. Элайджа подошёл к нему, положил руку на плечо и некоторое время молчал, просто стоя рядом. — Ты знал, — сказал он наконец. Это не было вопросом. — Знал, — ответил Кол глухо, не отнимая рук от лица. — Почему не сказал ей? Кол поднял голову и посмотрел на брата. В его глазах стояли слёзы — впервые за много лет, впервые с того дня, как он стал вампиром. — Я думал, что справлюсь сам, — сказал он, и голос его был полон горечи. — Думал, что сумею защитить всех — и её, и Клауса, и мать. Думал, что если сохраню это в тайне, то смогу предотвратить беду. — Он горько усмехнулся. — Я ошибся. — Ты ошибся, — согласился Элайджа спокойно. — Но она простит тебя. Если ты докажешь, что достоин прощения. — А если нет? Элайджа ничего не ответил. Он просто сжал плечо брата и ушёл, оставив его одного под старым дубом. Кол остался сидеть на траве, глядя на звёзды, которые медленно гасли в светлеющем небе, и думал о том, как легко потерять то, что дороже всего на свете, и как трудно, почти невозможно это вернуть. Где-то в лесу Йоанна остановилась, прислонилась к дереву и закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло его лицо — такое, каким она видела его в последний раз: полное боли, и надежды, и отчаяния. Его руки, которые так крепко обнимали её всего несколько часов назад. Его голос, который шептал ей слова, каких она не слышала ни от кого за семьсот лет. — Прости, — прошептала она в темноту, и голос её был тихим, как шелест листвы. — Я не могу иначе. Не сейчас. Мне нужно время, чтобы понять, как жить с тем, что ты сделал. Чтобы понять, могу ли я снова доверять тебе. Ветер подхватил её слова и унёс в ночь, смешал с шорохом листвы и далёким воем волков, которые всё ещё бродили в этих лесах, напоминая о том, что опасность никуда не ушла. Этот день изменил всё. Их судьбы, их связи, их семью. Кого-то он объединил — Клауса, Элайджу и Ребекку, скрепив их клятвой, которая переживёт века. Кого-то разлучил — Финна, ушедшего в лес, Кола, оставшегося под старым дубом, и её саму, стоящую в темноте и не знающую, куда идти. Но одно Йоанна знала точно: что бы ни случилось дальше, она будет рядом с теми, кого считает своими детьми. Будет защищать их любой ценой, даже если эта цена — её собственное счастье. А Кол... Кол должен сам найти дорогу назад. Если захочет. Если сможет. Если простит себя. Она оттолкнулась от дерева и пошла сквозь лес, и ночь смыкалась за её спиной, и первые лучи рассвета уже золотили верхушки деревьев на востоке. Впереди была новая жизнь. Новая глава в истории семьи Майклсонов. И в истории Йоанны Флавии, Верховной Ведьмы, которая снова потеряла всё — и снова нашла в себе силы идти дальше.