Кровь и плоть

Черт возьми, не выводите из моих слов ничего другого, кроме того, что я в них вкладываю, и не придавайте им такого значения, какого у них нет!

Александр Дюма

«Граф Монте-Кристо»

У подножия Аппалачей, сентябрь 1000 года от Рождества Христова

Тишина в доме стояла такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом — не метафорически, а почти физически, как режут затвердевший мёд или воск. Воздух был густым от напряжения, от запаха трав и пепла, от невысказанных слов, повисших между стенами, которые видели рождение этой семьи, а теперь стали свидетелями её превращения во что-то иное. Йоанна сидела на полу, прислонившись спиной к холодной бревенчатой стене, и чувствовала, как дерево холодит лопатки даже сквозь ткань сарафана. Ноги её были вытянуты, руки свободно лежали на коленях, а взгляд был устремлён в одну точку — туда, где у противоположной стены на полу лежал Кол, неподвижный и бледный, как мраморное изваяние, каких она много видела в римских дворцах своего детства. Тёмные волосы его разметались по деревянным половицам, спутанные и всё ещё влажные от пота, проступившего во время действия зелья, а грудь не вздымалась, и ресницы не дрожали, и весь он казался не спящим, а ушедшим — туда, откуда не возвращаются, если ритуал пошёл не так. Она смотрела на него уже который час — с тех самых пор, как они один за другим выпили серебристую жидкость из чаши, с тех пор как их сердца остановились, с тех пор как она, единственная оставшаяся в сознании, наблюдала за их падением. Финн рухнул первым, тяжело, как подкошенное дерево, и Элайджа последовал за ним спустя несколько мгновений, а потом Никлаус, Ребекка и, наконец, Кол — все они лежали теперь на полу гостиной, и только она сидела среди них, живая и бессмертная, и ждала, когда они вернутся. Пальцы её машинально гладили деревянную фигурку волка — ту самую, что она вырезала для Хенрика в его пятый день рождения, — и это прикосновение было единственным, что удерживало её в реальности, не позволяя провалиться в бездну отчаяния. Ресницы Кола дрогнули. Йоанна замерла, боясь дышать, боясь, что ей показалось, боясь, что это всего лишь игра теней от масляной лампы, которую она зажгла, когда начало темнеть. Но нет — веки медленно поднялись, открывая тёмные, шоколадные глаза, такие знакомые, такие родные, такие живые, что у неё перехватило дыхание. Он смотрел в потолок несколько долгих мгновений, моргая, пытаясь сфокусироваться, пытаясь понять, где он и что с ним произошло, а потом повернул голову и встретился с ней взглядом. В его глазах плескалась растерянность — глубокая, почти детская, — и дезориентация, и страх перед тем, что он не понимал. А потом вдруг — узнавание, облегчение и что-то тёплое, от чего у Йоанны сжалось сердце, потому что она узнала этот взгляд: так он смотрел на неё в детстве, когда просыпался от ночного кошмара и находил её рядом. Кол провёл рукой по лицу, поморщился — тело слушалось плохо, каждое движение отдавалось глухой болью в мышцах, которые только что пережили остановку сердца и возобновление его биения. Он попытался приподняться на локтях, но Йоанна мягко, почти невесомо коснулась его плеча, удерживая. — Не двигайся, — произнесла она, и голос её был тихим, но твёрдым, как у врача, запрещающего больному вставать с постели. — Ты ещё слишком слаб. Твоё тело только что прошло через то, через что не проходило ни одно человеческое тело за всю историю этого мира. Дай ему время привыкнуть. Кол замер, послушно опускаясь обратно, и его голова легла ей на колени — доверчиво, беспомощно, как ложилась когда-то в детстве, когда он болел лихорадкой и она сидела с ним ночами, меняя компрессы. Он закрыл глаза, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, и воспоминания возвращались обрывками — ужин, чаша с дымящейся серебристой жидкостью, металлический привкус на губах, а потом боль, пронзившая каждую клетку, и пустота. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Йоанна, и в её голосе прозвучала та мягкость, которую она позволяла себе только с ними — с её детьми, с теми, кого она вырастила и кого теперь, против всех законов природы, сделала бессмертными. Кол открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх, и вдруг осознал, что видит её совершенно иначе — не так, как видел ещё несколько часов назад, до ритуала. Каждая деталь её лица стала выпуклой, объёмной, кристально чёткой: тончайшие золотистые искорки в глубине голубых глаз, которые он раньше не замечал; лёгкое биение пульса на шее, которое он теперь не просто видел, но слышал — размеренное, ритмичное, манящее; запах — травы, дым, и что-то ещё, глубокое, тёплое, что было только её запахом и который он узнал бы из тысячи других. — Ты невероятно красива, — выдохнул он, не контролируя свои слова, потому что контроль теперь вообще давался с трудом — все чувства, все желания, все эмоции словно усилились десятикратно. — Я хочу тебя больше, чем когда-либо прежде. Йоанна моргнула, и по её лицу скользнула тень улыбки — мягкой, понимающей, чуть грустной. — Твои эмоции усилились, — сказала она, и её пальцы легли на его лоб, убирая влажную прядь волос. — Это действие зелья. Всё, что ты чувствовал раньше, теперь стало острее, ярче, неконтролируемее. Ты сам ещё не понимаешь, чего хочешь на самом деле. Она попыталась встать, чтобы проверить остальных, но пальцы Кола сомкнулись на её запястье — крепко, почти до боли, с той новой, вампирской силой, которую он ещё не научился дозировать. Он потянул — и в следующее мгновение Йоанна оказалась прижатой к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце, которое только что научилось биться заново. — Согласись, так лучше, — произнёс он, и в его глазах заплясали знакомые бесенята, а на губах заиграла та самая ухмылка, которую она помнила с его младенчества. — Возможно, — выдохнула она, не в силах сдержать ответную улыбку. Их лица разделяли миллиметры, и она чувствовала его дыхание на своих губах, видела, как расширяются его зрачки, как темнеют глаза, становясь почти чёрными. Взгляд Кола скользнул ниже — на её шею, на пульсирующую жилку под тонкой, почти прозрачной кожей, — и он сглотнул, потому что желание, странное, незнакомое, почти болезненное, охватило его с такой силой, что перехватило дыхание. Ему захотелось впиться зубами в это нежное место, попробовать на вкус, понять, что это такое — её кровь, её жизнь, её суть. Он не осознавал, что делает, — просто подался вперёд и вонзил клыки в её шею. Йоанна ахнула, но не от боли — от неожиданности и от того, как это ощущение отозвалось где-то глубоко внутри горячей волной. Вместо того чтобы оттолкнуть, она обвила руками его шею, притягивая ближе, позволяя ему пить, потому что знала: это нужно не для удовольствия, это нужно для выживания, для завершения ритуала. Кровь Йоанны была опьяняющей — не сравнить с той, что он пил из чаши во время ритуала. Та была мёртвой, ритуальной, смешанной с пеплом и вербеной, а эта — живая, пульсирующая, наполненная семью веками магии и силы. Она текла по горлу, разливалась по телу жаром, и Кол пил жадно, глубоко, теряя контроль, теряя себя, теряя всё, что оставалось от человеческого Кола. Йоанна чувствовала, как силы уходят из неё, как темнеет в глазах, но не останавливала его — знала, что ему нужно напитаться, чтобы переход завершился полностью. Лишь когда сознание начало меркнуть, она мягко, но настойчиво отстранила его лицо от своей шеи. — Довольно, — выдохнула она, и голос её был слабее, чем ей хотелось бы. — Этого хватит, чтобы ты выжил. Более не нужно. Кол смотрел на неё затуманенным взглядом, и его губы были в её крови, а язык скользнул по нижней губе, пробуя последние капли. — Я хочу ещё, — прошептал он хрипло и снова потянулся к её шее, движимый инстинктом, который был сильнее разума. — Кол, остановись. — Она держала его лицо в ладонях, не позволяя приблизиться. — Ты должен остановиться. Ты выпил довольно. Если ты продолжишь, ты можешь убить меня, и тогда всё, что мы сделали, будет напрасно. — Не могу, — его голос дрожал от напряжения, от борьбы, которая происходила внутри, — между голодом, почти неконтролируемым, и тем, что ещё оставалось от человеческого Кола. — Мне нужно больше, Йоанна. Я не могу остановиться. Она видела эту борьбу в его глазах — и знала, что он проигрывает. И тогда она сделала единственное, что могло его отвлечь: прильнула к его губам в поцелуе — глубоком, долгом, со вкусом собственной крови. Кол застонал, прижимая её к себе с новой, вампирской силой, и в следующее мгновение они уже стояли у стены — он прижимал её к брёвнам, обхватив талию руками, а она запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, и в этом поцелуе не было ни нежности, ни осторожности — только голод, только жажда, только желание, которое копилось годами и теперь вырвалось на свободу. — Я вижу, ты уже пришёл в себя. Голос Финна разрезал тишину, как лезвие, и Кол замер, медленно, с явной неохотой отрываясь от губ Йоанны. Но рук не убрал — так и стоял, прижимая её к себе, глядя на старшего брата с вызовом, который не нуждался в словах. — Ты, как всегда, весьма своевременен, брат, — произнёс он, и последнее слово было пропитано таким презрением, что Финн поморщился. — Вас ожидает отец, — ответил тот, переводя взгляд на Йоанну. — Он полагает, что у Кола могут быть осложнения с превращением. — Финн позволил себе короткую, сухую усмешку. — Но, как я погляжу, всё проходит куда более... приятно, нежели он предполагал. Он развернулся и вышел, и его шаги затихли где-то в глубине дома. — Полагаешь, он расскажет? — спросил Кол, и в его голосе не было ни капли беспокойства, только ленивое любопытство, смешанное с всё ещё не угасшим желанием. — Чтобы досадить тебе — несомненно. Чтобы выделиться перед остальными — вполне возможно. — Йоанна говорила, и одновременно её губы касались его шеи, оставляя лёгкие, почти невесомые поцелуи. — Но ты упустил одну немаловажную подробность. — Какую же? — голос его охрип, стал ниже. — Он любит меня. — Она подняла глаза, встречая его взгляд. — А значит, никому и никогда не расскажет. Кол зарычал — низко, гортанно, почти по-звериному, — и впечатал её в стену сильнее, а ладонь его скользнула ей на шею и сжала — не больно, но собственнически, утверждая право, которого никто не смел оспаривать. Йоанна только улыбнулась, и в этой улыбке было что-то древнее, знающее, почти опасное. — Ты моя, — прошептал он, глядя в её глаза. — И никто из них не имеет права любить тебя. Ни один. Она провела языком по нижней губе, наслаждаясь тем, как темнеет его взгляд. — Нас ожидают, — сказала она наконец. — И ежели мы не явимся, Майкл сам придёт сюда, а я не уверена, что ты готов к этому разговору. Кол замер, и в его глазах мелькнуло разочарование, но он кивнул и отстранился — медленно, с явным усилием, как отстраняются от того, что дороже всего на свете. Йоанна поправила сарафан, коснулась пальцами шеи, залечивая ранки от укуса лёгким прикосновением магии, и они вышли из дома вместе — навстречу ночи, которая должна была стать первой ночью их новой жизни. --- На поляне, освещённой пламенем костра, собрались все. Эстер стояла чуть в стороне, и вампиры — её собственные дети, которых она родила, выкормила и вырастила, — бросали на неё жадные, голодные взгляды. Голод был неутолимым, диким, первобытным, и Йоанна видела, как Никлаус облизнулся, глядя на мать, как Элайджа сжал кулаки, борясь с желанием, как Финн отвернулся, чтобы не видеть, чтобы не поддаться искушению. И только Кол прошёл мимо матери, даже не взглянув на неё, — его взгляд был прикован к Йоанне, и в этом взгляде было всё, что он не мог сказать словами. Она поймала себя на том, что это приятно — чувствовать себя избранной, единственной, той, на кого он смотрит так, как не смотрит ни на кого другого. Эстер повернулась к Колу, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый голодный огонь, который Йоанна уже видела у остальных. Кол ответил матери короткой усмешкой — не злой, но отстранённой, — и Йоанна почувствовала странный укол в груди, который она не сразу распознала как ревность. Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль, и села на траву, прислонившись спиной к Колу, который тотчас обнял её, притягивая ближе. — Вы опоздали, — прорычал Майкл, выходя из тени, и голос его был полон того самого раздражения, которое Йоанна слышала от него все двадцать шесть лет их знакомства. — Прости, Майкл, — ответила она ровно, спокойно, не отводя глаз. — Мы должны были завершить кое-что важное. Майкл прищурился, окидывая её подозрительным взглядом, но спрашивать не стал — то ли понял, что не получит ответа, то ли решил, что это не имеет значения. Он отвернулся к костру, и на поляне воцарилась тишина — та самая, что бывает перед важным разговором или перед бурей. Йоанна смотрела на них — на свою семью, которая теперь была семьёй вампиров, — и чувствовала, как внутри поднимается тревога, глухая и настойчивая. Она знала то, чего не знали они: зависимость от крови будет только расти, и чем дальше — тем сложнее будет контролировать этот голод. Ненависть к вербене, которая теперь жгла их кожу при малейшем прикосновении, станет их вечным проклятием. Невозможность войти в дом без приглашения, страх перед солнцем, которое отныне будет нести им смерть, — всё это было платой за бессмертие. За то, что она сделала. «Что я наделала?» — подумала она, но вслух ничего не сказала. Ночь была идеальным временем для охоты. Каждую полночь, когда луна поднималась высоко над лесом и её серебристый свет заливал поляны, Майклсоны выходили из дома и отправлялись в чащу. Они охотились на дичь — на оленей, на кабанов, на всё, что попадалось под руку, — а заодно выслеживали оборотней, которые тоже выходили в это время. Для них это была и охота, и месть, и развлечение — то единственное, что ещё связывало их с прежней жизнью. Йоанна всегда шла с ними, хотя ей не нужно было охотиться. Она следила, чтобы они не трогали людей, — это было самым важным, потому что каждое убийство человека приближало бы их к той грани, за которой начинается тьма. Особенно она следила за Клаусом, потому что знала: в нём живёт зверь, который однажды вырвется на свободу, и каждое убийство делает этого зверя сильнее. В этот раз в лесу оказались двое — обычные охотники из деревни, рискнувшие зайти в чащу, несмотря на предупреждения. Йоанна увела семью в сторону, подальше от людей, и убедилась, что никто не заметил ни вампиров, ни их добычи, ни их самих. А в следующее мгновение чьи-то руки схватили её, развернули и прижали к стволу старого дуба. Она закатила глаза, даже не глядя, кто это, потому что знала — только один из них осмеливался на такое. — Ты снова за своё? — спросила она ровно, безмятежно, хотя сердце уже забилось быстрее. — Мы не одни, Кол. Нас могут увидеть. Он усмехнулся, накручивая прядь её волос на палец, и этот жест был таким знакомым, таким привычным, что у неё на мгновение перехватило дыхание. — Я уже насытился, — произнёс он, и его дыхание коснулось её губ. — Почему бы нам не отдохнуть немного, пока остальные заняты? — Потому что, в отличие от тебя, я занята, — она упёрлась ладонями ему в грудь, но не отталкивала, и он это знал. — Я слежу, чтобы вы не убили тех, кого не следует. А после избавляюсь от трупов животных, чтобы их не нашли. Понимаешь? Кол не слушал. Он наклонился и поцеловал её — долго, глубоко, отчаянно, — и Йоанна чувствовала, как тает сопротивление, как руки сами обвивают его шею, как тело прижимается ближе, вопреки всем доводам рассудка. Сколько они стояли так — минуту, час, вечность? — она не знала, потому что время в такие моменты теряло значение. Но внезапно её слух, обострённый веками магии, уловил крик — и она узнала этот голос. Клаус. Они рванули на поляну одновременно, с вампирской скоростью, оставляя за спиной лишь смазанные тени. Там творился хаос. Все Майклсоны сцепились в жестокой схватке — братья против брата, — а в центре, на земле, корчился Клаус, и его тело выгибалось под невозможными углами, а кости ломались с ужасающим хрустом, который разносился над поляной, заглушая даже шум ветра. Обращение. Первое обращение, которого они все ждали и которого все боялись. Йоанна вскинула руки, и её тело засияло ярким светом — тем самым, что был способен ослепить вампира и заставить отшатнуться даже самого сильного из них. Майклсоны замерли, заслоняя глаза, и один за другим отступили, собираясь вокруг неё, наблюдая за мучениями брата. Она бросилась к Клаусу, опустилась на колени прямо в грязь, не замечая этого, и положила руки ему на голову, шепча заклинание — древнее, успокаивающее, снимающее боль. Через несколько бесконечно долгих минут ломка прекратилась, крики стихли, и Клаус открыл глаза — мокрые, красные, полные боли и страха. Он увидел её и рванулся вперёд, обхватил руками, прижался к ней всем телом, пряча лицо у неё на груди, как делал когда-то в детстве. Ему было всё равно, что видят братья, что считают его слабым, — он просто хотел быть рядом с той, кого считал матерью, чувствовать себя в безопасности. Майклсоны расходились молча. Последним ушёл Кол. Он задержался на мгновение, бросив на Йоанну взгляд — короткий, острый, полный боли и чего-то, похожего на презрение. Она поняла этот взгляд, конечно поняла: она снова выбрала не его. Снова Клаус оказался важнее, снова её долг перед ним перевесил всё остальное. Кол развернулся и исчез в темноте, не сказав ни слова. Йоанна смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце разрывается на части, как хочется побежать за ним, объяснить, попросить прощения. Но на коленях у неё лежал Клаус, всхлипывающий, дрожащий, нуждающийся в ней, и она не могла его оставить. Не сейчас. Не в этот момент. — Всё образуется, Никлаус, — прошептала она, гладя его по спутанным волосам, и голос её был тем самым голосом, которым она успокаивала его в детстве после ночных кошмаров. — Я здесь, с тобой. Я никуда не уйду. Клаус прижался крепче и затих, и его дыхание постепенно выровнялось, а тело перестало дрожать. Они сидели так долго — пока костёр не догорел до углей, пока луна не скрылась за тучами, пока он не заснул у неё на руках, обессиленный, но живой. Она смотрела на его спящее лицо — такое молодое, такое уязвимое, — и чувствовала любовь, огромную, всепоглощающую, от которой, казалось, сердце не выдержит и разорвётся. Он был её сыном во всём, кроме крови, и она сделает всё, чтобы защитить его, даже если за это придётся заплатить собственным счастьем. — Йоанна. Голос за спиной заставил её вздрогнуть. Она обернулась и увидела Элайджу — он стоял, прислонившись к дереву, спокойный, собранный, с непроницаемым лицом, на котором не отражалось ни единой эмоции. Из всех братьев он лучше всех контролировал нового зверя, и это пугало её больше, чем ярость Никлауса или страсть Кола. — Отец желает говорить с тобой, — произнёс он ровно. Йоанна кивнула, осторожно переложила голову Клауса на свёрнутый плащ и поднялась, разминая затёкшие ноги. — Присмотри за ним, — сказала она Элайдже, и тот молча кивнул. Она пошла в темноту, туда, где ждал Майкл, и думала о том, что скажет ему, и о том, что скажет Колу, и о том, как жить дальше, когда сердце разрывается между долгом и любовью, между теми, кто нуждается в её защите, и тем, кто хочет обладать ею безраздельно. Ответов не было — ни у неё, ни у кого из них. Только ночь, только лес, только путь вперёд — туда, где их ждала новая жизнь, которую она сама для них создала.