NC-17

      Женское сексуальное влечение — вещь цикличная, и за ним стоит вполне конкретная химия. Двадцать восемь дней, в течение которых желание распределяется неравномерно. Главные игроки — эстроген, тестостерон и прогестерон.       В первой фазе эстроген постепенно растёт, и вместе с ним меняется всё остальное: обостряется обоняние, кожа становится чувствительнее, чужое тело рядом ощущается ярче. К овуляции — биологическому пику — подключается тестостерон, и организм, до этого спокойно набиравший обороты, вдруг вспоминает, ради чего, собственно, шли миллиарды лет эволюции. Цель находилась всегда и не подозревала, в какие фантазии и планы была вовлечена.       Но Сенку, разумеется, всё это прекрасно знал. Биология. Химия. Десять миллиардов процентов науки. Уважаем, принимаем, не спорим и добросовестно выполняем долг ответственного партнёра.       Тем более что Рин и сама давала понять, когда именно "пора".       — Возьми меня, — она прижалась спиной к стене, запрокинула голову так, что шея вытянулась длинной беззащитной линией от ключицы до подбородка.       Да, намёки её были настолько прозрачны, что их можно было разглядеть с орбиты.       Сенку уперся в неё всем телом, прижимая сильнее, и этого давления оказалось достаточно, чтобы Рин в этом моменте уже была глубже, чем сама себе могла признаться. Дофаминовая петля затянулась туго: предвкушение пьянило сильнее, чем сам момент. Навязчивое ожидание, когда никто ещё ничего не сделал, давно превратилось в фантазии — как он её подхватит, не даст сползти, как накроет собой, как раздвинет её ноги...       К моменту, когда он действительно оказался рядом, она уже прокрутила это десятки раз. Как и то, что он потянет её к столу, запустит руки под подол. Но что развернёт от себя — этого в фантазиях не было.       Рин оказалась лицом к окну раньше, чем успела возразить. Ладони упёрлись в подоконник, пальцы разъехались по дереву. Сенку накрыл её сзади всем телом, так, что между ними не осталось ни зазора для манёвра. Его грудь прижалась к её лопаткам, бёдра упёрлись в её ягодицы, давая понять, что вырваться не получится.       Одной рукой Сенку легко развязал халат. Направился ниже, но не сразу к цели — сначала обвёл косточку бедра, затем огладил и внутреннюю сторону. Снизившись ещё, он обхватил её колено, мягко надавил вверх и уложил ногу на край подоконника так, что Рин оставалось только опереться на локти и принять его. В такой открытой позе уже невозможно было игнорировать ни одно его касание — всё отзывалось сразу.       С точки зрения нейрохимии, всё происходящее имело безупречное обоснование. Парная стимуляция окситоциновых рецепторов укрепляет нейронные связи. Эндорфины снимают боль и стресс. Пролактин после обеспечивает глубокую фазу сна, без которой мозг не консолидирует память. А приятная кардионагрузка, хотя бы двадцать минут, заменяют пробежку.       Сплошная польза для здоровья от их совместных "упражнений", которые с переездом стали ежедневной практикой. Совместная жизнь вообще неожиданно оказалась крайне приятной: стоило столкнуться утром на кухне, как день норовил начаться совсем не с завтрака, а с череды маленьких соблазнов. Проснулись, потянулись, обнялись. Задержались на секунду. Всё, планы на ближайшие полчаса можно было считать пересмотренными.       Поэтому завтрак сегодня опять задерживался. Разбитые яйца терпеливо ждали в миске, хлеб оставался ненарезанным, а нагретая сковорода на плите уже успела остыть — всё ради того, чтобы ещё немного насладиться долгожданной свободой быть только вдвоём, наверстывая всё то время, когда приходилось постоянно себя одёргивать.       Пальцы надавили на клитор, ввели один палец внутрь, чувствуя, как влага пропитывает их, как тело под ними подстраивается под ритм. Каждое его прикосновение глубоко внутри отдавалось тягучей пустотой, которая хотела, чтобы её заполнили. Губы Сенку прошлись по линии плеч, чуть прикусывая кожу, оставляя следы, которые горели, когда он отстранялся, а следом перешли к шее, отчего кожа невольно покрылась мурашками. Нежные касания словно перетекали в кровь, разнося жар по телу. Рин прогнулась в пояснице, отрываясь от подоконника, и прижалась к нему затылком и лопатками, а в ответ его свободная рука очертила путь от бедра вверх и легла под грудь, обхватив поперёк, чтобы не дать Рин соскользнуть с подоконника.       За окном ещё был сумрачный рассвет, и вместо леса на стекле виднелось их собственное отражение — размытое, чуть искажённое мутным стеклом, но достаточно чёткое, чтобы Сенку не мог отвести взгляд. Халат на Рин спереди так и был распахнут, соскользнув с одного плеча, и сама она выглядела совсем иначе, чем наяву — мягче, будто темнота стёрла все резкие линии и оставила только силуэт. Он смотрел на изгиб её шеи, на то, как растрепались волосы, упавшие на один бок, на грудь, поднимавшуюся часто и неровно, на ключицы, шею — всё было открыто его взгляду. Он задержался на этой картине, прежде чем поднять глаза выше и увидеть её, что смотрела на него в ответ. Столько лет вместе, а он до сих пор терялся, стоило ей просто посмотреть на него так. Привыкание должно было притупить остроту, снизить реакцию, но с ней всё работало наоборот: с каждым годом влюблённость только крепла, будто каждый прожитый день добавлял ещё один аргумент к факту, который он и так не оспаривал.       — Красивая настолько, что я забыл, о чём только что думал, — Сенку отлип от её отражения лишь затем, чтобы тут же уткнуться губами ей в шею, отчего Рин резко вытянула воздух. Кончики её ушей вспыхнули, румянец медленно расползался по скулам, а взгляд беспомощно заметался между их отражением и деревьями за окном.       Её смущение нравилось Сенку ничуть не меньше собственной возможности его вызвать. Он отнял руку, прекратив ласки, и собрал полы халата. Мягкая ткань осталась складками лежать на талии, та же рука сжалась на бедре, притягивая Рин к себе, и горячее, плотное прикосновение коснулось её, пока не проникая.       Рин не ждала, когда он сделает следующий шаг. Тело двинулось навстречу и на мгновение замерло, ощущая, как он заполняет её до основания. Запотевшее от жара стекло размывало очертания комнаты, но взгляд Сенку она всё равно видела — внимательный, сосредоточенный на каждой перемене в её лице.       Вообще-то он сам был красивым. Не только лицом — тренировки, которые он ненавидел, на которые его приходилось тащить чуть ли не силой, пошли ему на пользу, хотя он упрямился и твердил, что делает это только для миссии, а не для себя. Но Рин всё подметила: плечи стали шире, линия мышц — суше, движения — увереннее. Тело меняли не тщеславие, а выносливость и упорство, которые с него требовала жизнь, и от этого ещё поразительнее было другое — человек, у которого никогда не заканчивались дела, всё равно находил время на неё. Сенку замечал, когда она устала, ещё до того, как она сама это признавала. Слушал часами её бесконечные мысли так, будто слышит их впервые. Он знал, что она любит, что её раздражает, в каком настроении она просыпается. Мельчайшие детали проходили сквозь его гениальный, вечно перегруженный мозг, и Рин не могла понять, как Сенку это делал — при том, что сам забывал поесть и какой сегодня день недели. А её замечал всегда.       Сенку мог создавать невозможное, но всё ещё не замечал, насколько сам являлся чем-то почти невозможным для неё — гением, героем, лучшим другом и идеальным партнёром. Она была готова без раздумий отдать ему всё, что у неё было: своё время, свои силы, свою нежность — потому что так чувствовала с самого начала, но он каждый день умудрялся возвращать ей больше. Сложный, невыносимо занятый, иногда раздражённый — но всегда её.       Пальцы впились в подоконник, когда Сенку ускорился. Мышцы живота дрогнули, сжались, и она услышала, как он выдохнул, чувствуя это. Она не контролировала ни этот спад, ни то, как её бёдра сами подались ему навстречу, — тело знало, что делать, даже когда голова отключилась. В какой-то момент Рин поймала себя на совершенно нелепой мысли: её сердце сжималось сильнее не от того, что происходило между ними физически, а от того, насколько сильно она его хочет именно как человека. Тело давно перестало быть единственным, что участвовало в этом моменте. Внутри разливалось что-то куда большее, чем удовольствие — любовь настолько полную, что ей стало тесно внутри.       Не разжимая пальцев на подоконнике, она впустила в себя эту волну, что шла откуда-то изнутри, из места, где он касался её стенок. Дрожь прошла по бёдрам, по животу, поднялась к груди, и в тот же миг Сенку прижался к ней сзади, входя глубже, чем в прошлый раз. Его ладонь накрыла её руку на подоконнике, пальцы переплелись с её, сжимаясь, когда он кончил с глухим, сбитым стоном.       А ей оставалось только несколько секунд лежать неподвижно, пытаясь убедить собственное тело, что оно всё ещё помнит, как вообще стоять и разговаривать.       Сам Сенку, как ни странно, быстро пришёл в себя — подхватил её за талию и развернул к себе, усаживая на подоконник. Халат поправил, запахнул, даже завязки стянул, как ни в чём не бывало. У неё же ноги отказывались держать, даже сидя — колени сами по себе разъезжались, стоило перестать держаться за него. Рин устало припала спиной к холодному стеклу, желая, чтобы оно остудило разгорячённую кожу.       — Я не встану, — честно призналась Рин, глядя на свои непослушные ноги. — Просто предупреждаю заранее.       — И не надо, — спокойно решил он. Поправив последнюю завязку на штанах, он наконец повернулся к ней полностью. — Посиди здесь. Я принесу тебе омлет.       Разумеется, это было настолько в его стиле, что Рин даже не удивилась. Сначала вывести её из равновесия, потом с абсолютно серьёзным лицом заняться вопросом завтрака.       — Сенку...       — М?       — Иди сюда.       — Куда "сюда"? Я тут.       Рин поймала его за руку и потянула к себе. Она обхватила его за шею и поцеловала, а в ответ Сенку провёл рукой по её волосам и обнял её так крепко, что она чуть не съехала с подоконника, и уткнулся губами ей в макушку.       — Ладно. Омлет подождёт.       Для человека, который относился к времени почти как к ресурсу, это было то ещё признание.