XI. Научное будущее. Глава 14

      Лёжа на спине, Сенку тупо уставивился в чёрный потолок. Глаза привыкли к темноте, и не чувствовал он ничего — лишь собственную усталость, которая расползлась по костям тяжёлым, вязким свинцом. Ночную тишину разрывала целая серия громыханий в коридоре. Что-то упало, потом покатилось, потом стукнулось обо что-то ещё, потом стукнулось обо что-то третье. Между этими ударами также включился свет — он узнал это по тонкой жёлтой полосе под дверью. Потом зашумела вода. А через пять минут — невероятно, но факт — чайник.       Пять. Пятнадцать. Утра.       Нормальные люди сейчас прятали головы под одеяла и видели седьмой сон, а Рин собиралась куда-то идти. Да собиралась так, будто за стеной шёл пожар и единственный способ его потушить — открыть все ящики, уронить половину их содержимого на пол, куда-то всё это унести, снова принести и закончить всё чаепитием.       Сенку лежал, вжимаясь в подушку, и смотрел в никуда. Он пытался понять. Каждый чёртов день пытался понять: куда, ну куда ей надо в пять пятнадцать утра.       — Боже, что у тебя с лицом! — охнула Рин, когда в дверях увидела опухшего Сенку.       — Я только проснулся.       — Я тебя разбудила? — искренне удивилась она.       Сенку не стал отвечать. Пригладил волосы, провёл ладонью от лба до подбородка, пытаясь стереть сон. Сформулировал мысль в голове, прежде чем говорить.       — Рин. Я не злюсь. У меня нет к тебе никаких претензий. У меня есть один-единственный вопрос. Куда. Куда! Ты собираешься в пять утра с такой скоростью и таким количеством падающих предметов, что я уже три раза подумал, не залез ли к нам кто-то. Где. Что. Зачем. Объясни. Мне просто нужно понять, чтобы это уложилось в моей голове в какую-то логическую схему. Иначе я не засну.       — ...на йогу, — слабо пролепетала Рин.       — Всё стало ещё запутаннее, — пожаловался Сенку.       — Мне надо за три дня сесть на шпагат.       — Откуда шпагат. Ты никогда не садилась на шпагат. Ты вообще про шпагат при мне не говорила никогда.       — Я соврала, что умею садиться на шпагат, — быстро проговорила Рин почти без пауз. — А первая репетиция через три дня. И теперь мне нужно срочно сесть на шпагат... иначе меня снимут с постановки.       — А-а-а, — протянул он. — Вот оно что.       Шансов сесть на шпагат за три дня у неё было примерно столько же, сколько у него родить. То есть, грубо говоря, он был. Природа в таких случаях обычно не уступает, но и Рин обычно не уступает, так что борьба намечалась честная.       — Иди... то есть садись, — Сенку махнул рукой. — Удачи.       — Спасибо, — Рин метнулась к нему и чмокнула. — Отдыхай.       Сенку залез обратно под одеяло и обнаружил, что спальное место остыло. Минут пять он переворачивался с боку на бок в поисках тёплого убежища, не нашёл и пришёл к неутешительному выводу: обогревателем в его постели были не печь и не одеяло. Рин производила какое-то совершенно неприличное количество тепла во время сна. Он вытянул ногу туда, где обычно лежала её нога — холодно. Сунул руку под её подушку — пусто. Тепло уходило из кровати с такой скоростью, будто под матрасом открыли портал в вакуум. Сенку полежал на боку, поджав колени к животу, и понял, что больше так не может. Его собственные тридцать шесть и шесть казались сейчас ледяными. Он вспомнил, как раньше ворчал, что она ворочается во сне, что она заняла три четверти кровати, а теперь понимал, что всё это время рядом с ним спал малогабаритный и эффективный источник тепла, который теперь куда-то унесли. Вот что значит — не ценишь ресурсы, пока они есть.       Учёный остался один в холодной постели.

***

      Рин в доме не было, а Рин в доме была везде. Стоило подняться с кровати, как выяснилось, что она по-прежнему занимает примерно семьдесят процентов доступного жилого пространства. Не лично — волосами. Они были на подушке, на полу, в карманах, в раковине, на полотенцах, на зубной щётке, в мыльнице, в рыльнице, в сральнице, в его трусах — и это была ещё не самая тревожная локация, где её волосы оказывались в последнее время. Ещё один нашёлся в месте настолько интимном, что Сенку решил оставить это наблюдение при себе.       Пока он чистил зубы, в голове сама собой запускалась арифметика. Коса у Рин достаёт до поясницы — это сантиметров шестьдесят. У длинноволосых норма выпадения — около ста пятидесяти волос в сутки. Получается, что в день она даёт девяносто метров рыжей нити, в год — около тридцати трёх километров, а за жизнь целиком — четыреста тысяч километров. Как расстояние до орбиты МКС.       Сенку ошарашенно замер у зеркала с пенкой у рта — настолько впечатляющей оказалась цифра. Это же бесплатный, ежедневно обновляемый, прочный на разрыв органический материал, который просто валяется по дому без дела. Надо бы как-то обдумать это...       Из коридора донёсся знакомый грохот — дверь, стук каблука об косяк, шуршание сумки.       — Ой, ты дома! — сандалии полетели под стул и покатились дальше. — А я думала, ты на...       Дальше пошло что-то неразборчивое — то ли на дебатах, то ли на дне, то ли на дозаправке — Сенку не разобрал, потому что Рин говорила уже на ходу, на бегу, на лету.       — Я на минуту, чесслово! Только заберу кое-что и сразу обратно, ты меня не видел, я тебя не отвлекаю!       Дом превратился в раскопанный курган за три минуты. Она открывала шкафы, заглядывала под кровать, двигала стулья, вытаскивала из дальних углов коробки. Прошлась по антресоли, сверху на неё посыпался прошлогодний хлам — она ловко увернулась, и следом за хламом из глубины выехало нечто длинное, обмотанное в ткань.       — О-о, — она спрыгнула со стула, прижимая свёрток к груди.       — Что там? — к этому моменту Сенку уже вышел из ванной и стоял, наблюдая. Что именно она ищет, он не знал, но шансы что это окажется что-то заурядное он оценивал низко.       — Это... — она резко развернула ткань и гордо представила. — КАТАНА.       Вытащила лезвие из ножен — и в комнате стало заметно тревожнее. Сенку отошёл на полметра назад.       — Бутафорская?       — Конечно нет. Откуда у нас бутафорская. У нас всё настоящее. Смотри, — она взяла катану обеими руками и подняла её. Свет от окна побежал по стали и прыгнул на стену. — Вжух...       — Не надо.       — Смотри-смотри.       Рин сделала стремительный шаг вперёд, лихо махнула клинком, задела край стола и с глухим "ой" приложила рукояткой саму себя по голени.       Что она себя травмирует — Сенку ожидал. Но ожидал ли он, что у них дома есть катана, которая в срочном порядке ей сегодня пригодится? Нет. Возможно, когда-нибудь, в очень далёком будущем, Сенку научится предсказывать, чем обернётся их очередной день. Лет через двадцать, а может пятьдесят. Или после создания квантового компьютера, способного держать миллиарды веток её намерений в суперпозиции. А пока у Сенку оставался спортивный интерес: угадает ли он, что она выкинет в очередной день, или снова промажет.       — Нормально, я в порядке, — Рин потёрла ушибленное место. — С Мацу позанимаюсь, он мне обещал помочь.       — Звучит разумно, — сказал Сенку, радуясь, что проблема решается без его участия.       — Хотя теперь опять придётся слушать про этих его волков...       — Каких волков?       — Которые танцуют на озере, затаив дыхание. Или под озером. Не помню уже... — она задумалась, глядя в одну точку на стене. — Так давно это было...       Сенку бы спросил, но зачем? Он всё равно не поймёт. Он просто кивнул и решил, что некоторые вещи в этой женщине останутся загадкой навсегда.

***

      — Каких волков?       — Которые танцуют на озере, затаив дыхание. Или под озером. Не помню уже. Так давно это было...       Рин говорила и сама не заметила, как снова ушла в те странные времена. На секунду ей показалось, что она видит не гостиную, а что-то совсем другое. Странно, она ведь не вспоминала об этом годами...       — Я тут хотел сказать тебе, кстати, — голос Сенку вернул её в реальность. — Сноу в 1854-м картировал лондонские смерти от холеры и выяснил, что все они стягиваются к водоразборной колонке на Брод-стрит. Это разрушило миазматическую теорию, ведь раньше считалось, что болезни, включая холеру, возникают при вдыхании ядовитых испарений, которые выделяются из гниющей органики, болот и нечистот. Параллельно Листер ввёл в хирургии обработку операционного поля и инструментов фенолом и снизил летальность от послеоперационного сепсиса с пятидесяти процентов до пятнадцати — сепсис, как выяснилось, вызывался кокковыми бактериями, попадавшими в рану с рук хирурга. В совокупности эти исследования стали первым эмпирическим подтверждением теории микробов, к этому времени уже выдвинутую Пастером, и подготовили почву для работ Коха по выделению конкретных возбудителей.       На самом деле Рин давно привыкла к таким тирадам. Сенку мог молчать шесть часов, а потом без предупреждения выдать лекцию о том, что его зацепило в их разговоре недельной давности. В этом был свой порядок, и она даже стала находить в этом что-то уютное.       — И про велосипед заодно. Он преобразует энергию мышц человека в поступательное движение с КПД около девяноста процентов — это самый эффективный способ передвижения, который когда-либо изобрело человечество. За его устойчивость отвечают два главных эффекта: гироскопический момент вращающихся колёс и геометрия передней вилки, наклонённой так, что переднее колесо самокорректируется при крёне.       Самое сложное в этих его тирадах было не то, что он говорил, а то, что она никогда не помнила, чем сама его на это спровоцировала. У Сенку была феноменальная память — ничего не терялось, всё лежало по местам, как в архиве. У Рин — общая, размытая, дружелюбная к маленьким деталям, но беспощадная к общему смыслу. Он помнил каждое её слово, оброненное неделю, месяц, а иногда и год назад. Она же не помнила даже то, о чём думала час назад, потому что у неё в голове был не архив, а проходной двор, в котором каждая мысль теснила соседнюю и уходила, не попрощавшись.       Это неравенство было самым изматывающим во всей их совместной жизни.       Сейчас Рин пыталась откатиться назад и понять, что она у него спросила такого, что он теперь, спустя неизвестно сколько, отвечал ей про велосипед и микробов одновременно. Она задумалась так глубоко, что почти перестала дышать.       — А... напомни, мы с чего начали?       — Подумал, тебе пригодится эта информация для той пьесы про цветочницу.       От ответа легче не стало. Сенку явно готовил её к чему-то грандиозному. К чему именно — она не понимала, но чувствовала: в этой мешанине из фактов есть железная логика. Страшная, всеобъемлющая, сумасшедшая — но логика. Просто она заходила с такой стороны, с какой обычный человек не подберётся ни в жизнь. Сенку потратил не один час, складывая этот пазл у себя в голове, и теперь предстояло каким-то чудом связать всё это в одну линию: несчастную цветочницу, устройство двухколёсного транспорта и историю эпидемиологии. И, желательно, за те сорок минут, что остались до репетиции.       Подобные головоломки от Сенку обладали скверным свойством — пока не распутаешь, не отстанут.

***

      — ...зачем вы отняли у меня мою независимость? Зачем я согласилась на это... Теперь я только жалкая раба, несмотря на все мои наряды... — сказала Рин в пустоту. — Нет. Всё не то. Я больше её не чувствую. Я не понимаю, зачем она вообще тратит на этого профессора последние слова. Я не вижу зерна, не вижу сверхзадачи, я её не проживаю, я просто стою на сцене и говорю...       — Из-за велосипеда?! — раздался голос из темноты. — Ты всё утро мне коллектив этим велосипедом расшатывала, а теперь и сама встала?! Тебе нужна сверхзадача? Я дам сверхзадачу: сыграй так, чтобы я не вспомнил, что велосипед вообще когда-либо был изобретён.       — Я не хотела этого говорить, но... — Рин опустила глаза в бумагу, разгладила её пальцами и тихо продолжила.— Если ты не видишь, почему я застряла на велосипеде, то что мы вообще тут делаем? Мне нужен режиссёр, который понимает, почему я о нём думаю. Не знаю, как мы с тобой эту пьесу доведём до премьеры...       Пришлось оборвать репетицию ради собрания, потому что Рин отказалась работать дальше без полного понимания контекста того, что играет. Но никто из коллег по цеху не знал, кто такой Сноу. Никто не слышал про Листера. Ни про какой КПД велосипеда они не задумывались никогда — да и причин на то не было, потому что велосипед в пьесе не появлялся ни в репликах, ни в ремарках, ни в декорациях. К концу собрания Рин вынесли вердикт:       — Ты переобщалась с учёными. Возвращайся к людям.       Она, кажется, для этих людей чокнутая.       Домой Рин добралась уже вечером. Сенку, по всей видимости, ещё корпел где-то в мастерской. В пустом доме гулял сквозняк, и от этого собственная странность чувствовалась ещё отчётливее. Однако не успела Рин погрузиться в своё безумное одиночество, как дверь открылась и впустила Минами с двумя пакетами и бутылкой вина.       — Прости-прости-прости! Я опоздала, у меня кошмарный день, всё пошло не туда, но я с гостинцами, смотри! — пакеты улетели на пол, бутылка — на стол. — Только сначала по одному делу. Мне жизненно нужен коаксиал для антенны радио, у меня завтра прямой эфир, без кабеля я труп, у вас тут точно лежит, я знаю, я сама найду!       Рин подскочила на табуретке.       — Стой. Минами, стой, ради бога!       Сенку в доме не было, но Сенку в доме был везде. Провода оплетали стены, как дикий виноград, шли по плинтусам, заворачивали за дверные косяки, ныряли под пороги и снова всплывали в следующей комнате. Тройники сидели в розетках, удлинители — в тройниках, и друг в друге — следующие удлинители. На подоконниках лежали мотки изоленты и катушки проволоки, на обеденном столе круглосуточно жил паяльник, а в холодильнике, рядом с банкой чайного гриба, плотным рядом стояли стеклянные колбы с пероксидом бензоила.       Его добра в их доме скопилось столько, сколько всём городе не насчиталось бы суммарно — Сенку любил иметь под рукой всё и сразу. Из всей этой технической и химической флоры Рин различала по виду едва половину, а назначение понимала процентов у двадцати, но твёрдо знала: если нарушить этот порядок, Сенку потом не найдёт ничего. Поэтому она защищала его пространство даже от себя — и тем более от других.       Когда Рин добежала до Минами, та уже сидела на корточках перед открытой коробкой и тонула в ней по локоть.       — Это не то. Это не то. Это вообще не то. Господи, это переходник с type-C на USB-B? Зачем человеку в принципе такой предмет? Как оно должно работать?       — Минами, отойди от коробки.       — Сейчас, сейчас... Тут ещё один снизу.       — Дай сюда, — Рин отодвинула Минами локтем, нагнулась и через секунду выудила из груды проводов нужный кабель. — Держи.       Минами схватила добычу и отступила.

***

      — Получается, — Рин подтянула колени к груди, — ты любишь Цукасу, но общаешься с Оливером, потому что Оливер уделяет тебе внимание, а Цукаса — нет, но ты не можешь быть с Оливером, потому что Оливера ты не любишь так, так как любишь Цукасу. Правильно?       — Да-а, — Минами кивнула и взяла бокал. — Именно.       Ближе к ночи обе уже развалились на диване в гостиной. На столе — два тонкостенных бокала, почти допитая бутылка вина и длинная деревянная доска с роллами, аккуратно выложенными в два ряда.       — Угу. Понятно. А зачем ты тогда вчера ходила на свидание с Такумой?       — Что!? Я вчера с Рюдзи ходила!       — А Рюдзи это который... который тракторист?       — Нет, ты чё, вообще забудь про того тракториста. Рюдзи повар. Я роллы нам откуда, по-твоему, взяла?       — А Такума тогда кто?       — Такума это который у нас на верфях работает, мы недавно познакомились. — Минами отпила вина. — Но знаешь, как-то это всё несерьёзно. Вот с кем у нас реально что-то закручивается, это...       Распутать гарем Минами было легко — задачка для детей, пять минут и порядок. Минами допила вино, чмокнула подругу в щёку и ускакала в ночь. Завалившись в кровать, Рин быстро заснула, но через час её разбудил собственный рывок — нога дёрнулась от того, что пыталась крутить педаль. Велосипед приснился. Так, наверное, чувствуют себя собаки, которые во сне вдруг пускаются лапами вскачь, потому что под закрытыми веками гонятся за кем-то очень важным.       Ей почти удалось провалилась обратно в собственную погоню, когда из коридора донёсся шум. Ботинки разулись, на кухне включился свет, чайник встал на плиту, из шкафа поочерёдно были извлечены кружка и ложка. Скрипнул стул, и уверенная рука принялась шуршать чем‑то таким большим и плотным, что сомнений не оставалось — ватман. Ещё через несколько секунд последовал второй звук — сухой хлопок разворачиваемого рулона. Точно ватман, А2 как минимум.       Рин не открывала глаз, но по акустической картине отлично поняла, что Сенку вернулся домой. Она не понимала другого: какой смысл возвращаться из мастерской, чтобы продолжить заниматься ровно тем же, чем занимался до этого? Зачем тащить свой ватман на кухню, если можно остаться работать на работе и не будить никого грохотом инструментов и шелестом бумаги? Она бессмысленно натянула одеяло по уши.       Спустя сколько-то — сорок минут, час, два — кухонная симфония наконец стихла. Сенку, видимо, выдохся и решил завершить рабочий день. В доме стало темно, как должно быть в нормальное человеческое время.       Когда матрас прогнулся под его тяжестью, Рин, не открывая глаз, повернулась к нему и подобралась поближе. Рука нашла его плечо, нос уткнулся куда-то в район ключицы. Знакомый запах, тёплый бок — всё на местах.       — Чё не спишь? — поинтересовался Сенку.       Вопрос был такой феноменально тупой, что Рин просто не нашлась. Наверное, любовь была сильнее обиды (но совсем чуть-чуть, на пол-оборота ключа). Она вздохнула и плотнее прижалась к нему, зарываясь в сгиб шеи. Сенку ответил тем же, по-хозяйски переплёл их ноги — и тут же Рин отпрянула.       — Ты зачем ледяные кочерыжки в кровать принёс?!       — Это мои ноги.       — У тебя пятки как наждачка. Ты по гвоздям ходил?       — Терпи мои кочерыжки. Ты вся горишь, я боюсь, как бы ты пожар не устроила. Отдавай тепло, — потребовал Сенку, сунув холодную ступню ей под колено.       — Убери, — попыталась брыкнуться Рин.       — Не уберу. Тебе до пяти утра меня греть, иначе ты опять удерёшь, а я опять остыну до состояния обморока.       — А я не проснусь в пять. Из-за твоего ватмана я просплю всё на свете.       — Я же сегодня проснулся в пять, поспав пару часов, потому что кто-то решил сходить на йогу и перебудил весь дом.       Оба замолкли. Никто никого не трогал, никто ничего не говорил. Они лежали неподвижно, и кто кого опередит, выяснится в ближайшие полсекунды. В темноте было слышно, как одеяло сдвинулось на пару сантиметров: кто-то из них уже подгребал его под себя на случай резких движений.       — Я сейчас кусаться начну, — предупредила Рин.       — Только попробуй. Я тогда щекотать тебя буду.       Началась драка. Кувыркание, тычки, возмущённое ворчание то с одной стороны, то с другой заполнили всю комнату. Сенку перехватил Рин за руки, придавил к кровати и ввинтил пальцы под её рёбра. В ответ из темноты прилетел укус. Кто-то взвизгнул, кто-то фыркнул, кто-то поймал кого-то за щиколотку. Они возились в кровати, как щенки из одного помёта, тихо рычали и пищали, пока вся простыня не стала окончательно примята от их возни и вытоптана ими...

***

      Рин сидела за столом, подобрав под себя ноги, и молча наблюдала за фигурой напротив. Сенку залил кипяток в две кружки, дал заварке настояться. В одну опустил ложку мёда, размешал, поставил перед Рин. Свою забрал, после чего сел напротив.       — Давай подводить итоги боевых действий, — он показал на плечо, где темнел ровный отпечаток полумесяцем. — Это уже не игривое покусывание. Это членовредительство.       Отставив кружку, Рин отодвинулась от стола и потянула ночнушку вверх до самой груди. В тусклом свете кухонной лампы бледная кожа светилась, и на этом фоне особенно ярко выделялись широкие багровые полосы, пересекающие рёбра.       — И у меня будут синяки, — сказала она тихо. — От тебя.       — Это наш первый раз, но явно не последний, — Сенку деловито сложил руки на столе. — Предлагаю ввести правила.       Рин опустила край ночнушки, пригладила ткань на животе, поправила сползшую бретельку, тоже пытаясь выглядеть деловито.       — Хорошо, — сказала она. — Моё первое правило: ты больше не наваливаешься на меня всем весом и не щекочешь меня, пока я не сдамся.       — Принято. Моё правило: сила твоих укусов не превышает болевой порог среднестатистического человека.       Рин слегка кивнула, принимая его условие. Её палец задержался на ободке кружки, после чего она выпрямилась на стуле и откинула волосы с плеча.       — Поправка. Если у нас не драка, а наоборот — тогда чуть-чуть разрешаю. Но только без следов на видных местах. Это моё второе условие.       — Тогда я тебе тоже чуть-чуть разрешаю, на тех же условиях, — сказал Сенку. — Отсюда третье правило: прикрываем друг друга. На любые подозрительные взгляды у нас один ответ: между нами всё хорошо, никто никого не бил. Мы — образцовая пара.       — Скрепляем? — она протянул руку через стол.       Они пожали руки. Сенку подумал, что зря не потребовал пункт о вечерней подготовке. Чтобы Рин собралась с вечера, а не носилась по дому в пять утра, как угорелая. Рин же смотрела в сторону и думала, что продешевила с ночными бдениями Сенку. Идеальный контракт должен был включать запрет на любую работу в доме после полуночи. Чтобы ватманы, паяльники и бесконечные провода оставались в мастерской, а не на кухне в два часа ночи.       Пока ещё руки были сцеплены, можно попробовать переиграть.       — Я тут подумал... — начал Сенку после длинной паузы. — Есть пункт, который я забыл добавить. Не исчезать из кровати до моего пробуждения.       — Я тоже хочу внести изменение — хватит придумывать себе работу на полночи, — Рин тихонько сжала его ладонь в ответ. — Давай попробуем ложиться спать одновременно.       — Значит, оба графики двигаем.       — Договорились.