Глава 5

Высунув кончик языка и чуть ли не пыхтя от усердия, я пыталась насадить извивающегося червя на крючок удочки. Он, как назло или в отместку, выскальзывал из мокрых пальцев. Когда он наконец был удачно проткнут иглой, я едва не издала победный клич. — Рин! Я воровато оглянулась через плечо, чтобы увериться, и убедилась: старшая сестра отыскала меня даже здесь, на берегу реки, в рощице, куда я любила тайком сбегать. А сбегать из дому я любила частенько и надолго. По виду приближающейся сестры я уже поняла, что меня ждут нравоучения. А по тому, как она тяжело карабкалась по раскиданным вдоль берега валунам, я знала, что сейчас получу сполна за все ее накопленное раздражение. Вместо того чтобы подавить нарастающее опасение, я отвернулась и вздернула плечи, готовясь к обманчивому безразличию. Старалась показать, что со мной ругаться совершенно бесполезно. — Рин! — в этот раз ее голос прозвучал пискляво, когда она чуть было не утратила равновесие и не упала. Ее новенькие лакированные дзори были абсолютно непригодны для каменистых вылазок. Подарок матери для будущей невесты. Вот поэтому я и сбежала из дому, лишь бы не видеть это превосходство на лице сестры. — Ран! — не сдержавшись, передразнила я старшую, но так и не обернулась, пока не почувствовала на затылке ощутимый, отпущенный сестрой удар. — Могла бы и помочь! — шумно выдохнула Ран мне прямо в лицо, тяжело дыша. — Ай, за что? — враждебно сверкнула я глазами на нее, замахиваясь свободной рукой, но Ран прытко отскочила, нацепив на лицо угрожающее выражение, так похожее на лицо нашего дедушки. Его тонкие губы сливались с линиями морщин, и это всегда придавало ему еще более грозный вид. Тонкие губы говорили о том, что он часто их поджимал, и те просто истончились от холодной жестокости жизни. Так, по крайней мере, любил говорить он сам. — Чтобы рот зря не разевала, вот за что! — совсем невежливо огрызнулась сестра и стала прыгать то на одной ноге, то на другой, чтобы вытряхнуть мелкие камешки, попавшие ей в обувь. — Ты снова украла дедушкину удочку? Под ее порицающим взглядом я покрепче перехватила бамбуковое удилище. Если бы червяк, нанизанный на приманку, мог издавать звуки, это был бы предсмертный писк. — И что? Снова побежишь ему ябедничать, а? Я смахнула капельки пота со лба свисающим рукавом и как следует замахнулась для заброса лески. Подул прохладный ветерок, и я на радостях подняла обе руки, чтобы он смог без препятствий проникнуть под одежду через широкие рукава. Кимоно надулось, как парус при благоприятном ветре. Не хватило только смочить палец и угадать его точное направление. Привычным движением замаха я забросила наживку в реку. Над нашими головами зашумели своды старых деревьев, да таких древних, что их жалобное потягивание напоминало скрежет былых времен, когда по земле еще ходили первые боги и главенствовала первобытная сила природы. Сестра рядом со мной замолчала и притихла, наслаждаясь временной свежестью. Может, о чем-то думала. — Ты долго будешь мне это припоминать? — вдруг с непривычной грустью спросила она. Я заметно удивилась этому быстрому преображению Ран. Старшая сестра всегда ставилась мне в пример для подражания. Она всегда рано вставала, всегда помогала родителям по хозяйству и всегда была безотказной и послушной. Покладистой, как кобылка, смеялся дедушка. Она из кожи вон лезла, чтобы им угодить и заслужить высшую похвалу. Именно ту похвалу, на которую рассчитывала. И зачастую она ее получала, в отличие от меня. Между нами была незаметная разница в возрасте и слишком заметная разница во внешности и характере. Вот поэтому мы и не смогли примириться за все эти года. Между нами росло соперничество, и как преобладающая в нашей схватке, сестра всегда побеждала. И больше никогда не уставала демонстративно это показывать. Это пока что — скорее успокаивала я себя, чем подбадривала. — Сколько потребуется, — не скупясь на холодность в голосе, ответила я без малейшего промедления и даже бровью не повела. — Ты сама виновата, что выдала меня дедушке. Потому что твой язык живет собственной жизнью без мозгов. Они между собой не связаны даже такой леской. Иногда в твоих словах не больше смысла, чем в жужжании навозного жука. — Рин, хоть ты и младше, но такая склочная! Будь очень аккуратна в своих манерах, это совсем тебе не к лицу. Ты же не мальчик, в конце-то концов! Однажды может случиться так, что рядом с тобой никого больше не останется. Ты будешь одна и будешь обо всем жалеть. Губы мои задрожали, я подпитывалась внутренней злостью и жгучим желанием закричать что-то резкое, жестокое прямо в лицо сестры. — Я скоро уеду, может, давай не будем ссориться в последние дни? — миролюбиво протянула Ран, и — представить было невозможно! — положила руку мне на плечо. Моя удочка дернулась в руке, но я выждала подходящий момент и только потом, когда леска стала натягиваться, резким движением вытащила мелкую рыбешку. Сестра убрала ладонь, но ее касание я продолжала ощущать кожей. — Она же совсем крошечная! — поразилась Ран совсем как девчонка, а не будущая невеста зажиточного мужчины. — Зачем ты ее ловила? — Может, мне ее выпустить, пусть подрастет, а потом выловить снова? — незаметно закатив глаза от наивности Ран, я ловко подобрала леску и сняла рыбку с крючка. Рыбьи глаза бестолково таращились, а чешуя переливалась в отвесных лучах солнца, просвечивающих сквозь кроны деревьев. Солнечные блики запрыгали на моих руках. Пару метких брызг попало в глаза, и я зажмурилась, бросая рыбу в приготовленное заранее ведерко. — Чем мельче рыба, тем искусней рыбак. Навык отлова мелкой рыбы весьма полезен. Дедушка говорит, что так я смогу научиться созерцать и быть такой же вдумчивой, как великий полководец. — Но наш дедушка так и не стал полководцем, — хмыкнула сестра, отряхиваясь от брызг, из-за которых на ее платье появились темные круги. — Разве что полководцем коз, — добавила я, и напряжение между нами немного спало, мы одновременно негромко рассмеялись. — Я принесла тебе булочки, — спохватилась Ран и достала из кармана припасенный небольшой сверток. Раскрыв платок, она вынула еще теплую булочку и протянула мне. Я замешкалась, когда сестра протянула угощение. Нерасторопно вытерев мокрую руку о бедро, пока другая была занята удочкой, я все же взяла еду. — Почему ты выбрала именно это место для рыбалки? — задалась вопросом сестра, будто желая убрать повисшую неловкость. Прежде чем ответить, я откусила кусок и с удовольствием отметила, что булочка с ягодами. Значит, готовила матушка. Как можно быстрее прожевав и проглотив с комками, я незамысловато кивнула на птиц, которые расселись на свисающих до самой поверхности воды ветках. Птицы в предвкушении наживы ждали удачного момента, чтобы выловить рыбу. Мы с Ран некоторое мгновение наблюдали за птицами, а они за нами — так, будто мы мешали им своим присутствием. — Не доверяй глазам, доверяй знакам, — весьма заумно поделилась я, забрасывая в рот остатки булочки. После еды стало невыносимо жарко, и я обмахнулась руками, прогоняя пот, но это не помогло. Тогда я зашла поглубже в воду, отдаваясь приятным ощущениям прохладного течения реки. — Когда вода спокойна — рыба дышит легко, когда стихает ветер — дерево стоит крепко. — Снова набралась премудростей у дедушки? — скептически поинтересовалась Ран. — Тебе тоже стоит поучиться у него, а то достанешься мужу вот такой... плоской, как твоя грудь! — моя вражда никуда не делась, как оказалось, она просто дремала в преддверии подходящего случая. — Да лучше быть плоской, чем дрянной козой. Как ты собираешься искать себе жениха? — враз ощетинилась сестра, точно подняла иголки, как напуганный еж. Птицы недовольно заголосили на том берегу из-за нашей перебранки. В зеленых камышах неподалеку зашелестел ветер. Там сидело семейство цапель, но сейчас они прятались от нас, боясь показаться на виду. — Точно так же, как и ты, просто открою окно и буду ждать. Вдруг он залезет в мою комнату, и мы будем развлекаться всю-ю-ю ночь напролет, — каждое выделенное слово я язвительно бросала ей в лицо, замечая, как бледнела ее кожа и округлялись глаза. Щеки ее покраснели, а взгляд стал слишком блестящим — наверное, мои слова ранили ее за живое. Я видела ее мимолетную печаль, но отказывалась принимать ее. Не обращая внимания на сестру, я неумолимо продолжила, закидывая удочку в реку как ни в чем не бывало. — Скоро ты въедешь через врата его семьи на коне, покрытая вуалью от посторонних глаз, познакомишься с новыми родственниками мужа и напрочь забудешь о нас. Будешь окружена высшей знатью и поддашься их высокомерию, но будешь все так же испражняться, как последняя беднячка. Прими мои поздравления. Как старшую дочь тебя удачно продали, а точнее — удачно избавились от лишнего рта. — Нельзя так говорить. Отвратительно, — надтреснутым от обиды голосом возразила она, прижимая руки к груди. — Разве это порядочно по отношению к родителям? Я легкомысленно пожала плечами — мол, думай как угодно. Я обманывала ожидания семьи во многих отношениях, мне не привыкать. Ведь я всегда была той, на которую все перекладывали свое недовольство, и это оставляло горький осадок в душе. Особенно следы от розг дедушки на спине. Но вместо того чтобы исправить свои ошибки, я, наоборот, усугубляла их и противилась, при этом понимая, что делаю хуже не только своим родным, но и самой себе. Наверное, сам демон истязал мое сердце. Мне было проще обвинить Ран во всех ее проступках, чем вынести ту бурю чувств, которая поднималась во мне и выходила далеко за пределы разумного. — Спрашиваешь, почему? Правда от этого не станет более красивой. Они продали тебя, как скверный рис по хорошей цене. — Ты злая, Рин, и ты это знаешь. Ты никому не будешь нужна! А вся твоя жестокость идет от слабости и невежества, потому что ты ничему в этой жизни не научилась, — наконец высказала сестра то, о чем долго думала. Шумели листья на ветру, рассеивая по небу следы наших давних обид. Шелестели так, как шелестит бесконечная песчаная буря. Я чувствовала, как прохладная вода обтекает мои ноги, как она приятно щекочет кожу. Мы с Ран были так далеки друг от друга, как никогда раньше. Между нами пролегла бесконечная вражда, множащаяся от обиды к обиде. А совсем скоро расстояние, равное бесконечности, будет разделять нас физически. Скоро Ран будет жить далеко-далеко — в месте, куда я никогда и не надеялась попасть. И признаться, что я тоже отчаянно этого желала, я бы ни за что не смогла. Проснувшись утром, я увидела, как матушка искренне радовалась, а отец гордился, но рано ушел на посевы, чтобы выхлопотать больше денег для предстоящей свадьбы. И это наполнило меня странным, удушающим ощущением — завистью, раздирающей наизнанку ревностью, тоской и чувством, что жизнь вокруг меня глубоко несправедлива. Эту самую несправедливость я и вымещала на сестре. Меня радовало только то, что в этом мире все не навсегда. Ничего другого не оставалось, как верить в такую возможность. — Зато ты скоро будешь выщипывать брови и чернить зубы в угоду своему муженьку. Пора бы уже, а то из твоего рта иногда воняет, да и зубы уже не такие белые, как раньше. Черный цвет скроет твои недостатки, когда будешь лежать под ним и охать от сношения. Только делай это страстно, мужчинам такое нравится, — сказав все это, я развязно сделала пару вращательных движений бедрами туда-сюда, которые подсмотрела на эротических гравюрах сюнга. Совершенно овальное, с капельками пота над верхней губой лицо Ран вдруг сделалось серым. Мои слова подействовали на нее, как удар камнем по хрупкой фарфоровой статуэтке. Я почти слышала ее мысли: почему родители не утопили ее в реке, когда она родилась? — Ты скоро уедешь, мириться нам необязательно. Не буду лгать и говорить, что меня это огорчит, скорее наоборот, — с показным спокойствием закончила я, глядя на то, как трепетали на ветру волосы Ран. Даже волосы она собирала иначе, чем обычные девушки в нашей деревне. Она всегда хотела выделиться и вплетала шелковые ленты, привлекая чужие взгляды — то ли зависти, то ли обожания. — Ты действительно так думаешь? — онемевшими губами спросила она, скорее попросив дать ответ, с которым я никогда не смогла бы совладать. Действительно ли я так думала? Ран ждала — терпеливо, стойко. Не представляя, что еще сказать, я тоже хранила молчание. — У меня больше нет слов, чтобы переубедить тебя, да ты и сама все отвергаешь, — Ран глубоко вздохнула, мысленно с чем-то соглашаясь. Она выглядела так, словно в один миг стала совсем взрослой и приняла окончательное решение. И мне это решение совсем не понравилось, потому что оно шло вразрез с моими планами. Внутренний зверь, которого я постоянно подкармливала, хотел получить все больше и больше, хотел проломить клетку и насытиться уже по-настоящему. Но не успела я открыть рот, как хлесткая пощечина внезапно обрушилась на мою щеку, а затем еще одна и еще одна. В ушах и в голове оглушительно зазвенело. Я пошатнулась и упала на мелкую острую гальку, больно разбивая коленки и царапая ладони. Удочка дедушки выпала из рук и покатилась в сторону. Это было не только больно, но и до скрежета зубов оскорбительно. Щека мигом налилась жгучим зудом, на одно ухо я наполовину оглохла. Если бы не скользкое дно, я бы никогда не упала! Но винить сейчас свои ноги или скользкое дно было в такой же мере бесполезно, как пытаться остановить течение этой бурной реки. — Ты огорчаешь нашу семью, этого допустить я не могу, но и поделать ничего не могу. После моего отъезда родители постараются избавиться от тебя тоже. Что смотришь? Такая же участь будет ждать и тебя, не удивляйся, пожалуйста. Невозможно бороться с судьбой, она предопределена. Каждый получает по заслугам, Рин. Вот только не надейся, что тебе настолько сильно повезет, как мне... Я прижала ладонь к горящей щеке, глядя на нее снизу вверх сквозь занавес упавших на лицо волос. — Ты заблуждаешься, — прошипела я сквозь зубы. Ран подняла брови, наблюдая за мной с каким-то неопределенным, мстительным интересом. Или мне это просто мерещилось. — На судьбу, как и на будущее, можно повлиять, вот увидишь, — кое-как выдавила я из себя, сплевывая вязкую слюну. Набегающая вода тут же забрала следы моего унижения. — Не знаю, что ты там себе напридумывала, но брось эту затею и смирись... Ран не успела воспользоваться своим преимуществом и изобразить ничтожность моей судьбы в сравнении со своей, как совсем рядом бешено загавкала собака. Мы одновременно подняли головы на звук. На старом подвесном мосту, переброшенном через реку, стояла грязно-рыжая дворняга и оголтело лаяла, чуть ли не прыгая с высоты в воду от переизбытка напора. Глупая собака все не унималась, заливаясь пуще прежнего. Тут на мосту показался изрядно помятый мужчина в грязных обносках и гаркнул на нее что-то неразборчиво-грубое. Но это не помогло. Тогда он подошел ближе и грубым носком обуви наотмашь ударил собаку по морде. Та надрывно заскулила, почти завыла. И только после этого бродяга заметил нас на берегу и двусмысленно, грязно присвистнул. — Красавицы, что вы там в одиночестве делаете? — вальяжно наваливаясь на навесной канат, он занял место собаки. Путник был изрядно пьян. — Вам требуется помощь? Воздух вокруг чуть не дрожал от странного напряжения: казалось, не хватало лишь какого-нибудь легкого пинка, чтобы все окончательно покатилось в пропасть. Ран сделала единственное, что посчитала правильным. Как добродетельная девушка она слегка поклонилась, но, отчего-то устыдившись, опрометью скрылась в густой роще. Она даже не посмотрела на меня и не предложила помощь. Ее трусливое бегство не разозлило меня, как обычно, а лишь подтолкнуло к острому желанию отомстить. Я даже не могла вообразить, что во мне, как в кишащем осином гнезде, может развиться такая темная активность. День выдался жарким, но сейчас внутри меня горел огонь, который обжигал сильнее любой жары, и этот пожар нельзя было потушить ничем иным. — Эй, она сбежала! — подметил мужчина с моста, и я могла поклясться, что услышала его хмельную отрыжку. — Вот же чудачка, зато красивая!.. Ты тоже сойдешь за симпатичную, правда шибко молодая... Вода продолжала набегать на мои опущенные руки. Она смывала и забирала за собой то, что было частью меня мгновение назад, а взамен оставляла нечто абсолютно неузнаваемое. Я очнулась от наваждения, когда собака с хрустом опрокинула мое ведерко и жадно съела пойманную рыбешку, а затем снова заливисто загавкала на меня. На ее ободранной морде запеклась свежая кровь. Шерсть свалялась и местами была вырвана клочьями. Вокруг беспокойно засвистел ветер, бросая волосы мне в лицо. Я попыталась заправить пряди за воротник кимоно, но они внезапно превратились в черных птиц, в беспокойстве сновавших над самой головой. Лай собаки и крики птиц слились в один оглушительный гвалт. Но когда я попыталась схватить их руками, они разлетелись ворохом серых перьев. Сознание беспощадно раздваивалось, будто крутилось на бешеном гончарном круге. Собака продолжала истошно гавкать, и этот звук напоминал ритмичное битье ритуальных барабанов цудзуми, а из другой, параллельной реальности на меня уже глядело лицо из самой преисподней. Даже здесь, на самом дне памяти, лицо демона невозможно было вытравить. — Ри-и-н... — нараспев позвал Доума, с притворной, приторной тревогой заглядывая мне в глаза. — Рин. Пахнешь утренней росой... И совсем не хочешь возвращаться. Там, где ты сейчас мысленно находишься, наверное, очень хорошо? Мои губы застыли в вымученной, фальшивой улыбке. Стоило ущипнуть себя, чтобы окончательно убедиться в настоящем. Здесь, в этом страшном настоящем, мое несчастье еще не кончилось, оно только начиналось. Здесь, в настоящем, этот демон только что жестоко убил госпожу Тацуку. — Иногда я тоже чувствую себя совершенно оторванным от всего мира, не принадлежащим никому, даже самому небытию, и тогда я смиренно обращаюсь ко всему, что способно дать ответ... — Доума возвел лицо к потолку, смотря куда-то в запредельную, видимую только ему точку, широко распростер руки, затряс золотым веером и благоговейно, с придыханием прошептал: — Это все мне? Мне? Для меня... Все самое лучшее, что есть в этой вселенной — для меня. Снизойди же на меня одним лишь откровением абсолюта, чтобы я смог вдохновлять скучных, подбадривать застенчивых и помогать заблудшим душам! Я отупело смотрела, как сумасшедший демон в религиозном экстазе просил высшие силы наделить его еще большим безумием. За подобную издевательскую насмешку и богохульство небеса должны были немедленно осыпаться каменным градом и бросить эту тварь в самое пекло бездны. Но мои скромные мысли, как всегда, никто не услышал. Может, потому, что некому было их исполнять. Боги не склонны проявлять снисхождение к таким, как я, а дьявол тем более не бывает милосерден. Моим самым сокровенным, отчаянным желанием сейчас было отыскать путь обратно в ту прохладную рощицу и побежать вслед за Ран. Остановить ее, крепко взять за руку — хоть я никогда в жизни так не делала — и вместе отправиться домой, где я снова увижу своих живых родителей. А затем с умиротворением пройтись по лабиринту узких деревенских улочек, которые по вечерам заполнены смехом детей, звоном цикад и самым ценным — искренним прощением под глубоким синим небом, раскинувшимся над нами, словно яркие перья зимородка. Но запах рощи, родного деревенского жилища и сухой соломы стремительно исчезал. Тропинка под моими ногами вновь превращалась в шелковые циновки зала очищения, и я оставалась в исходной точке своего кошмарного путешествия наедине со своим одиночеством. Но уже далеко не одна, один на один с ним... Здесь, в настоящем, Доума загадочно улыбнулся, растягивая губы на невиданную доселе ширину. А когда убедился, что полное молчание в зале должным образом соблюдено для пущей драматичности момента, он плавно продолжил свою речь. — Со мной это происходит все чаще и чаще. Небольшое забвение, так я его называю, — доверчиво поделился Доума, с сухим щелчком складывая веер и раскрывая. Клац, клац, клац — точно тасовал игральную колоду карт. — Я не волен ничего изменить, а только присоединиться и нестись во вселенском потоке откровения... В этих глазах с огромной, неестественно яркой радужной оболочкой совсем не было искренности. Как не было ее в этом безупречном ритуальном одеянии, в чересчур ухоженном лице и в длинных бледных пальцах, шевелящихся, словно сытые пиявки. Клац, клац, клац. Мой язык намертво прилип к нёбу, все сильнее накатывала обморочная дурнота. — Во всеобъемлющем забвении все человеческие страсти такие мизерные! Когда смотришь на них с высоты, они меняют форму постоянно, нуждаются в покровительственной руке и бессознательно подчиняются чужой воле — точно так же, как послушная толпа слепо подчиняется искусному оратору. Людям необходим тот, кто сумеет направить их к лучшему, к самому высшему просветлению. И как можно догадаться, я милостиво взял эти обязательства на себя. Беспомощные люди приходят ко мне и наконец находят свое истинное убежище. Я продолжала сидеть на голом полу в крайне неудобной позе, слишком сильно поджав под себя ноги с босыми ступнями. Руки безвольно лежали на коленях, пальцы судорожно сжались — наверное, пытаясь унять эту непрекращающуюся дрожь. Только одна-единственная отчетливая мысль исступленно билась в моей голове: что делать, как перехитрить этого монстра. Очень медленно я перевела взгляд на тело госпожи. Оно лежало совсем рядышком — бездвижное, безжизненное. Совсем не страх заставлял меня смотреть туда, скорее — проснувшаяся совесть. Горькое сожаление, что все случилось именно так. Один хлесткий удар, одно-единственное мгновенное прикосновение веера — и живая жизнь обернулась мертвой смертью. Лицо Тацуки как-то странно затвердело, осунулось и сжалось, — казалось, теперь его можно было целиком прикрыть одной ладонью. Кипевшая в венах кровь, будто чернильная жидкость, выпущенная напуганной каракатицей, разлилась на груди и темным пятном стекла на циновки. Но больше всего притягивали глаза. Глаза Тацуки враз стали сухими, околевшими и как бы желтоватыми; в них застыл то ли немой вопрос, то ли последний посыл... теперь не разобрать. Всю правду она унесла с собой туда, откуда уже не вернуться никакими путями. И чем дольше заглядываешь в эти потухшие зрачки, тем глубже соскальзываешь в пустоту, словно в некую воронку с бездонным концом. А где-то там, на самом дне этой неопределенности, может, и у самой смерти есть свой конец... Оторваться от этого жуткого созерцания я тоже была не в силах. Правду говорят: смотреть долго в лицо мертвым нельзя, в нем таится нечто такое, что живым пока еще знать рано. Но лицо смерти очень притягательно и до ужаса заразно. Лицо смерти я видела в своей жизни не раз, и все равно оно притягивало, как в первый. — Зачем вы это сделали? — завороженно глядя на распоротую от уха до уха шею госпожи, заговорила я, наконец разбивая гнетущую тишину. — Что сделал? — наивно переспросил он и мягко прижал сложенный веер к своей щеке. — Убили ее. — Ее? — ткнув краем веера в остывающее тело Тацуки, Доума инфантильно притворялся, будто это не труп несчастной женщины лежал у его ног, а обыкновенный тростниковый коврик. — Да, ее, — сухо подтвердила я. Он сел прямее и, чуть склонив голову набок, принялся пристально разглядывать меня с таким видом, с каким опытные торговцы определяют цену товара на глаз. Выражение на этом идеальном лице отсутствовало напрочь. Наверное, я слегка сбила демона с толку, когда задала этот резонный вопрос в самой обыкновенной, спокойной манере. — Все очень просто, Рин-чан. Могла бы уже и сама догадаться, — произнес он тем легким тоном, с каким смахивают невидимую пылинку со стола. Вдруг Доума плавно положил мне руку на плечо и бледными пальцами ощутимо надавил на ключицу, изучающе глядя на мои губы, волосы и на то, что спрятано глубоко под кожей. Там, под кожей, таилась настоящая жизнь. При смертельной опасности эта жизнь невольно трепетала от страха, потому что не желала прекращаться. Я малодушно испытывала дикий страх повторить участь Тацуки, и ничего не могла с собой поделать. До судорог захотелось прикрыть руками уязвимую наготу своей шеи. — Я просто избавил ее от мирских тягот. И теперь мы остались совсем одни, без лишних соучастников и свидетелей. Раз! И все. Что жизнь, что смерть — все едино. Я почти подпрыгнула от его внезапно резкого голоса и тут же внутренне вздрогнула, когда Доума громко засмеялся. Это был смех, режущий уши, потому что в нем не чувствовалось ни единого человеческого признака. Даже представить было нельзя, какие извращенные чувства и мысли могли роиться в существе, настолько от меня отличающемся. Затем он по-детски положил голову мне на плечо и блаженно что-то промурлыкал себе под нос. Я судорожно затаила дыхание, да так и застыла на месте. Руки безвольно соскользнули с колен и кончиками пальцев коснулись циновки. Этот огромный демон мог прямо сейчас просто вдавить мое хрупкое тело в свое и не испытать никакого сопротивления, а я бы просто растворилась в нем без остатка. — Если придавать значение каждому мелкому действию, то можно сойти с ума, Рин-чан, а я совсем не хочу, чтобы твоя хорошенькая головушка болела. Совсем не хочу, — как малое дитя ворковал Доума. И тут же шумно втянул запах у моей шеи, прижимаясь вплотную холодным носом и губами. Жилка на шее неистово, бешено забилась. — Иногда мне бывает так одиноко... Некому петь и развлекать меня. Мой хороший друг Аказа-доно каждый раз отказывает мне в компании, зато Гекко подарил недавно чудную вазу! Нужно его как можно скорее отблагодарить. Рин-чан, ты обязательно должна остаться со мной! Доума медленно провел носом вдоль моей челюсти — от подбородка до самого уха, желая сполна насытиться безотказностью скованной ужасом жертвы. А затем немного отстранился и посмотрел на меня глазами глубокого, страстного желания, лениво наматывая прядь моих волос себе на палец. Но не с волосами он заигрывал — он методично изматывал мою последнюю стойкость. — Что мне сделать, чтобы завоевать твою искреннюю дружбу, Рин-чан? Я сделаю абсолютно что угодно, лишь бы оставить тебя рядом. Ты так печалишься о ней? — Доума карикатурно скуксился, его большие радужные глаза мгновенно и послушно увлажнились. Изображаемые им эмоции совершенно не соответствовали настоящим, и в этот миг меня осенила внезапная мысль: он ведь совсем не умел справляться даже с таким простым делом, как показать человеческую скорбь. — Вы можете все исправить? — наобум предложила я, цепляясь за призрачную нить разговора. Доума театрально сделал вид, что глубоко размышляет над моим ответом. Желание сбежать все настойчивее одолевало меня, больше ни на чем конкретном сосредоточиться не получалось. Как перехитрить этого монстра? — Я знаю, как все исправить, Рин-чан! А чтобы мое ослепительное великолепие слова было правдивым, оно непременно должно сопровождаться ослепительным великолепием действия! Доума заговорщически подмигнул мне, плавным движением снял свой помпезный головной убор и деликатно положил его на шелковую подушку. На его макушке показались странные, темные чернильные пятнышки. Его монотонные движения подняли легкий ветерок в застоявшемся воздухе комнаты, а роскошные одеяния отчетливо зашуршали по циновке. — Эта мертвая женщина уже увядает, но скоро она войдет в меня теплом и еле слышной музыкой. Вот так, Рин-чан, с безграничной самоотреченностью этого акта я укажу ей истинный путь Бодхисаттвы, — церемонно обмолвился он, глядя на лежащее тело Тацуки. — Я покажу тебе, что в мире чистой духовности вся суть заключается в отсутствии какой-либо формы. Ведь истинная душа не имеет очертаний и границ, но вот тело бренно, а помыслы людские суетны и безобразны. Чтобы навсегда избавить ее от многочисленных мучительных перерождений в сансаре, я подарю ей вечное и укромное убежище в себе. Что он намеревался сделать?! Я всем нутром чувствовала, что сейчас произойдет что-то жуткое. Абсолютно противоестественное! Но и вымолвить хотя бы словечко не сумела, не могла даже шевельнуться. Словно весь этот мир вращался вокруг меня одной — неповоротливый, густой и полный липкой скверны, а я была лишь бессловесным, прикованным к месту зрителем. Каждое событие запечатлевается нашей памятью лишь до определенной, страшной черты. Я так и вижу перед собой, как Доума легко приподнимает обмякшее тело Тацуки и прижимает к себе. Этот жуткий, невозможный обряд свершается словно целую вечность. Голова бедной госпожи безвольно вертится во все стороны и запрокидывается так далеко назад, что вообразить тяжело — ведь шея была перерезана до самого основания. Остатки темной крови сочатся из раны. А затем спина, плечи и туловище Доумы на миг будто теряют свою материальность, увеличиваются в размерах и плавно поглощают нечто, что совсем недавно было живой Тацукой. Она просто входит в него без остатка, как в безмерную, холодную пустоту. Прикасаться к мертвецу и даже просто смотреть на него — глубоко противно всем человеческим инстинктам, но поглотить... Меня накрыло удушающей волной глубочайшего отвращения и полнейшей безнадежности. Я ощутила себя так, словно меня в глухую ночь уносило течением в открытое море — вокруг ни души и надеяться больше не на что. В горле стремительно поднималось что-то муторно-кислое, а когда эта дурнота добралась до языка и десен, я просто не выдержала, открыла рот и низко склонилась над полом. Из меня вышла лишь капля горькой желчи; на губе повисла слюна, медленно, но уверенно вытягиваясь в длинную, прозрачную нить. Пока он не заметил, я быстрым движением вытерла эту нить слюны широким рукавом и снова села ровно, отчаянно притворяясь, будто все нормально и этого секундного помешательства не случилось. Сохранить трезвый рассудок в нынешнем положении было превыше всего. Я силой подавила подступившее отвращение, но взамен него во мне глухо возросла злость. Но злость эта была направлена даже не на самого Доуму. Это было какое-то невыразимое чувство протеста. Между тем тело и раскат широких плеч Доумы приняли прежний вид. Он тихонько посидел вот так, в какой-то сытой полудреме, с прикрытыми глазами; его длинные ресницы отбрасывали ровные тени на бледную кожу. Это выглядело так по-девчачьи утонченно и нежно — и оттого совершенно несовместимо, как дикая помесь абсолютной красоты и первородного уродства. Демон чуть повел головой, словно смакуя последствия трапезы, и рассыпал свои белокурые волосы по спине. Я дышала с ним одним воздухом, одним зловещим напряжением и одним молчанием. Не хватало только зажечь ритуальную курительную палочку и молитвенно сложить ладони перед погребальной урной под поминальные сутры священнослужителя. Отчего-то в просторном зале очищения стало совсем прохладно. Неудивительно, ведь протекала глубокая ночь. За всеми этими ужасами я напрочь забыла о том, что могло происходить за стенами храма. Ощутимо тянуло сыростью с открытой деревянной террасы с плавно изгибающейся крышей, с карнизов которой свисали какие-то разрисованные священные свитки. Вился в воздухе, смешиваясь, тяжелый аромат пяти разных благовоний. Между колоннами, на своем надлежащем месте, расположилась небольшая статуя Будды на каменном пьедестале — в позе лотоса и с символическим положением рук для медитации. В колеблемом свете свечей посверкивал его драгоценный венец, разливался мягким сиянием нимб, окружающий лик Всевышнего, и горела рельефная точка бякуго меж бровей, призванная рассеивать мрак человеческого неведения. Именно в позе дзадзен под раскидистыми ветвями смоковницы Будда в свое время и достиг высшего просветления. Он сидел долго — без еды и воды, в полном молчании и в абсолютной гармонии с самим собой. Он поклялся не вставать с места до тех пор, пока это самое просветление на него не снизойдет. Он подвергался яростным нашествиям духов жадности, страха, гнева, похоти и гордыни. Они угрожали ему, соблазняли под видом прекрасных дев, предлагали всяческие земные блага и даже безграничную власть над миром… Неизвестно, сколько именно времени длилась эта великая борьба, да и представлять особо не хотелось. Но Будда выстоял и достиг просветления. Ему открылась истинная суть вещей и сокровенный смысл всего сущего. Он стал подобен дракону, входящему в воду, и тигру, входящему в горы. Будда говорил, что в этом мире мы неизбежно теряем все, что искренне любим. Потому что земная жизнь есть страдание, она несовершенна и слишком многие вещи причиняют нам боль. И в первую очередь — наши собственные эгоистичные желания. Смотря на милосердное и безмятежное лицо статуи Будды, я словно видела за ним тысячи и тысячи лиц, мыслей и молитв других людей, нашедших в этой вере свое спасение. Это была великая сила, которая бесконечно меня превосходила. Я видела это в других храмах, которые посещала прежде, видела в маленьком деревянном Будде на семейном алтаре в нашем домике, под тихие рассказы дедушки. И видела прямо сейчас, глядя на округлое лицо Всевышнего в этом зале очищения. Но я сидела на противоположной, темной стороне — докуда не дотягивался свет его нимба, даже самый слабый. Я не могла похвастаться такой великой силой воли, как Будда. Не смогла в свое время избежать разрушительной зависти, гордыни и застарелой обиды, которые и определили мою судьбу. Нет света для тех, кто познал истинную тьму, — напутствовал дедушка где-то в темных закромах моей памяти. Так, может, я оказалась в этом проклятом месте вовсе не просто так? Все мои запутанные пути и дороги вели именно сюда, здесь была моя конечная точка, так должно было случиться. Все-все было предначертано с самого начала. А для того, чтобы я окончательно поняла и поверила в реальное существование демонов, потребовалась страшная жертва несчастной госпожи. Все, что предсказала она тогда в купальне, сбылось с пугающей точностью. В ее смерти виновата я — наравне с этим демоном. Меж тем монстр использовал свой культ лишь для того, чтобы вдоволь развлекаться. Он извращал саму суть веры, извращал все, к чему прикасался. И я была точно такой же. Мы в чем-то были похожи — мы оба находились на противоположной стороне от света и Будды, да и от всех прочих будд и всех прочих богов. — Вот так, Рин-чан... Всего одно мгновение, и теперь она навеки с нами, но уже без прямого, шумного соучастия. Как я и говорил тебе раньше, мы остались без назойливых свидетелей... Доума легонько погладил себя по груди и уставился на меня, часто хлопая длинными ресницами. Как они только смотреть ему не мешали? А когда он лукаво улыбнулся, я с ужасом разглядела симпатичную ямочку на его щеке. Так странно... Подмечать обычные, милые черты человека на этом совершенно нечеловеческом лице. Это придавало еще больше жуткой безумности всему происходящему. — Вам мешали свидетели? — чуть подняв бровь, спросила я с тайным, холодным умыслом. — Как же вы тогда терпите остальных многочисленных последователей своей веры? Доума пододвинулся ближе ко мне; его светлая голова, покрытая на макушке черными пятнышками, в этот миг походила на какой-то перезрелый, битый фрукт. — В нетерпении нет абсолютно ничего постыдного, — легко хмыкнул Доума и положил бледные пальцы на подбородок, поочередно постукивая по коже. — Хочешь — бери, хочешь — не бери, вот только мой выбор всегда беспристрастный, не основанный на земной предвзятости. Я видел в ней наступающую старость, как угнездившуюся чесотку. Разве я мог позволить ей и дальше делаться безобразной? Лишиться всех прежних прелестей? Я спас ее в своем храме, где надежно спрятаны все потерявшиеся души. Здесь, со мной, им больше ничего не угрожает! Демон еще пару раз самодовольно погладил себя по груди, поудобнее усевшись в расслабленной позе лотоса, в точности повторяя позу каменного Будды позади себя. — Ты можешь прямо сейчас с ней увидеться, Рин-чан! Я покажу, — вдруг воодушевился Доума. Я внутренне оторопела, не совсем понимая, к чему именно он это сказал. — Знаешь, Рин, а ведь твоя наставница была очень хорошего мнения о тебе! Да-да, она вспоминает тебя с такой лаской и глубокой родительской любовью, что я прямо сейчас готов перенять все ее наставления! Доума притворно чуть не прослезился и будто сам искренне поразился своей неожиданной чувствительности. Затуманенный слезами взгляд придавал его лицу странное, обнаженное и беззащитное выражение, а тонкая верхняя губа по форме походила на изящно изогнутый лук. — Доума-сан, вы говорите правду? — вежливо спросила я, тихо продвигаясь к нему на коленях по циновке. — И про спасение, и про ее любовь? — Ва-а-а... Рин, конечно правду! Мне ведь нет абсолютно никакого резона лгать, а потом еще путаться в собственных хитросплетениях. Твоя наставница искренне раскаивается в своем грехе, но грех ее так сладок, он приятно распространяется по всему моему телу. Это очень волнительно, когда чужая тленная оболочка может оказывать столь сильное влияние. Но чтобы разглядеть нечто, лишенное формы, нужно обладать сверхтонкой восприимчивостью к истинному очарованию. — И вы ею в полной мере обладаете? — продолжала вкрадчиво подначивать я, сокращая расстояние между нами. — Да, — выдохнул Доума мне прямо в лицо. В узкой щели его улыбающихся губ белели зубы — ровные, острые, словно у хищного зверька. — Мое тело — это великий храм, и все девушки в нем — мои желанные гости, смотри... Он поддел длинными ногтями ворот своего кроваво-красного одеяния и плавно оттянул его вниз. Сначала вокруг ничего не происходило, только бешеный ток моей собственной крови оглушительно стучал в венах. А потом... Потом мертвенно-бледная, гладкая кожа на груди демона вдруг пошла рябью. Создавалось жуткое впечатление, словно что-то или кто-то живой копошился там, глубоко внутри, отчаянно прорываясь наружу. Я не могла отвести взгляд, словно прикованная к этому месту невидимыми цепями. Кожа под его ключицами набухала, с трудом принимая форму крупного яблока, а затем — очертания человеческого черепа. Однажды, лет в пять, я увидела на толстом стволе старого дерева подобие человеческого лица. На обветренной поверхности без коры виднелись две глубокие дырочки — наверное, когда-то постарались дятлы. Тени от них создавали явственные глазные впадины, а продольная складка посередине воспринималась как нос. Тонкая трещинка чуть ниже сошла за маленький, сжатый ротик. Лицо было слегка наклонено в одну сторону, будто деревянный младенец мирно спал в колыбели. Тогда я, глупая, подумала, что нашла истинное изображение кодама — духа леса. — Смотри, Рин, — тихо сказал Доума, хотя в этом напоминании не было ровным счетом никакой надобности. Вылупившееся прямо на бледном теле демона лицо госпожи Тацуки мелко вздрогнуло, уродливо искажаясь и растягиваясь, точно дешевая театральная маска. Прорезавшийся беззубый рот разъезжался до самых ушей в немом, жутком крике и снова судорожно смыкался, а один глазной провал поднялся значительно выше другого. Точнее, это были даже не глаза, а пустые глазные впадины в черепе с туго обтянутой кожей. Это зрелище больше всего напоминало грубую, выдубленную кожу, которую с силой натягивали на рукоять боевой катаны. — Душа ее наконец умирилась, и страх, владевший ею, исчез навсегда. Вот каким в моем представлении и должно быть истинное Прекрасное, — продолжал фанатично, восторженно лепетать Доума. Судя по всему, этот монстр имел склонность коллекционировать женщин и их чистые эмоции — точно так же, как другие чудаки собирают редких жуков или сушеных бабочек. И то абстрактное, глухое чувство злости, которое до этого росло во мне, наконец окончательно определилось со своим выбором. На этот краткий, неуловимый миг во мне вдруг возродилось нечто давным-давно утерянное. Трудно было четко определить, что именно, но я сразу как-то странно расслабилась, и во мне с новой силой вспыхнула яростная воля к жизни. Без этого нечто, внезапно возродившегося в моей груди, существовать дальше не было бы никакой возможности. Да и никакого смысла. Это нечто давало мощный, пружинный толчок для того, чтобы я сумела преодолеть свой страх и во что бы то ни стало выполнить данное когда-то сестре обещание. От переизбытка мыслей закружилась голова, но сомневаться сейчас было нельзя! Нельзя сомневаться, потому что у настоящего времени больше не осталось лишних попыток! Я должна это сделать! Нет, я просто обязана! Будь смелой, Рин. Стань той, кем ты никогда в своей жизни не была. Сейчас, именно сейчас, сейчас!.. Молниеносно выхватив спрятанные в широком рукаве острые ножницы, я одним резким, яростным движением вонзила острие прямо в обнаженную шею демона.