Глава 4

Некоторое застывшее время я не шевелилась, глядя строго перед собой. Наверное, в тот миг я окончательно потеряла осознанность и всякую способность двигаться. Тот, кто только что скрылся из виду в стенах храма, явился сюда не просто так! Я мигом отшатнулась от окна и наскоро осмотрела комнату, особенно пристально всматриваясь в темные углы. Ничего и никого. Не могло же мне все это померещиться! Тот высокий мужчина действительно явился со дна пруда, словно вызванный древним заклятием, и я подсознательно ожидала увидеть его прямо здесь, в этой комнате, как просочившегося сквозь стены призрака. Прижав холодные ладони к пылающим щекам, я мысленно произнесла детскую считалку, пока сердце хоть немного не успокоилось от буйства разыгравшегося воображения. Нет-нет, показаться не могло! Это все взаправду! Зрение меня никогда не подводило. Я переметнулась к чемодану и достала из его недр, пахнущих залежалыми вещами, косметику. Обычно перед сном основной моей обязанностью было втирание крема из тысячелистника в лицо и дряблую шею госпожи. Нужно было просто дождаться ее прихода и продолжить привычные дела как ни в чем не бывало. Нужно притвориться, будто я ничего не видела. Стиснув зубы, я заставила себя проглотить страх, как глотают, не пробуя на вкус, самое горькое лекарство. Он не проходил, комом застревая в горле, но я все же затолкала его поглубже внутрь. Я пригладила мокрые волосы и всмотрелась в маленькое зеркальце, которое всегда носила с собой. Мы использовали его, чтобы накладывать или подправлять грим, но сейчас оно показывало нечто несуразное: мое осунувшееся лицо, чутко прислушивающееся к любому постороннему звуку. Ощущение было престранным — в затененном стекле так и мерещились чьи-то мистические силуэты позади меня. Кто-то поднимался по лестнице, затем глухо заскрипели половицы коридора. Это он? Я перехватила лежащие на дне чемодана ножницы и незаметно подобралась к сёдзи, но так, чтобы мой силуэт не отсвечивал по ту сторону. А тот, кто сейчас стоял за перегородкой, тоже не торопился попадать внутрь. Ни единого вздоха не доносилось из-за плотно закрытых дверей. Так чего же он выжидал? Разрисованная камелиями ширма нерешительно поддалась напору извне и стала приоткрываться. Я подняла руку с ножницами повыше, как днем поднимала зонт для укрытия госпожи от солнца, и приготовилась защищаться. Я резко дернула сёдзи на себя, распахивая их полностью. Худощавая фигура с испуганным вскриком повалилась на пол. — Рин! Что ты делаешь? — раздался визгливый голос госпожи, кое-как усевшейся на колени. Я же в этот миг даже не знала, как сказать ей, что ее приход несказанно меня обрадовал. — Помоги мне! Подхватив ее за протянутые руки, я поставила ее на ноги и остро ощутила, как сильно она исхудала за время нашего странствия. Почувствовав мгновенный прилив вины, я обняла ее за талию и завела в комнатку. Затем вернулась за брошенным на пол фонариком и поставила его в центр для лучшего освещения. Вытканные журавли на расправленном кимоно зарябили в оранжевом свете, готовые вот-вот упорхнуть с насиженного места восвояси. — Что на тебя нашло сегодня? — уже более спокойным процессом спросила она, отдышавшись и тяжело опустившись на циновку, то и дело ойкая от боли в суставах. — Прошу прощения, мне показалось... Просто показалось, — пробормотала я себе под нос, пристраиваясь сзади, чтобы сделать ей на ночь расслабляющий массаж. — Этот день выдался слишком изнурительным, да и привычка быть всегда настороже уже намертво вросла в меня. Помните тот случай, когда?.. — Да-да, помню! — примирительно махнула рукой Тацука и прискорбно выпятила влажные губы в полумраке. — Нам тогда еще крупно свезло! — Потому что я точно так же спугнула воришку. Тацука вперила в меня внимательный взгляд исподлобья и тут же отвела глаза, словно нечаянно заглянула туда, куда не следовало. Колеблющийся отблеск огня скользнул по ее бледному лицу. — Да, ты сумела спугнуть его одним своим видом и ножницами в руке. Я и сейчас чуть было рассудка не лишилась. Но знаешь... Когда я поднималась сюда, то... Она не успела договорить — в неверных отсветах фонарика появилась лысина старого служителя, покорно опустившегося на пол перед порогом. Мелкие морщины на его лице разошлись в стороны, явив узкие щели глаз и раболепную улыбку извиняющегося человека. Его обритый и отполированный до блеска череп казался мне уродливой карикатурой, нелепо нанизанной на шею. — Не хотел вас беспокоить этим вечером, желая дать полноценно отдохнуть, но обстоятельства изменились в лучшую сторону! Наш пророк, наш милостивый основатель снизошел до нас! Радуйтесь, потому что сегодня вам явилась редкая возможность узреть чудо. Тацука мгновенно воодушевилась и распрямила плечи, точно сбрасывая с себя старость и усталость. Она буквально расцвела в преддверии этой встречи. — Вот это совпадение! Неужели мы встретим самого основателя? Слышала, Рин? Такое событие нельзя откладывать! Ох, но мы еще не выглядим подобающе! — Тацука смущенно прикрыла руками плечи и завертела головой в поисках своего гардероба. — Мы не настаиваем. Когда будете готовы, спуститесь вниз, в главный зал очищения. Вы не пропустите его. Мы ожидаем вас там, — последние слова старик произнес, уже постепенно растворяясь в темноте коридора. Этот служитель навевал стойкое ощущение преследования. И теперь, когда он исчез, мне все равно чудилось, что его глаза продолжают наблюдать за нами издали. Как и все остальное в этом храме. Все здесь пугало и отвращало одновременно. — Рин, помоги расчесать волосы и уложить, а потом соберись сама, — приказала Тацука, подтягивая к себе отброшенную ранее косметику. — Вам не кажется, что он что-то скрывает? — Скрывает? — шепотом переспросила она, оглядываясь через плечо, будто ожидая увидеть явный знак предостережения, но, разумеется, ничего не увидела. — С чего бы вдруг ему что-то от нас скрывать? Ты постоянно видишь везде только плохое, Рин. Давай так: сегодня мы увидим основателя, задобрим его своими рассказами, а завтра сразу отправимся в путь. Я обещаю, что ничего дурного не случится. Ты мне веришь? Верить-то я верила, правда, с огромным трудом, потому что никакое обещание никогда не выдерживало изменчивости человеческой натуры. Судьба, житейские невзгоды и непредвиденные случаи влияли на скромные человеческие обеты сильнее всего, и те ломались под грузом свалившихся преград. Разве она не знала о хрупкости собственных слов? — Постараюсь поверить, раз вы так убежденно говорите. Тацука привычно цокнула языком. Я уложила ее волосы на затылке, закрепила их заколкой, бережно пригладила торчащие прядки и, довольная результатом, помогла ей надеть легкое домашнее платье. Сама же, долго не раздумывая, облачилась в чистое кимоно с неприметным рисунком травинок и туго подвязала его поясом. Единственное нарядное кимоно с журавлями я оставила на более благоприятный случай — это была единственная ценная вещь, которая принадлежала мне по праву. Подарок матери своей непутевой второй дочери. Поэтому я берегла его, тщательно сдувая пылинки. Этот подарок напоминал мне о прошлой жизни, которой я лишилась по собственной глупости. С сожалением поглядев на спальный футон, свернутый в стенной нише, на котором мне явно еще не скоро удастся отлежаться и выспаться, я мужественно набралась сил. Россыпь взбудораженных мурашек вновь перекатилась волной по телу, затвердевшие соски заныли, напоминая, что кожа все еще оставалась излишне чувствительной после горячей купальни. А может, эта дрожь была вызвана чем-то совсем иным... — Рин, пойдем. Собранная Тацука ждала меня с осуждающим выражением на лице. Этот вид добродушного неодобрения был мне слишком знаком и иногда раздражал до скрежета зубов. Но делать было нечего, оставалось лишь подчиниться. Наверное, в последний раз. Нужно вытерпеть еще немного, а потом... Не имея ни малейшего желания, я последовала за госпожой на первый ярус, прихватив с собой сямисэн. Если бы у этих стен были глаза, они преследовали бы нас до самого конца. Мои шаги были совершенно бесшумными, точно я ступала не по скрипучим половицам, а погружалась в столетний мох. С каждым шагом я утрачивала душевное спокойствие, а может, и кусочек себя самой. Что не так с этим культом вечного рая? На этот трепещущий вопрос ответа не нашлось. От лишних размышлений меня избавил посторонний звук. Двери в зал очищения резко распахнулись, выпуская плотный поток сквозняка. Свечи на подставках опасно зарябили, едва не гаснут. Тонкая женская фигура, выскользнувшая из зала, направилась прямо навстречу нам. Я двигалась вслед за госпожой по открытой галерее. Тацука даже не остановилась и не обратила на незнакомку никакого внимания, что было совсем на нее не похоже. И тут меня прошиб озноб. Девушка, шедшая навстречу с видом полной внутренней решимости, была мной самой. Это была я! Узнавание потрясло меня до глубины души, в голове стало невыносимо гулко, но тело упрямо двигалось дальше, словно желая столкнуться с собственным отражением и слиться с ним воедино. В этом неживом свете все вокруг казалось неверным. Девушка приблизилась настолько, что я явственно почувствовала исходящий от нее тяжелый запах крови. Кровь от только что свершившегося преступления. Мой собственный двойник поглядел на меня презрительно, будто мимоходом оценивая мои способности, и, когда я явно не прошла эту безмолвную проверку, циничная улыбка едва коснулась ее губ. Вокруг нее витала особая, гнетущая аура жестокости — очень убедительная и в то же время… завораживающе красивая. Эта девушка выглядела способной абсолютно на все ради достижения своей цели. Она прошла мимо, чуть было не задев меня плечом. Она несла за собой смерть. Оглядываться ей вслед было чрезвычайно опасно. Грядущая ночь не оставляла нам шансов. Естественно, встреча с самой собой не прошла для меня бесследно. Я просто восприняла это как должное, как очередной знак, который Тацука так и не разглядела за своим плечом, сколько бы ни оглядывалась. Знаки сопутствовали нам всю дорогу, начиная от поезда и заканчивая этим залом очищения. Есть знамения, в которых невозможно ошибиться, и это было одним из самых особенных. Слишком запоминающимся. Интересно, будь здесь сейчас Орито, что бы он сказал? Наверное, снова напомнил бы про существование демонов. И вот сейчас я бы поверила ему безоговорочно. Старый служитель преданно поджидал нас в тени колонны. Раскосые глаза старика сузились и заблестели, точно у мангуста перед прыжком на кобру. Его взгляд устремился в пространство где-то поверх головы Тацуки, а на лице блуждала довольная, сытая улыбка. — Мой господин ждет вас. Проходите, познайте истину, скрытую от смертных, и наконец освободитесь от всех прочих земных уз. Тацука поклонилась и первой скрылась за деревянной ширмой. Я немного помедлила, но под пристальным, подталкивающим взглядом служителя все же вошла в просторный зал. И в тот же миг на меня обрушился шквал чужих голосов, подобный грохочущему водопаду. Переплетающиеся голоса замученных, мертвых девушек. Меня словно окатило ледяной водой умоляющих стонов, предупреждающих о смертельной опасности. Дверь за моей спиной захлопнулась с сухим звуком, будто кто-то резко вынул меч из ножен. Теперь мы были в ловушке, запертые и как на ладони. — Рин! — позвала Тацука, обескураженная моим застывшим, побледневшим лицом. Голоса все еще бешено звучали в моей голове, но становились тише, глуше, а вскоре и вовсе сошли на нет. Эти стены запечатлели слишком множество смертей. Я буквально впитала этот ужас через себя, чувствуя мгновенную опустошенность и разбитость. Чужие несчастные судьбы, нашедшие в этом зале очищения свой последний приют. — Рин... — повторил уже совсем новый голос, плавно смакуя мое имя на своем языке, будто пробуя его на вкус. Голоса мертвых пропали, и теперь я четко знала, как нужно поступить. Я приняла решение. Встряхнув остатки сомнений, я взглянула прямо на человека, восседающего в самом центре зала. Совсем не хотела, но упрямо посмотрела. Так смотрят на острый перец сквозь наворачивающиеся слезы — потому что мне нужно было лично удостовериться в увиденном и показать, что я сама не из робкого десятка. Показать свою стойкость. Однако все мое напускное намерение разбилось вдребезги, стоило мне встретиться глазами с этим молодым мужчиной. Монах, каннуши, пророк, а может быть, ками или само высшее божество — кем бы он ни был, это было не важно. Я не собиралась поклоняться ему и целовать подол его роскошной рясы, делать подношения и всеми способами стараться его задобрить. Он был живым человеком из плоти и крови, и почему ему отдавали столько почестей, оставалось загадкой. Изнеженный, бледнолицый молодой мужчина с красиво уложенными серебристыми волосами, восседающий на высокой диванной подушке, был именно тем, кто только что явился из разбитого льда замерзшего пруда. — Добро пожаловать в культ Вечного рая. Если рай и существует на этой земле, то именно здесь, в моей обители. Мое имя Доума, но вы можете обращаться ко мне так, как вам заблагорассудится! — он широко и с видимым наслаждением улыбнулся, раскидывая руки в стороны, будто вознамерился продемонстрировать всю обширность своих владений и безграничность гостеприимства. Его голос был до боли, до ужаса прекрасен. Казалось, он рассыпался хрустальным эхом, всколыхнув густые сумерки простороннего зала и ни капли не потеряв своего высокого, чистого звучания. Этот голос действительно мог свести с ума и сподвигнуть на любые жертвы, мимоходом внушив человеку абсолютно все что угодно. Я поверила ему — но лишь на один короткий миг. Чары быстро рассеялись, и морок Доумы отступил. Кем бы он ни был, меня не провести на падкую уловку красивого личика. — Мой господин! — с благоговейным придыханием воззвала Тацука, тут же падая на колени и почти ударяясь лбом в богато отделанные шелком циновки. В этом ее наивном подобострастии было что-то бесконечно комичное. — Мы вам так безмерно благодарны! Я и представить на своем веку не могла, что повстречаю живое воплощение бодхисаттвы... — Ну будет вам, будет! — беззаботно и как-то совсем по-детски махнул рукой Доума. Пальцы его рук были невероятно длинными и холеными, а каждый ноготь, аккуратно заостренный на кончике, был выкрашен в благородный сиреневый оттенок. Этот цвет в прежние времена приравнивался к императорской династии, а еще прочно ассоциировался с пышными цветками глицинии. — Мой дом — ваш дом отныне. Все, что принадлежит мне, мы разделим поровну. Я был рожден для того, чтобы дарить несчастным людям радость. Это мое истинное предназначение на этой вечной земле. Закончив говорить, он уставился на нас долгим, загадочным взглядом. Доума всматривался точно так же, как то древнее тотемное изваяние в разрушенной часовенке на самом краю моих горчайших воспоминаний. Именно этим жутким взглядом не совсем мертвого и не совсем живого существа. Казалось, он мог видеть мирские вещи и человеческую утробу насквозь, заглядывая прямо в потаенные уголки души. Под этим острым, всепроникающим взором я вдруг отчетливо осознала, насколько мое собственное тело убого и несовершенно, и какими уродливыми кажутся сейчас шрамы на моей спине. Чтобы не вызывать лишних подозрений, я послушно последовала примеру льстивой Тацуки и тоже опустилась на колени, внешне признавая Доуму как почитаемого каннуши наравне с божеством. Меня снова с головой накрыло липкое чувство безысходности. Стены зала будто медленно надвигались на меня, сжимая пространство. Во рту отчетливо ощущался привкус какой-то дряни, словно внутри меня прямо сейчас что-то стремительно разлагалось. Но идти на попятную было нельзя. — Мой верный адепт поведал мне, что вы отчаянно искали ночлег. Тяжко же вам обоим пришлось в дороге, наверное? Отныне не беспокойтесь ни о каких мирских проблемах. Сюда они никогда не проникнут, — с губ молодого основателя культа не сходила мягкая, милая улыбка, и я поймала себя на том, что не могу оторвать глаз от его рта. Его улыбка казалась прекраснее всего на свете, она притягивала к себе с каким-то мистическим притяжением. И это продолжалось ровно до тех пор, пока я наконец не разглядела неестественный цвет его радужных, лучистых глаз. Они сияли ярче любого драгоценного камня. Буйно бьющееся сердце вновь сжалось от дурного предчувствия. В который раз за этот день. Доума расслабленно сидел на огромной мягкой подушке, небрежно подперев ладонью подбородок. Было видно, что он способен просидеть так долгие часы, с видимым интересом выслушивая чужие банальные истории. — Все верно, — угодливо поддакнула Тацука, — мы явились из невероятной дали, и наш дальнейший путь столь же далек. Получить ночлег в вашей обители — это истинное благословение небес. — Как видите, сама судьба собрала нас здесь вместе. Не зря, совсем не зря, — Доума сделал весомую паузу, деликатно намекая взглядом на сямисэн в моих влажных руках. Я вцепилась в деревянное древко инструмента настолько сильно, что даже не замечала окончательно онемевших пальцев. Тацука глянула на меня искоса, безмолвно и яростно требуя от меня определенных действий. Я слишком хорошо знала ее манеру и эгоистичную требовательность, потому послушно положила инструмент перед собой и открыла было рот для приветствия. Но ни единого слова из меня так и не вылетело. Наверное, я все еще не отошла от слишком сильного впечатления. Доума мягко спросил, слышу ли я его. Я все прекрасно слышала, вот только ответить была не в состоянии. — Рин просто немного смущается, только и всего! Да, честно говоря, я и сама смущена, хотя подобных эмоций давно уже не испытывала! — Тацука мастерски сумела оправдать мое безмолвие, но радоваться этому или нет, я для себя еще не решила. Кустистые брови Доумы забавно поползли вверх, а глаза засверкали всеми цветами самоцветов. Губы выпятились, изображая наигранное, почти шутливое удивление. — Я слышал много разных признаний, но чтобы вызывать чье-то смущение?.. Это большая редкость даже для меня! — счастливый основатель весело поклонился нам обеим, звонко хлопнув в ладоши. Ложь. Чистая, ничем не прикрытая ложь. Наверняка он сотни и тысячи раз уже слышал от своих безумных последователей, что вызывал у них благоговейное смущение и очарование. Он сидел на этой подушке, как сытый, изнеженный кот, никогда и ни в чем не знавший нужды. Ухоженный, обласканный и одетый в лучшие ткани — в роскошное красное шелковое одеяние, как и подобало синтоистским каннуши. Ведь красный цвет испокон веков олицетворял собой абсолютную защиту от зла и увеличивал духовную силу божества. Матушка когда-то брала меня с собой в наш старенький деревенский храм, чтобы помочь местным служителям с уборкой. Для нашей семьи это было священной традицией — раз в год, накануне летнего солнцестояния. Я надевала самое старое платье, которое было совсем не жалко испачкать, и отправлялась на помощь. Там я усердно принималась за работу: подметала дворик, убирала сухую опавшую листву и просто чистила внутренние помещения. А самым завершающим, таинственным делом для меня всегда была покраска нагрудника каменной статуи кицунэ в яркий красный цвет. Это было мое любимое занятие. Тогда-то мне впервые и поведали, что красный — особенный, оберегающий цвет. Даже несмотря на то, что сам краситель из натуральной киновари до ужаса напоминал свежую кровь на моих руках. — Ваша спутница, Тацука-сан, такая тихоня! — внезапно заметил Доума, лениво поправляя сидящий на голове причудливый убор. В его тоне проскользнуло легкое, едва заметное оскорбление из-за моего вызывающего поведения. — Она всегда у меня тихоня, куда бы мы ни направились, не обижайтесь на нее, прошу. Зато она чудесная, просто невероятная мастерица в игре на инструменте! — тут же засуетилась Тацука, посылая мне отчаянные знаки и нервно подмигивая исподлобья. — Надо же! А я думал, что пахнуть так восхитительно и при этом уметь мастерски играть невозможно... — Доума зажмурился и с шумом втянул в себя воздух. С таким благоговением на лице, точно на него снизошла манна небесная. Если странное высказывание если как-то и отразилось на Тацуке, то она сделала вид, будто не услышала, небрежно пропустив мимо ушей. Это стало ее первой ошибкой. Тут молодой мужчина с сожалением выпустил воздух из груди. Его выдох был тяжелым и медленным, как со дна глубокого колодца. Затем последовал еще один вдох — столь же долгий, аж узкий нос затрепетал не хуже птичьих крыльев. Он вполне мог втянуть в себя весь воздух и все вещи, оставив после себя хаос беспорядка. Широкая грудь увеличивалась в размерах и снова принимала нормальное положение. Слушая это размеренное и многозначное дыхание, я ощутила себя в абсолютно чужом мире. — Мы пахнем хорошо, потому что приняли ванну не так давно, — это были мои первые слова ему. — Во как!.. — осклабился он. Мое напряженное тело сковала судорога. Мелкая дрожь никак не унималась. А все потому, что Доума остановил на мне взгляд дольше обычного. Я была перед ним голой, в чем мать родила, и никакая одежда не являлась для него преткновением. Как он мог так смотреть и заставлять испытывать стыд вкупе с темным удовольствием? Ну дьявол с ним, пускай пялиться сколько угодно! Тот глиняный истукан в часовенке тоже таращился. Он стал свидетелем свершившегося несправедливого насилия. И что потом с ним случилось? Сгорел в пламени со всеми потрохами и горками птичьего помета. — Молодое и здоровое тело всегда пахнет восхитительно. Особенно женское, — ответил он с пленительной мягкостью в голосе, изучая меня до основания утробы. — Вы много тел успели обнюхать? — без утайки спросила я, на что получила возмущенное покашливание Тацуки. — Рин!.. — Нет-нет, пусть говорит, — соизволил Доума, насмешливо глянув на меня. — Читать мысли я не умею, а вот поговорить на чистоту всегда согласен. Рин... Родители нарекли тебя холодной девушкой, не так ли? Твое имя созвучно с цветком лотоса, символом чистоты и просветления. Лотос сам по себе удивительный цветок. Смогла ли ты пробиться через мутную воду болота, чтобы распуститься и переродиться заново? Воздух, которым дышал Доума, оказался ядовитым. Я не могла вдохнуть. На лице Тацука явно происходила борьба; нахмуренные брови и сжатые губы то сдвигались, то расходились в стороны. Она никак не могла взять в толк, о чем говорил Доума. А я понимала. Он откровенно манипулировал и дергал за ниточки, иначе не назвать, ведь видел меня насквозь. Получить возможность переродиться в раю на священном цветке лотоса можно лишь при одном условии. Если душа не запятнала себя грязью земного мира и не совершила тяжкий грех. А я совершила. Доума совал свой нос куда не следовало, разнюхивал как собака и, почуяв больное место, вцепился зубами. Его лицо, в отличии от лица Тацуки, жило по собственной, никому неизвестной, задумке. Оно было скользкое, гладкое, подвижное, в нем так и чудилось жуткое искривление. Возможно, настоящие чувства никак не отражались на нем, а возможно никаких чувств и в помине не было, а все, что отражалось — фальшь. Я бы сказала, что сквозь его черты проступала обезьянья хитрость. — Это вы мне скажите, стала ли я достойной перерождения? — миролюбиво спросила я, придавая голосу приятные оттенки. Будто отдавая себя на его попечение. Пускай почувствует себя вершителем, кем он себя и мнил. Доума чуть прищурил свои невероятные радужные глаза. Неверный свет свечей скользнул по ним и раздробился на мелкие, мерцающие ледяные пятнышки. В его взгляде проснулся живой интерес, скорее даже некий хищный азарт. Он всем телом подался вперед, сокращая расстояние между нами. — Каждый достоин перерождения после всех совершенных им земных ошибок, особенно такая милая, хрупкая девушка. Для этого вы и проделали столь долгий путь, чтобы найти вечное убежище в нашем храме, в моем собственном теле... Чтобы попробовать невозможное, нужно и всего-то — смело отодвинуть привычные границы человеческих вероятностей. — И сколько же раз вы предоставляли подобное убежище для нуждающихся девушек в своем теле? — вкрадчиво поинтересовалась я. Доума чуть поправил волосы, затем взял одну прядь и медленно пропустил сквозь пальцы, театрально раздумывая над словами. Он умел пользоваться привилегиями своего волшебного очарования, дарованное природой. Так он и заманивал верующих, используя свою особенность. Мошенник, вот кем он был. Жадный до внимания и денег лживый мошенник. — Моя Рин иногда становится такой дерзкой! Простите ее, господин! — испуганно вмешалась Тацука. Доума лишь мечтательно улыбнулся, оставаясь сам себе на уме. Глаза его блеснули холодным стальным блеском, похожим на свет далеких звезд в глухую зимнюю ночь. Но сколько ни заглядывай в эти радужные омуты, те звезды внутри него давным-давно были погашены вечным мраком. Перед нами сидел вовсе не человек, а пустая, мертвая оболочка, из которой давным-давно вынули живую душу. Ледяная скорлупа, в которой не осталось ни капли человеческого тепла. В купальне Тацука сравнила меня с улиткой в скорлупе. Но моя скорлупа не шла в никакое сравнение с его, потому что была хрупкой и тонкой, как домик, в котором я пряталась от непогоды. Но его... его скорлупа была чем-то иным... Что-то нечестное таилось под его высокими скулами. Что-то скользкое пряталось в самоцветах его глаз. Там было что-то такое… — Может, вы простите ее, стоит ей только заиграть для вас? — продолжала допытываться Тацука, не прекращая отчаянно гримасничать и посылать мне тайные знаки. — Становится как-то слишком тесно, правда, Рин? Не кажется ли тебе, что нам здесь немного мешают? — плавно растягивая слова, почти пропел Доума. С этими словами он неуловимым движением вытащил из-за пояса своих светлых хакама массивные, ослепительно сверкнувшие веера. Золотые, покрытые изящным резным орнаментом. Такие вещи стоили целое состояние, если не больше. — Кто мешает? — в полном недоумении заозиралась по сторонам госпожа, глупо оглядывая пустые углы. — Тот, кто сам своего присутствия не понимает, — завуалированно и тихо ответил основатель культа. Глаза Тацуки в этот миг расширились, да так и застыли, словно мгновенно остекленевшие. Некоторое время вокруг ничего не происходило. Все так же неподвижно свисали ритуальные флажки на деревянных колоннах, все так же вился сизыми колечками тлеющий ладан в бронзовой курильнице. Лиловые бумажные фонарики с изящными изображениями цветков сливы, расставленные на полу по идеальному кругу, отбрасывали причудливые гуляющие тени на стены и потолок. На раздвижных ширмах позади Доумы тускло замерцали нарисованные лотосы всех цветов и размеров. Каждая деталь отделки огромного зала очищения буквально блестела первозданной чистотой, а штукатурка была идеально выровнена. А затем послышалось глухое, влажное бульканье. Доума легким движением веера стряхнул на пол крупные капли, подозрительно похожие на тот самый красный краситель, который добывают из киновари. Я перевела потрясенный взгляд на Тацуку, в глубине души уже предчувствуя нечто непоправимо ужасное и одновременно с этим боясь узнать горькую правду. Не хотела, но все же посмотрела. И прямо на моих углах реальность начала стремительно ускользать, рассыпаясь вопреки всякому здравому смыслу и человеческому восприятию. Лицо Тацука резко посерело, как-то осунулось, стало вытоптанным и совсем неадекватным. Глаза ошалело вращались в глазницах. Она безмолвно просила о помощи, открывала и закрывала рот. Просто ее тело больше не слушалось, двигаясь само по себе. Плечи, шея, лицо — вся она вдруг окаменела и только слабо подрагивала от напряжения. Но вот ее тело начало производить множество мелких беспорядочных движений. Она поднесла руки к горлу, из которого хлестала кровь, и попыталась соединить плоть. Из разрезанного горла раздался тонкий свист, словно откуда-то выпустили сильную струю пара. Горло раскрылось на моих глазах, и я увидела, как там пульсировало и двигалось что-то темно-красное, почти черное. Наверно, это обрубленные голосовые связки. Кровь медленно, но непрерывно вытекала из разорванного горла, щедро пачкая легкое платье. В этот миг госпожа стала до ужаса похожа на ту самую каменную статую кицунэ с ее неизменным красным нагрудником. Кровь была настолько темной и густой, что больше всего по цвету напоминала соус для свежего сашими. Я была как во сне — даже пальцем не могла пошевелить. У меня затекли шея и плечи, в висках звенело. Даже если бы Доума сейчас приставил к моей груди нож, я бы не шелохнулась. Время текло совершенно непонятным образом, и мне даже начало казаться, что я вижу, как оно проходило у меня перед глазами. Тацука продолжала бороться с неизбежным, от попытки что-то произнести из рта вылетали мелкие брызги. Она по-прежнему оставалась в сознании и все понимала, но не могла ничего изменить. В ее глазах стоял кромешный ужас. Было ли ей больно — неизвестно. Краем глаза я заметила, как Доума привстал с подушки во весь свой исполинский рост, сказал что-то беззаботное, даже веселое, и ткнул веером в лоб Тацука, запрокидывая ей голову. — Видишь, Рин? Ее плоть не такая сочная и питательная, как твоя плоть. Издав резкий звук, с которым обычно открывался насквозь проржавевший замок, рана разверзлась еще шире, уступая весу свисающей головы. Это уже даже нельзя было назвать раной — скорее, это было похоже на цветочную вазу, наполненную темно-красной жидкостью. Рана была огромная и живая. В ней белели кости, виднелись мелкие сосуды и двигалась какая-то белесая мякоть. Кровь, вместо того чтобы хлестать, медленно струилась, переливаясь через край. Карикатурно сидящее тело госпожи содрогалось от конвульсий, и я подумала, почему она не умирала, почему так долго наступал конец... Я сглотнула и отвернулась, не в состоянии смотреть, как умирала Тацука. На это потребовалось нечеловеческие усилия, но я превозмогла саму себя, свой страх, свою беспомощность и свою привязанность к Тацука. Это всего лишь тело, всего лишь кровь и всего лишь убийца. Все это я уже видела давным-давно. Разве не каждый день кто-то умирал, кто-то голодал, а кто-то истязал другого ради удовольствия? Сегодня как раз тот день, когда мы разбудили чудовище, и оно получало то, что хотело, такова суть этого чудовища. — Ну как, расстроилась, Рин? — участливо позаботился Доума, приседая рядом. Мне показалось странным, что Доума совсем не запачкался в крови. Его руки и пальцы были чистыми. Ни на одежде, ни на лице — нигде не было ни единой капли крови. По-видимому, он умел взрезать горло так, что кровь почти не текла. — Ты не плачешь, что удивительно... — он сказал это совершенно обыденным тоном, как если бы имелось в виду, что здесь он уже порядком повеселился и теперь не прочь повеселиться со мной. Я забыла, когда плакала в последний раз. Наверное, слишком много плакала в прошлом. И увидеть мои слезы больше никому не позволю. Уступать ему в борьбе тем более. Наше противостояние только начиналось. Эта ночь будет слишком длинной. Взглянув в его глаза, я ослепительно улыбнулась. Нужно принять правила игры, чтобы выжить.