Глава 7

Опустилась тишина — такая, будто клетку с крикливыми птицами внезапно накрыли плотной тканью. Кокушибо. Наверняка демон. Определенно — демон. Намека в этом имени было куда больше, чем я могла представить. Итак, мы ожидали еще одного гостя в ночи. Не нужно семи пядей во лбу, чтобы осознать: мое положение усугубилось до предела и будет усугубляться с каждым вдохом. Этот Кокушибо придет за мной. Но зачем? Зачем могущественному существу преодолевать расстояния ради какой-то девчонки? В этом не было смысла, не было выгоды и, что страшнее всего, не было спасения. Оставался только путь, который продолжался просто потому, что мне больше ничего не оставили. Я знала: против того, с чем мне предстоит встретиться, слова бесполезны. Я окончательно запуталась в хитросплетениях, в которые втянул меня Доума. Понять мотивы демона невозможно — все равно что пробовать сдвинуть с места гору Фудзи. Позволив себе прикрыть глаза, я принялась мысленно повторять единственную молитву норито — поверхностно и рвано, как помнила, как умела. Никто вокруг не понял бы, что я делаю, но я надеялась, что боги разберут мои слова. С самого детства я плохо понимала их значение, но сама упорядоченность священных слогов всегда проникала в самую душу, даря призрачную опору. Доума проследил взглядом за тем, как его ледяной двойник окончательно растворился в ночном воздухе. Затем он повернул голову к служителю, который все еще возился в смежной комнате при слабом освещении фитиля. — Ну же, верный мой, — голос Доумы прозвучал мягко, почти ласково. — Оставь нас. Сегодняшнее очищение затянулось, а нашей Рин ни к чему видеть твои старческие немощи. Ступай, помолись за упокой тех, кто уже обрел Рай. Сметливый монах забрал лампу и сдвинул перегородку, скрывая от моих глаз смутно рисуемые образы вещей на полках, которые сложно выразить словами и ставшие недоступными для воображения. Мои проблемы куда глубже, чем гадать над каким-то пустяком. — Да, повелитель, — лицо старика умаслилось в слабом свете, словно начав растекаться, как плавящийся воск. — Позвольте мне немного украсить ваше присутствие. Доума повел рукой, давая божественное и одновременно безразличное разрешение. Склонив голову и изогнув спину, точно сушеная креветка, монах приблизился к демону. Он поправил его белоснежные локоны, разгладил невидимые складки кимоно и бережно смахнул осевшие пылинки. Казалось, что Доума сейчас заблагоухает, как распустившийся цветок. Затем служка прополз к внешним перегородкам и раздвинул сёдзи. Тени от ветвей смоковницы, проникая внутрь зала, затейливым узором ложились на татами. Сквозь прорези в листве проглядывали летние звезды, движущиеся по своим извечным путям. Они казались такими же чужими и далекими, как и мои мысли. — Хватит, убирайся к себе, — махнул золотым веером Доума и снова устроился на подушке, направив на меня свои шаловливые, влажные глаза. Служка пал в поклоне, пробороздив лбом пол, будто плугом, и зашаркал прочь, не разгибая спины. В темноте я услышала, как он потер одну ладонь об другую, скрипучий неприятный звук, а затем двери закрылись. — Кокушибо-доно не любит лишних свидетелей, — раскрыл немного правды Доума. — Он... очень строг к порядку. В отличие от меня, он видит мир как свод правил, где каждая линия должна быть идеальной. Он замолчал, прислушиваясь к чему-то, доступному лишь его слуху, а потом устроился напротив, подперев подбородок ладонью. Его радужные глаза светились. Взгляд, от которого нечем защититься. Я съежилась, чувствуя себя выставленным на обозрение лакомством. Обитая в совершенно разных мирах, мы думали с ним одинаково. Я не доживу и до рассвета. Доума думал так же. — А пока он в пути... — Демон хитро прищурился. — Твоя молитва. Я чувствую, как она вибрирует на твоих губах, хоть ты и не произносишь ни звука. Норито, верно? Как забавно! Молиться истинным богам в моем храме... Это все равно что пытаться согреться, рисуя огонь на снегу. Но продолжай, птичка Рин. Мне нравится этот ритм. Он задает темп твоему сямисэну. Я не ответила. Мои пальцы сами собой легли на струны, сжимая их до боли. — Ну же, Рин-тян, развлеки меня. Тишина в этом храме иногда бывает слишком... громкой. Даже для меня. Излучая требовательное любопытство, Доума приготовился к зрелищу. Его глаза не мигали, впитывая каждое мое движение. Мои губы пересохли, а язык прилип к нёбу. Испытывая гремучую смесь страха и смирения, я тронула покорные струны. Первый созданный звук был тусклым и плоским. — Позволь музыке раскрыться перед нами, — завороженно мурлыкал Доума, подаваясь чуть вперед. — Дай мне насладиться твоим искусством. Я решительно закатила рукав до локтя, обнажая бледную кожу. В этом жесте была последняя опора. Я начала методично перебирать струны, подбирая темп и задавая интонацию, что билась внутри вместе с молитвой норито и несправедливостью этого мира. Сначала мелодия была рваной, колючей. Она повторяла ритм моего прерывистого дыхания. Но постепенно пальцы обрели уверенность. Звук становился гуще, он начал заполнять пространство между колоннами, вытесняя запах благовоний и крови. Время тянулось, как тонкая струя сои — терпкая, вязкая. Доума больше не двигался, он замер, превратившись в совершенное изваяние. Казалось, он даже перестал дышать. Если бы мог вообще дышать. И в этой неподвижности я осознала: он не просто ждет. Он предвкушает. — Как необычно... — выдохнул демон, и его пальцы манерно задвигались в такт. В этой жестикуляции ощущалась невинное подражание. — В твоей музыке совсем нет покорности, птичка Рин. Я чуть было не скривила лицо пострашнее грозы небес, но сдержалась и продолжила занятие, в безнадежности которого не сомневалась. Ловким движением пальцев — словно откручивая голову пойманной птице, а может, и самой себе, раз Доума так настойчиво называл меня птичкой, — я настроилась на более мирный лад и сменила темп. Теперь чувственная грация мелодики придавала залу очищения мягкую таинственность крадущейся кошки. Гибкие струны источали осязаемый ритм, к которому можно прикоснуться. Я видела, как музыка оплетала колонны, как она касалась инея на татами, как она... игриво касалась самого демона. Издаваемый тонкий звук сямисэна касался краешка души и занимал определенное место в этом царстве демона, походившем на кладбище, наполненное безобразными трупами. — О-о-о! — Доума зажмурился от удовольствия, и его веер раскрылся в подобии цветка лотоса. — Какое коварство! Рин-тян, ты играешь не молитву, ты играешь соблазн! Ты хочешь, чтобы я полюбил тебя? Я не ответила. Мои пальцы продолжали перебирать струны, задавая этот опасный, пограничный ритм вне времени и пространства. Доума смаковал каждое мгновение, впитывая мелодию и пытаясь заполнить ею свою пустоту. Мне казалось, будто демон просто присутствовал где-то рядом — бездумно и бездеятельно, как один из большинства предметов в комнате. В какой-то момент Доума опустил глаза и посмотрел на мою руку. Я поняла, что именно предстало перед его взором. Возможно, из-за приглушенного света кожа казалась нежного цвета слоновой кости и светилась, точно жемчужина. Ни одна часть моего тела не представлялась мне до этого такой беззащитной, как эта рука, обнаженная до локтя и открытая его взору. Выражение на лице Доумы отсутствовало напрочь — так, словно его черты забыли дорисовать на чистом холсте. Я на самом кончике языка уловила изменчивость его настроения, застывшее в воздухе. Холодный или не холодный, живой или бездушный, но демон был здесь. Нечто просачивалось сквозь его кустистые брови, приоткрытую щель губ и немигающие глаза, цепко следящие за каждым движением моих пальцев. Внутри него сидела невероятно жуткая сила, не созданная для любви, музыки и этого мира. — Рин-тян, а хотела бы ты стать демоном? Я по-настоящему растерялась и забыла как правильно играть на инструменте. Сямисэн издал жалобный звук. — Не думала... никогда, — выдавила я и поразилась своему голосу. Мой ответ вышел неоднозначным: он не давал прямого согласия, но и не отвергал предложение. Стать демоном? Быть наравне с Доумой и поглощать людей? Такое даже представлять омерзительно. В моей тернистой жизни хватало приключений и непоправимых ошибок, но добровольно стать демоном, опуститься на дно первобытной тьмы, берущей начало из царства Ёми, я не могла. В глубине мрака я окончательно потеряла бы себя. Стала бы чем-то иным. Возможно, хуже Доумы. Никто из нас не двигался. Все оставалось неподвижным, пока Доума не нарушил эту хрупкую идиллию. Отчетливое журчание шелка его кимоно заставило меня испуганно сжаться. В который раз. — Если вы превратите меня в демона, то не смогу больше играть на сямисэне. Я не отрицала и не соглашалась, а лишь тянула время, чтобы придумать хоть что-то, способное улучшить мое положение. — О-о-о, Рин-тян! — он вдруг весело рассмеялся, и этот звук, чистый и звонкий, как капель, прозвучал в застывшем зале кощунственно. — Какая ты проницательная! Ты права, абсолютно права. Демоны живут столетиями, но их пальцы слишком грубые для таких живых струн. Это была бы большая потеря для моего личного Рая. Он придвинулся еще ближе. Стали заметны крапинки в кандзи, выжженных на радужках. — Если тебя заберет Кокушибо-доно, ты оставишь мне на память свой инструмент? Или прядь своих волос? Они тебе не понадобятся больше. — Я... Хорошо, — с натяжкой выдавила я, стараясь подавить прилив ужаса и злости. Доума наслаждался моим неуверенным ответом. В его переливающихся самоцветами глазах роились плодовитые мысли. Демон обладал настолько совершенными чертами, что я почувствовала себя на его фоне ничтожной горошиной. Он по-хозяйски вторгался в меня: провел пальцами по щеке и заправил прядь волос за ухо. В этих движениях сквозило собственничество, присущее заботливому мужчине. Прикрыв глаза, Доума с трепетом втянул воздух, вдыхая аромат моей уязвимости. — Такая сладкая... Я очарован тобой, Рин-тян, — сказав это, он забрал сямисэн и отложил в сторону. Я замерла истуканом, пока он исследовал взглядом и прикосновениями мою шею и плечи. Его руки вероломно, словно юркие угри, спускались к груди, заставляя меня трепыхаться пойманной птицей в силках. — Я уже все видел, — шепнул он возле самого уха, поправляя ворот моего кимоно. Его дыхание прокатилось острием меча по моим натянутым нервам. Я опустила руки, которыми в первый миг хотела прикрыться или защититься, и теперь безвольно ожидала продолжения. Предчувствие неизбежного пронизывало тело искрами; сердце горело, готовое разорваться от бешеного стука. Мы находились лицом к лицу. Он был так близко, что я могла чувствовать слащавый аромат лотосов — от этого рождалось отвратительное, удушающее чувство интимности. Я порывалась сказать хоть слово, но Доума остановил меня, коснувшись моих губ пальцем и тем самым стирая последние следы моей храбрости. — Обворожительно, Рин-тян. Впервые в жизни я испытываю влечение к чему-то столь бренному. Это куда интереснее моих изысканий о духовной сущности. Молочно-белая кожа с матовым отливом окрасилась румянцем. Демон то ли смутился, то ли разволновался пуще прежнего. С драматичным придыханием он заглянул мне в глаза, прежде чем рвануть ворот моего кимоно. Ткань надрывно треснула и разошлась, сползая с плеч. Слишком легко. Я возмущенно вскрикнула, пытаясь вырваться из объятий Доумы. Обездвиженная, с прижатыми к телу руками, я попыталась отпрянуть, но тщетно — демон не собирался отпускать. — Правду говорят: как сладок плод, который нельзя съесть! — прошептал он. Огонь свечей мазнул по его лицу неровной кляксой. — Отпусти... Отстань! — выплеснула я накопившуюся ярость. — Рин-тян, Рин-тян... Твой боевой задор лишь сильнее разжигает мое желание. Кокушибо-доно ведь не расстроится, если я заберу малую часть своего вознаграждения прямо сейчас? Мне стало дурно, в желудке заворочалось что-то скользкое. Призрак того самого насилия, которое свершилось над сестрой и свершается до сих пор, встал передо мной нерушимым образом. Спустя годы меня постигла та же участь. Вот она — карма. Все, что мне оставалось — это покориться судьбе, перестать бороться и отдаться демону. Неужели это тот самый вселенский цикл о котором твердил Доума? Неужели демон был прав? Смогу ли теперь смыть грехи, предлагая себя в качестве прощения? Ответь мне, сестра! Все в комнате — от складной ширмы до безмолвного Будды на пьедестале, миролюбиво наблюдающего за зверством, — подернулось маревом, проступая сквозь сумрак белесыми контурами. Все вдруг стало призрачно серым и ненадежным, ненадежным показалось мне и собственное существование. Реальным оставались только фиолетовая вершина гор и лежащий рядом сямисэн. Коготь демона задумчиво прочертил дорожку от шеи до дрожащей груди, а затем надавил и опрокинул меня на спину. Не в силах оторваться, я смотрела, как он распускал пояс и развязывал тесемки. С резким шорохом соскользнула, распахиваясь, шелковая ткань. Края нательного кимоно раздвинулись, обнажая вершинки сосков. — Совсем чуть-чуть, капельку. Твоей красоты от этого не убавится, Рин-тян! Твой цветок уже созрел, налился спелой тяжестью, которая подарена мне самими небесами, — его алчные глаза ощупывали мое обнаженное тело вслед за руками. — Я лишь попробую... как пробуют, например, спелые персики. Ты любишь персики, Рин-тян? Все барышни любят персики. Его слова доносились до меня словно из-под толщи воды. Сквозь разноцветные пятна перед глазами я видела прыгучие белые локоны и лицо, залитое румянцем и горящее вожделением. Лихорадочно дыша, он неторопливо проводил расстояние от моей груди, прослеживая ложбинку между торчащих сосков, до пупка смутным абрисом звериной лапы. Многопалые руки развращенного монстра касались, гладили и теребили меня, сжимали в тиски талию и округлости бедер. Мое тело превратилось в холодный слепок. Просто тень меня самой. — Ты оказалась еще прелестней и свежее на вид, чем я предсказывал... — с видом творца, созерцающего свое творение, бормотал Доума, склоняясь к моему животу и жадно втягивая запах кожи. И то, что он вдыхал, ему радостно отзывалось изнутри. — Неужели ваши пророческие силы оказались не такими уж точными? — спросила я дерзко. Это было все, на что способна. — Пророчество — тонкая материя, Рин-тян, — демон вскинул брови и глаза, образуя складку на лбу, не забывая покрывать поцелуями каждый свободный кусочек моей плоти. Там, где прошелся его шершавый язык, кожа покрывалась мурашками. Мои ладони уперлись в его плечи, но в зале раздавались лишь отголоски неравной битвы. Шуршание одежды и мои жалкие потуги не принесли никаких изменений. Этого и следовало ожидать от столкновения человека и демона, где один подавлял и преобладал над другим. Я теряла самообладание, а с каждым вздохом — и сознание. Огромные плечи и рассыпанные волосы Доумы накрыли меня водопадом, вдавливая в пол, словно желая похоронить под собой. Я чувствовала себя муравьем. Крошечным, раздавленным муравьем на поверхности дорогих циновок. — Пророчество — ненадежная вещь, — Доума придал голосу наставительный тон. — Да будь провидение хоть самим первостепенным откровением, на него могут повлиять независимые высшие силы. Вот ты, Рин-тян, была ли готова утром, когда проснулась и улыбнулась солнцу, к тому, что окажешься здесь, подле меня? Такое пророчество нигде не услышишь, но это уже случилось. Прими это. — Значит, все ложь? — прохрипела я, подливая масла в огонь. Я продолжала трепыхаться на полу в разорванном кимоно, словно выброшенная на берег рыба, пытаясь выкарабкаться из-под гнета демона. — Ну конечно, Рин-тян! Умная девочка. На самом деле ничего этого нет. Это просто выдумка, которую я плету верным прихожанам — а на поверку, недалеким простолюдинам. Ада и рая не существует, как нет и жизни после смерти. Все канет в небытие. И я, как истинный ценитель прекрасного, спасаю всех заблудших, дарю им вечный покой! Наму Амида Буцу... Да пребудет со мной благословение Будды Беспредельного Света! — излился бурным потоком Доума, меняя интонации с заговорщицких на торжественные. Щеки его покрылись мертвенной желтизной, глаза сердобольно увлажнились под длинными ресницами, а застывшее лицо превратилось в маску подобострастия. Доума недолго пребывал в этом подобии нирваны, а придя в себя, сорвал с меня остатки одежды. — И не позволяй себе, Рин-тян, заранее предсказывать обреченность нашего будущего. Давай жить сегодняшним днем. Мои глаза округлились, тело пробила судорога ужаса. Не в силах прекратить это издевательство, я впала в тупое оцепенение. Демон напоследок облизал мой пупок, оставив внутри пригоршню слюны, и сунул свой нос в островок волос между бедер. Он блаженно прикрыл глаза, поглощая запах; крылья его носа хищно затрепетали. Так вот, чего он жаждал. Кровь, которая выходила из меня каждый новый месяц. То, что я привыкла считать бременем своей женской природы, для него стало изысканным подношением. Меня замутило, горький комок подкатил к горлу. Омерзительно, как же это омерзительно! — Не стану отрицать... сама мысль о всей этой мягкости кажется мне невероятно возбуждающей, — бормотал Доума где-то вдали, раздвигая мои ноги и устраиваясь поудобней. — Веет ароматом лепестков. Рин-тян в самом расцвете молодости... Нежная атласная кожа без единого изъяна.... Ва-а... чистейшая белизна! Струящаяся кровь придает ей нежно-розовый оттенок, какой можно встретить лишь у лепестков сакуры... Рин-тян! Доума звал меня, но я лишь бессмысленно смотрела в темный потолок, сжимая кулаки так сильно, что перестала чувствовать что-либо вообще. Надежды разбивались вдребезги. Силы иссякали. Я словно погружалась на дно океана, распадаясь на частицы. — Цветок сакуры... Да, прекрасная сакура цветет так недолго, будто знает, что вечное — скучно. Рин-тян, твоя красота скоротечна и точное воспроизведение ее вновь невозможно, она исчезнает, едва успев возникнуть. Истинный символ тленной земной жизни, истинное ее детище. Вот поэтому сегодня она особенно ценна. Голос Доумы, богатый интонациями, раскрашивал происходящее ярче любой палитры. — Цветок не соревнуется с другими. Он просто цветет. Для того, чтобы быть сорванным... Невероятная, удивительная красота скроенная специально по моему заказу. Я пропускаю красоту через себя, чтобы она оставила во мне след. С этими словами демон склонился ниже и коснулся языком моей самой сокровенной сердцевины, пробуждая оглушительные, дурные ощущения. Слизывая капли крови, вытекавшие из меня, он тщательно очищал плоть. Вламывался в меня проклятием. Это конец. Я так хочу домой... Ночь пахла воском и ладаном. Чуть слышно доносилось позвякивание забытого под стрехой колокольчика фурин. Только этот слабый, печальный звон да одинокий голос примостившегося под верандой сверчка нарушали ночное безмолвие. И звуки жадного лакания крови... Смогла бы я, закрыв глаза, переместиться в другое место — туда, где было хорошо и безопасно? Демон плотно прижался к моему телу, смакуя кровь; его язык двигался между складок, кружил, скользил вверх и вниз, собирая всю влагу и превращая этот процесс в непрекращающийся поток запретной ласки. Присосавшись, как моллюск, он нашел вход в мою сущность и вытягивал все до последней капли. С моих губ сорвался слабый писк, когда его язык проникал чуть глубже дозволенного, вызывая приступ начинающейся истерики. Там, где находились его пальцы, я чувствовала столько всего. Чувствовала, насколько огромна его рука, насколько остры его ногти, скользящие на грани боли по изгибам моего тела. Насколько горяч и шершав его язык. Я чувствовала, насколько сильно — невыносимо сильно — я сейчас раскрыта и доступна. Рыдания сдавливали горло, слезы застилали глаза. Я цеплялась за его плечи, комкала одежду, разрываясь между стыдом и отчаянием. Как бы я ни пыталась убежать от реальности, демон вытаскивал на поверхность, продолжая истязать мое тело. Неужели это испытание, предназначенное судьбой, чтобы исправить прошлые ошибки? Искупление, обретенное в страданиях. Доума внезапно прекратил пытку и поднял голову. Его глаза пламенели желанием, губы и подбородок были измазаны кровью. Он окинул меня взглядом — униженную, лежащую в ворохе одежды, с раскинутыми руками и разметавшимися волосами. У меня не осталось сил даже на то, чтобы прикрыть грудь с застывшими от возбуждения сосками. Абсолютное бесстыдство. Что он сделал со мной... Грязный выродок!.. — Слышишь? — прошептал он. Я не слышала ничего, кроме оглушительного стука собственного сердца. Доума выпрямился и сел, одной рукой лениво собирая кровь с уголка губ, а второй вальяжно поглаживая мое бедро. — К нам пожаловал гость... Но... Не успел он договорить, как двери распахнулись и половину свечей разом задуло сквозняком. Повеяло резким, необратимым запахом перемен. Доума расплылся в невиданной доселе улыбке, обнажая почерневшие зубы, и обратился к новому гостю. — О... Какая приятнейшая встреча, Аказа-доно!