Глава 8

Я несколько раз моргнула, прогоняя полуобморочное наваждение. Раздетая и униженная, я чувствовала себя использованной игрушкой в руках избалованного демона. Ко мне возвращались прежняя язвительность и безрассудство. Взгляд обрел ясность, а тело напружинилось. В таком состоянии даже госпожа Тацука — ныне покойная госпожа Тацука — не решалась говорить со мной об осторожности. Печаль, злость и ужас разгорелись во мне, требуя выхода; душа требовала облегчения от жгучего стыда. Это было странное состояние — не то одержимость, не то крайнее нервное истощение, у которого тоже был свой предел. Я не придумала ничего лучше, чем плюнуть в самодовольную рожу Доумы, вложив в плевок всю горечь. Плевок пришелся демону прямо в глаз, расплывшись мутным пятном на его смазливом лице. Доума склонил голову набок. Тени на его коже причудливо передвинулись, словно под ней что-то зашевелилось. На краткий миг он замер, ошеломленный — но лишь на миг. Я поймала его взгляд: недоуменный и болезненно горящий. Он медленно стер влагу пальцем, изучил ее с искренним удивлением и слизнул, пробуя на вкус. — Проклятый демон! — шикнула я, елозя руками по полу в поисках того, что способно стереть глумливое выражение с лица Доумы. Я могла всаживать ножницы в его тело бесчисленное количество раз, даже понимая, что это бесполезно, а затем станцевать на его костях. Неужели несколько минут страданий породили во мне такую злобу? — Тссс... Рин-тян, не могла бы ты не мешать, пока демоны будут говорить? Придав лицу куда более поучительное выражение и приложив палец к губам, он смотрел на меня как на нашкодившего ребенка. В его взгляде не было ярости — лишь мягкое, почти отеческое укорение. Больше нельзя было игнорировать то обстоятельство, что теперь в комнате нас стало трое: я, Доума и неизвестный гость, который мог вершить мою судьбу. Я хотела, чтобы все это закончилось наконец — или не начиналось вовсе. — Аказа-доно, все же я не ожидал тебя сегодня увидеть. Но я рад встрече, очень рад! Проходи, присоединяйся... — пропел Доума. — Не нужно пресмыкаться. Я пришел только за девушкой, — отрезал гость грубым, четким голосом. Эти слова произвели на меня впечатление: в них не было фальши, которой был пропитан Доума. В полутьме на губах Доумы появилась улыбка, похожая на тонкое лезвие. Его нисколько не задело пренебрежительное замечание — по крайней мере, он не подал виду. Я не могла больше оставаться обнаженной у ног демона и попыталась сменить позу, но под нависшим надо мной грузом особо не разгуляешься. Ноги и руки мелко дрожали; суставы словно разболтались, отказываясь слушаться. Кое-как прикрыв грудь и сомкнув бедра, я невольно вывернула голову, чтобы увидеть Аказу. — Вот как... — задумчиво протянул Доума. — В последний раз мы виделись на собрании молодых лун... Дай-ка вспомнить, когда это было? Двери, которые ранее наглухо закрыл служка, теперь были распахнуты настежь. Из коридора рвался сквозняк. Сотни зажженных свечей и тлеющих благовоний оживляли зал мерцающим светом. За многие годы дым вычернил балки; на выцветших фресках едва проступали красно-коричневые изображения будд в окружении дворцов и гор. Прибывший гость замер перед стеной, напоминая многорукую бронзовую статую в отблесках пламени. А может, мне это только привиделось. Свет напольного фонаря выхватил фигуру Аказы из тени. Он сделал шаг, и я смогла его как следует разглядеть. Аказа являл собой сочетание контрастов, не виданных мною прежде. Еще один демон. Еще одна причина для страха. По-своему меня поразил Доума, по-своему — Аказа, а я замерла между ними, словно разменная монета, оказавшаяся не в то время и не в том месте. Аказа стоял, чуть наклонив голову в презрительном жесте. Даже на расстоянии я чувствовала, как напряжено его тело, хотя внешне он казался непринужденным. Всем своим видом он являл образец сильного юноши, пусть и весьма необычного: высокий лоб, смелый размах бровей, но сейчас нахмуренных, сжатые в полоску губы и вздернутый нос. В отблесках фитиля его глаза вспыхнули янтарем — живыми, горящими изнутри. Это лицо, хранившее отпечаток уверенности и дерзости, портили — или дополняли — синие полосы. Словно рисунок тушью на рисовой бумаге — тонкий, полупрозрачный и безупречно ровный в каждой линии, — синие узоры змеились по его тренированным рукам, бугристым плечам и крепкой шее, уходя под простую одежду. Синие клейма обвивали тело лозами — предзнаменование чудовищной силы и тайны. Вся его стать — собранная и сосредоточенная — дышала дикой природой и первобытностью. Он весь горел чистой необузданностью, и я поняла: Аказа не играет в игры. Он — оружие, созданное для того, чтобы выполнять приказы и убивать. — Кокушибо-доно далеко от этих мест, поэтому я пришел, чтобы отвести девушку к нему. Он занят поисками Убуяшики и голубой лилии. Они обсуждали вещи иного порядка, лежащие за гранью моего разумения. Единственное, что я осознала: Аказа явился, чтобы забрать меня. Посреди пугающей неопределенности я тщетно пыталась уцепиться за эту простую истину. Мое сердце уподобилось семечку травы, плавающему в бурном круговороте. — В отличие от тебя, он занят делом по приказу нашего Господина, — добавил Аказа. В его голосе отчетливо прозвучал намек. Янтарные глаза Аказы горели вызовом. Легким персиковым ореолом проступали его волосы из тени, точно набухшая акварельная краска в капле воды. Я рассматривала его с таким исступленным любопытством, что он не мог более меня игнорировать. Он поймал мой отчаянный взгляд, мазнув в ответ безразличием. Плевать, что он видел или что мог подумать, глядя на мое обнаженное тело. Главное, чтобы он смог вытащить меня из личного ада Доумы — пусть даже для того, чтобы забрать в другой. — Ох, как жаль, что я не сведущ в поисках! Мог бы принести нашему Господину столько же пользы, сколько и вы. Мне очень стыдно, но ничего не попишешь... — излился елейно-стыдливой болтовней Доума, театрально плеснув руками. Искренности в нем было не больше, чем в дохлой рыбе. — Будь я хоть немного полезен в поисках лилий... Или как ты, Аказа, убивший Столпа Пламени... Честно говоря, даже половую тряпку вряд ли удалось бы убедить, что Доума способен быть кому-то полезен. — О!.. Может, именно из-за твоей полезности Господин и разрешил тебе не есть женщин? — В этих глазах с огромной яркой радужной оболочкой совсем не было стыда — только извращенная насмешка над здравым смыслом. — Мною движут гораздо более высокие принципы — личной преданности, например, — процедил Аказа, сжимая и разжимая руку. Собранный и готовый для любого исхода событий. — Славно, славно, дорогой Аказа! У тебя дел по горло, не то, что у меня — мизерная возня. Все, на что я способен — спасать несчастных девушек, грезивших о счастье загробной жизни. А ведь мы с тобой похожи в каком-то роде... Наверное, ради этой цели наш великий господин и подарил мне вечную жизнь? Иначе как назовешь мое предназначение в этом мире. Меня накрыла подавляющая аура, пригвоздив к полу куда сильнее, чем руки Доумы. Воздух зарябил, словно кто-то натянул тетиву лука; в ушах зазвенело от воображаемого свиста стрелы. Самоконтроль Аказы дал трещину: под его кожей ярость скрежетала, как металл о камень. — Все, чего ты стоишь — это клопиная возня, — уже открыто огрызнулся Аказа. Избегая смотреть мне в глаза, он сделал несколько шагов по залу. Его тело было воплощением силы: мускулы, крепкие и точные, перекатывались под кожей, а синие ритуальные линии татуировок витиевато мерцали в полумраке. Красные буддийские бусины четок на его лодыжках глухо постукивали, вторя звукам бамбуковой рощи. — Да, да... Я говорю это лишь для того, чтобы ты не воспринимал мое возвышение в иерархии так остро... И все же жаль, что я не столь преуспел в уничтожении Столпов, — продолжал Доума нарочито размеренным тоном, не замечая ничего вокруг, кроме собственного самолюбия. — А ведь мог бы, мог! Однажды на рассвете я смертельно ранил юную девушку Столпа. Ах!.. Как жаль, что не хватило времени — солнце уже грозило разрушить меня, и пришлось заканчивать. Она была так красива... Конечно, Рин-тян, я нисколько не умаляю твоей привлекательности, но все же тот дивный запах бабочки... он до сих пор будоражит мои воспоминания. Закончив речь, Доума по-людоедски улыбнулся, обнажая волчьи зубы под овечьей маской. Только существо, лишенное всяких моральных принципов, могло вспоминать о чужой агонии с таким искренним восторгом. Я больше не могла терпеть этот фарс! Тело ломило от мерзких прикосновений Доумы, а глухая решительность требовала хоть каких-то действий. Мои руки, прикрывавшие наготу, выглядели миниатюрно и слабо — они были не способны противостоять демону. Да что я могла против двух монстров? Моя попытка отползти не увенчалась спасением, а еще больше загнала в ловушку. — Птичка Рин, неужели ты готова выпорхнуть так скоро из нашего уютного гнездышка? — Серебристая россыпь волос демона подпрыгнула вместе с головой, когда его стеклянные глаза уставились на меня. Пустое порождение, химера. Только боги знали, как же тяжело давался мне спокойный вид, когда внутри все обрывалось. Это все равно что пытаться спрятать гору за веером. — Я только что понял! Ты и та девушка похожи: обе мягкие, но отчаянные и с боевым нравом. Как только я нашел ее, сразу и потерял. Здесь я нахожу знаковое сходство. Скоро потеряю и тебя. — Кокушибо-доно отправил меня сюда, чтобы забрать ее, иначе она не выдержит и минуты в твоем присутствии, — грубо вмешался Аказа. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, но его взгляд сверкал неприкрытой ненавистью. — Ты осмелишься пойти против правил вышестоящих? — Конечно, нет! Как тебе взбрело в голову, что я могу сомневаться в приказе Кокушибо-доно? — ответил Доума и слегка сморщил нос, как будто обижаясь. — Ведь это именно я нашел Рин-тян и отправил весточку. Это был мой долг. — Смехотворно слышать о долге от тебя! Аказа подался вперед, сокращая между нами расстояние в несколько шагов. В полумраке его фигура казалась статуей — массивной, несокрушимой. Но в напряжении плеч, в том, как пальцы до хруста сжались и снова расслабились, я угадала нетерпение и ярость. — Я далек от понимания самурайской чести и боевого искусства. Ты мог бы посвятить в детали, Аказа-доно? Поделиться опытом и секретами, ведь так поступают товарищи. Правда, Рин-тян? Кусая губы до крови, я с ненавистью смотрела на Доуму. Прищурив глаза, словно я была криво повешенным на его стене свитком, демон заправил выбившуюся прядь волос за ухо, а затем лизнул палец и смахнул им ресничку с моей щеки. Он делал это теми же пальцами, которыми безраздумно потрошил других, просто сейчас нежно. И совершал свои изуверства с той же легкостью, с какой смеялся счастливый ребенок. — А я смог бы поделиться с тобой тайнами женского тела. Ты многое потеряешь, Аказа, если не попробуешь эту плоть... Доставить женщине удовольствие, чтобы она плакала и просила вечного рая... — распинался в обещаниях Доума. Рука Доумы легла на мой живот и надавила, сминая плоть; второй он достал из складок кимоно сложенный веер и провел гладкой кромкой по внутренней стороне бедра, раздвигая мои ноги. Когда он приблизился к влажным складкам, то склонил голову и принюхался с одурманенным выражением лица. Прикосновение холодного золота заставило меня сжаться, пытаясь исчезнуть, раствориться в воздухе. Горькое унижение перемешалось с ничтожным чувством собственной слабости. Доума нащупывал внутри меня нечто, известное ему одному — тяжелое, гладкое основание веера давило на плоть с неумолимостью могильной плиты. Предельно болезненно, предельно чувствительно. Я снова улетала прочь от действительности. Память возвращала в далекое детство, где я пела песенку пойманному утром мотыльку. Я поймала его в росистой траве, положила в банку и любовалась им день и ночь напролет; рассматривала бархатистые узоры на его крылышках, представляя их хрупкость и красоту, боясь прикоснуться. Прекрасное создание было заперто в банке, пока не погибло, но по-прежнему оставалось таким же прекрасным. Смерть этого маленького насекомого очень тронула меня, но там, где есть время, ничего нельзя вернуть назад. Поэтому я завернула его в лоскут и похоронила под основанием нашего дома. Теперь, когда я вдруг вспомнила про мотылька, мысли вихрем понеслись в голове. Поразительно, но мы с мотыльком представляли собой одно целое. Когда-то я лишила насекомое свободы, и у него не было никакой возможности противостоять силе, превосходящей его собственную. Теперь все повторилось: я сама оказалась тем самым мотыльком, неспособным противостоять чудовищной силе демона. Качаясь на летнем ветерке, колокольчик фурин по-прежнему звенел, исключая любую другую возможность. Ничего не изменилось. Услышали ли меня боги — не знаю. Мне не оставалось ничего, кроме как ждать конца всего. Я чувствовала только тяжесть золотого веера, влажно перекатывающегося по складкам кожи, выуживающего капли крови и остатки моего достоинства. Демон елозил веером туда-сюда по влажной плоти, намереваясь протолкнуть головку внутрь моего естества. Очутившись на краю бездны, я погрузилась в себя настолько, что забыла обо всем на свете и крепко держалась руками за отчаяние. Ведь оно было единственным реальным. — Будто створки раковины сомкнулись... Рин-тян, твоей красоты хватит на нас двоих, не закрывайся... Вот так... Еще немного... Волнующе! Только женщина может быть такой нежной, податливой... Податливой до... — восторженно лепетал Доума между моих ног. Оглушительный удар сотряс зал. С потолочных балок посыпались куски пыли, плавно опускаясь с высоты снежными хлопьями. Посередине колонны зияла дыра. По поверхности, черной от многовековой копоти свечей, побежали паутинки трещин. Пол под ногами Аказы треснул, усеянный сухими щепками. Флажки на колоннах, цветочный орнамент на изваяниях, курительницы и огромные вазы из позолоченной бронзы замутнились слоем пыли. Стали похожи на выцветшую картину или на полустертый временем узор. Только Будда на пьедестале сохранял невозмутимость, смотря на нас слепыми глазами. Аказа стоял с вытянутой рукой, проломив толстую колонну одним ударом. Его кулак превратился в кровавое месиво, но стоило моргнуть, как рана моментально затянулось, не оставив и следа. Прежде я не сталкивалась ни с чем подобным, застыв в оцепенении: наполовину охваченная страхом, наполовину — удивительным спокойствием. Все происходящее казалось дурным сном, в котором демоны с древних ксилогравюр ожили и творили хаос, потому что смысл их существования сводился к одному — жить и уничтожать, что для них было одним и тем же. В воздухе пахло грозой и старой пылью, а щепки разбитой колонны все еще продолжали осыпаться на татами. — Довольно этой грязи, — голос Аказы резанул подобно хлысту. — Блевать охота! Это позор. Для тебя, для нас, для Господина. В непреклонном ритме движений Аказа сделал резкий шаг, и я увидела, как его кулак сжался с такой силой, что костяшки побелели, а сухожилия на предплечье натянулись, словно стальные струны. Он не смотрел на меня — он впился взглядом в руку Доумы, сжимающую золотой веер, явно готовясь в любой момент оторвать ее вместе с плечом. — Убери от нее свои лапы. Прямо сейчас. Нам некогда ждать, пока ты закончишь свои кривляния. Иначе я снесу тебе голову и сам доставлю ее Кокушибо-доно, объяснив это тем, что ты недостоин Высшей Луны. Выбирай. Лицо Доумы на мгновение превратилось в ледяную глыбу, лишенную всяких эмоций, впрочем, это могло быть и плодом моего воображения. Он вновь облачился в беззаботность, которая сидела на нем как часть дорогого наряда. Демон поднял руки в дружелюбном жесте, сдаваясь Аказе. — Вижу, тебя не переубедить, Аказа-доно. Ну, коли так, я не смею вас более задерживать, — голосом теплым, как сакэ, в которое подмешали яд, Доума освободил меня из своего плена и отполз на безопасное расстояние, вальяжно устроившись в позе лотоса. Я завозилась и с трудом оделась, просовывая руки в рукава изорванного кимоно с рисунком травинок. Запахнувшись и кое-как затянув пояс, я замерла, рассматривая свои дрожащие ладони, пытаясь убедиться, что это именно мои руки — здесь и сейчас, а не руки какой-то незнакомки. Несмотря на то что я была одета, я не понимала, почему по-прежнему ощущала себя обнаженной внутри. Подняв голову, я посмотрела прямо на Аказу, стоящего надо мной. В его желтых прищуренных глазах мелькало трудноуловимое выражение. Что это было: раздражение, жалость или брезгливость? — Мы уходим, — тем не менее голос Аказы смягчился, а взгляд стал задумчивым и менее презрительным. — Кокушибо-доно не ошибся с выбором, когда решил направить именно тебя, Аказа, — вкрадчиво произнес Доума, деланно улыбнувшись и наблюдая за нами с особым азартом. Вся эта суматоха для него — всего лишь повод развеять скуку. — Настоящая сыновняя почтительность и приверженность своему делу! А вдруг он решил напомнить тебе о Битве Крови? В последний раз он поучал тебя основам иерархии в Крепости Бесконечности, помнишь? Прикрыв нижнюю часть лица золотым веером, Доума позволил двусмысленным словам разойтись, как кругам на воде. Немые тайны плавали в воздухе вместе с невидимыми частичками пыли, рождая новые догадки и предположения, недоступные моему разумению. Аказа замер, его кулаки едва заметно дрогнули, но не от страха — от едва сдерживаемой жажды убийства. — Твой язык всегда был твоим главным врагом, Доума, — голос Аказы прозвучал пугающе тихо. — Наслаждайся своим раем, пока можешь. Как только девчонка окажется в руках Кокушибо-доно и мой долг будет исполнен... я вернусь. Аказа медленно наклонил голову, и я увидела, как на его лице, изукрашенное синими татуировками, вздулась вена. — Я брошу тебе вызов. И на этот раз я не просто снесу тебе челюсть — я буду вырывать из тебя кусок за куском, пока от твоего ничтожного существования не останется даже мокрого пятна на этом полу. Доума на мгновение замер. Его брови удивленно взлетели вверх, а затем он издал короткий, восторженный смешок, от которого у меня по спине пробежали мурашки. — Ох, как самоотверженно! С тобой надо держать ухо востро... Предлагаешь сразиться сразу после того, как закончишь поручение? Какая честь! Боюсь, я буду считать минуты до твоего возвращения, Аказа-доно... Если, конечно, Кокушибо-доно оставит от тебя хоть что-то после твоих слов. — Даже обезьяна падает с дерева. Твое бахвальство когда-нибудь прекратится, — напоследок бросил Аказа и резко дернул меня на себя, поднимая на ноги. В одной этой грубости было больше правды, чем во всем Доуме. Голова резко закружилась, все поплыло перед глазами. Ноги грозились подкоситься, а тело не слушалось, заваливаясь назад. Я предполагала, что Аказа сделан из плоти и крови. Отнюдь. Он казался вырубленным из камня: твердого, монолитного. Живой демон чуть ли не взвалил меня на плечо, когда ставил на ноги. — Постой, постой! — опомнился Доума, уперев руки в татами и наклоняясь всем телом. — Передай Кокушибо-доно: если он решит убить Рин, то пусть оставит мне голову! Я хочу добавить ее в свою коллекцию. Зловещие слова звучали так легко и непринужденно, будто речь шла о сущих пустяках, и совсем не вязались со страшным смыслом сказанного. Матовые, безупречной формы веки, как ширмы, надежно скрывали его абсолютную пустоту. Порождение злой воли. Как же мне ненавистны его слащавая подлость и вранье! Все его вранье оттуда, из пустоты. Хотелось еще раз плюнуть в него, но во рту пересохло до хруста песка. — Идем, — отрезал Аказа и поволок меня за собой, оставляя Доуму в тишине разрушенного храма под безучастным взглядом Будды. — Подожди! Мне надо забрать... — запоздало воспротивилась я, рыская глазами по полу в поисках инструмента. Я не могла представить, что уйду без него. — Что еще? — недовольно буркнул Аказа, но хватку ослабил. Вот он, лежал посреди груды мусора и мелких щепок. Мой сямисэн. Но прежде чем я успела к нему прикоснуться, Доума опередил меня, выхватив инструмент из-под руки. — Птичка Рин, мы вроде договорились, что сямисэн ты оставишь мне как напоминание о нашей приятной встрече. Вряд ли Кокушибо-доно будет поэтично предаваться музыке, не такой он демон. Кокушибо убьет меня, это неизбежно. Доума не сказал этого вслух, это прозвучало в безмолвии невысказанности. Пускай он так думал, но даже демон не мог знать будущего! — Нет, он мой! — свирепо воскликнула я, вырывая древко из рук демона. Кошачья кожа, туго натянутая на барабан, жалобно застонала по швам. Гриф был готов вот-вот треснуть пополам. — Играть на нем должна только я! Понятно? Доума порядком оробел от моего напора. Я вспыхнула от ярости; его беззаботность вывела меня из себя. Даже сидя на полу, он был одного со мной роста. Как мне отобрать у него сямисэн? Конечно, по сравнению с тем, что я испытала, потеря сямисэна казалась пустяковой проблемой. Но это был вопрос принципа, и я не могла поступиться. — Ну хватит! — не выдержал Аказа и больно дернул меня за руку. С одной стороны поджидал нетерпеливый Аказа, с другой — игрался Доума. Мы вцепились в инструмент втроем, ожидая, пока один уступит другому, но никто не хотел отдавать то, что ему не принадлежало. Мы представляли собой комичную театральную постановку без зрителей. Наверное, если бы мне сказали о таком пару дней назад, я бы ни за что не поверила. Демон Доума, заманивший меня в ловушку; демон Аказа, у которого на меня свои планы; и еще один демон — Кокушибо, скрытый в тени закулисья, но ожидающий своего появления на сцене. И я, маленькая ничтожная девушка из рыбацкой деревни, странным стечением обстоятельств оказалась втянутой в эти интриги. Что бы подумал мой дедушка, если бы мог увидеть меня здесь, в храме на отшибе горы, в изорванном платье и в окружении демонов, способных поглощать и разрушать все живое и мертвое? А я понимала и все равно упрямо продолжала тянуть сямисэн на себя, как последнюю соломинку надежды. — Меня вдохновляет твое рвение к искусству, Рин-тян. Поистине, мастерство достигается тренировкой, а красота — это и есть мастерство, — распинался Доума. Древко сямисэна треснуло и драматично развалилось под оханье Доумы. — Нет ничего более бренного и преходящего, чем рукотворный источник прекрасных чувств, — беззаботно пожав плечами и хлопнув себя по коленям, возвестил Доума с притворной печалью. Мне показалось, что его плоские слова — это выжженная земля, а сама я — капля дождя. — Рин-тян, я не прощу себя, если потеряю тебя навсегда. Если есть хоть шанс увидеть тебя снова... Я непременно должен им воспользоваться. Поэтому, взамен сломанному инструменту, я хочу подарить кое-что, — горячечно шептал Доума, легонько касаясь веером моей шеи. Раздался сухой звук, будто треснула ветка, и на моей шее появился кусок льда. Он сложил веер быстрым движением, и щелчок каждой складки показался мне стуком трепещущего сердца. Удовлетворенно кивнул, самодовольный Доума спрятал веер в карман, подмигнув напоследок. Не понимая происходящего, я потянулась к шее и нащупала нечто холодное, гладкое и очень прочное. Демоническое ожерелье, расцветшее вокруг горла, словно редкий цветок, охватывало наподобие собачьего ошейника. Попытка сорвать оковы не увенчалась успехом. Наоборот, ожерелье, леденя кожу мокрым следом, сжалось крепче. — Нет-нет, Рин-тян, не вздумай его снимать, это погубит тебя преждевременно, а мне бы этого не хотелось. Это мой подарок и обещание, что ты вернешься ко мне. Чистое доказательство моей любви, а не ее отсутствия. В душе оборвались все ниточки надежды на спасение. Ночной воздух, проникая через открытые перегородки, слегка щекотал кожу. Мне почудилось, что далекие звезды, колючие и тяжелые, рассыпались по моей спине. Я готовая была поклясться, что чувствовала, как закипала кровь в жилах. Даже сейчас Доума не мог оставить меня в покое. Мои растопыренные пальцы рванулись к лицу демона, намереваясь изодрать его в клочья, стереть эту глумливую уродливую улыбку. Прежде чем ногти приблизились к зрачкам Доумы, Аказа рванул меня к себе. Наверное, я истерично кричала, когда он волочил меня через весь зал к выходу. — Скоро увидимся, Рин-тян! — махал на прощанье Доума, нацепив печальное выражение лица. Он остался сидеть посреди обломков, как истинный основатель культа. Демон, которому не спалось в ночи. Нет ни единого света, что делало его тьму по-настоящему честной. Опомнилась я на открытой галерее, когда перед глазами замаячила лысая голова служки, в сгорбленном учтивом поклоне. Он поднял на нас слезящиеся глаза овцы и понурые обвислые уши, и улыбнулся скорбной, смиренной улыбкой. Возникло ощущение, что мы застигли его врасплох в темном углу, где он старательно прятался от нас. Почему-то, в этот самый момент, я вспомнила особенный запах — смесь трав и масла, используемый для полировки мебели. — Спасибо, что посетили Культ Вечного Рая... — Прочь, отребье — рыкнул Аказа в сторону щуплого монаха. Во мне что-то надломилось. Хмельно закружилась голова – до того ясно виднелась картина будущего. Я вывернулась из захвата Аказы и всадила острие ножниц в глазницу монаха. В этот раз не промахнувшись.