Глава 9

Лопнувший глаз издал негромкий хлопок. Белое острие ножниц вошло до самого основания и осталось торчать из черепа. Из раздавленного глаза потекло нечто, чего я никогда прежде не видела: густая желтоватая слизь, перемешанная с красными точками. Следом хлынула густая кровь, пачкая его лицо, шею и светлые одеяния. Монах застыл, ничего не соображая; он лишь обескураженно открывал и закрывал рот, пытаясь издать хоть звук. Через пару ударов сердца, оглушительно стучавшего в моей груди, служка Доумы издал негромкий скулеж, застрявший где-то в гортани. Кожа его разом одряхлела, будто из нее выпустили весь воздух, и посинела, приобретая землистый оттенок. Даже его гладко выбритая макушка потускнела. Сделав пару неуверенных шагов, он накренился назад, схватился руками за голову и грузно завалился на колени. В этом действии не было ни капли драматизма — только нелепая предсмертная агония. Старик корчился в конвульсиях, пытаясь нащупать и вытащить ножницы, но испачканные в крови пальцы соскальзывали. Он тонко пищал от боли, когда металл скрежетал о кость. Я замерла, наблюдая за его потугами. Моя сжатая рука мелко дрожала, но внутри разливалось странное, сладостное чувство отмщения. Аказа медленно перевел взгляд с меня на служку. В его глазах вспыхнуло не просто раздражение, а глубокое, искреннее омерзение. — Жалок... — выплюнул он. — Нет ничего позорнее, чем получить увечье от обычной девчонки. Аказа сделал молниеносный выпад. Его нога с хрустом опустилась на голову раненого, впечатывая ее в татами. Ритмично звякнули красные четки на его лодыжках. Череп лопнул, как перезревшая хурма, выворачивая содержимое наизнанку. Стоны мгновенно прекратились. Кровь и ошметки плоти разлетелись в стороны, запятнав татуировки Аказы. — Если ты настолько слаб, что позволил лишить тебя глаза, значит, недостоин жить, — холодно произнес Аказа, вытягивая ногу из размозженного черепа. Раздалось тошнотворное чавканье. Месиво из плоти и костей, некогда бывшее лицом, замерло. Порванная вощеная бумага на перегородке слегка трепетала от сквозняка, отчего складывалось впечатление, что служка еще дышал и согласно кивал. В перекошенном рту виднелись обломки зубов — в этой жуткой гримасе чудилась улыбка. По подбородку стекали сгустки крови и кусочки мозга. Аказа повернулся ко мне. В его взгляде промелькнула опасная искра — смесь удивления и ярости. — А ты... — он приблизился вплотную, грозно нависая сверху. — Не думай, что это была победа. Ты лишь доказала, что этот мусор не стоил и крупицы моего времени. Но если ты еще раз посмеешь пустить в ход что-либо, я сломаю тебе каждую кость, прежде чем мы доберемся до Кокушибо. Он достаточно самонадеян, раз считал, что я буду добровольно ждать расправы. Моя грудь тяжело поднималась и опускалась, словно я восходила по бесчисленным ступеням, неся в руках тяжелую поклажу. Сдув несколько прядей, упавших на лицо, я спустилась с невзрачного павильона и прошагала во внутренний двор. Не сказав ни слова, Аказа позади меня фыркнул и спустился следом. Я плелась по лужам, бредя как в тумане и кое-как передвигая отяжелевшими ногами. Я забыла, как ходить, и училась заново. Таби мгновенно намокли, но было уже все равно. Мокрые носки — это самое малое, о чем стоило беспокоиться. Оказавшись вне досягаемости Доумы и тошнотворных испарений тысячи благовоний, я постепенно привыкала к свежему воздуху. Пошатываясь из стороны в сторону и едва не споткнувшись на скользком камне, я опустилась рядом с прудом и заглянула в темную воду. Поверхность, щедро заросшая кувшинками и лотосами, слегка рябила и переливалась черным золотом в тусклом свечении... Питаясь живой реальностью, светлые пятна звезд подрагивали, сжимаясь и вытягиваясь на зеркальной глади. Красота, до которой нельзя дотронуться, потому что она неосязаемая. И я сейчас была готова подпортить эту красоту. Сильно подташнивало, едкая горечь подступала со дна желудка к самому горлу. В подобном случае стоило принять пепел бамбука, если бы он имелся. Свесившись через бортик пруда и почти утыкаясь носом в воду, я открыла рот и беззвучно закричала. Слабость, страх, гнев, опустошающие душу, я выплеснула наружу, позволив чувствам взять верх над разумом. Госпожа Тацука мертва, теперь я осталась одна, как и хотела. Но не такой ценой... Несчастье, которое со мной произошло, не было намеренным — оно было случайным. Как и любая другая случайность, оно просто произошло и продолжало происходить. Ничего не поделать, это уже случилось. Я зло уставилась на статую Будды над водой, застывшего в своей невозмутимости и безучастного к моим напрасным молитвам. Он видел мою нужду, но отказывался ее принимать. Все напрасно. Больше нельзя было испытывать терпение демона позади меня, а потому я наспех помыла руки, смывая грязь и кровь — точнее, убеждала себя, что смывала. По крайней мере, прохладная вода приводила в чувство. Заправив непослушные волосы за уши, я плеснула пару раз водой в лицо. Надеюсь, он не заметил слез. Взглянув на Аказу, я с трепетом поняла, что он неотрывно наблюдал за мной. Всем своим видом он являл полное равнодушие, но в его глазах я увидела свое отражение — маленькое, жалкое, обреченное. Я почувствовала себя еще более одинокой, чем когда-либо. Должно быть, так ощущал себя слепой человек, бесповоротно потерянный в лесу и уже одной ногой находящийся в царстве мертвых. Я выбралась из одного плена, чтобы попасть в другой, и пока что это было единственным, что я осознавала. Некоторое время мы смотрели друг на друга: демон — угрюмо, я — с нарастающим смятением. Он видел, что со мной происходит, в каком плачевном состоянии я нахожусь, и все же дал возможность побыть наедине с мыслями. Неужели ему не чуждо ничто человеческое? Его жест по-настоящему удивил меня, и на мгновение я решила, что, возможно, он не такой уж и опасный. Может быть, нужно время, чтобы понять его? Но тут же отругала себя за столь наивные мысли. — Поторапливайся, мы и так задержались из-за этого шута, — недовольно сказал Аказа, но почему-то сам не торопился уходить. Я не знала, как к нему правильно обращаться и будет ли вообще обращение правильным. Все же он был демоном — но демоном, который вырвал меня из лап Доумы. Где-то внутри я ощущала робкую благодарность, если только подобное чувство могло существовать между нами. — Можно попросить? — я впервые обратилась к нему напрямую. До этого между нами всегда встревал Доума. — Что еще? — недовольство Аказы росло с пугающей скоростью. Воздух с шумом вырывался из его чуть вздернутого носа. Синие полосы на лице и мускулистом теле загадочно змеились. — Мне нужно кое-что сделать. Отвернись, — раздосадованная собственной робостью, я повторила громче и решительнее. — Пожалуйста. Пожалуйста... Как будто демонам известно, что такое просьба, нужда или порядочность. Я прикусила щеку изнутри, сдерживая себя от дальнейших глупых слов. Однако просьба — это не удар меча. Каков бы ни был ответ. Глаза демона сузились под тяжестью неверия и подозрения. А затем произошло неожиданное: с кислым выражением лица Аказа отвернулся, выражая сдержанное согласие. Его босые ступни, испачканные в грязи, угрожающе хлюпнули в луже. Не провоцируя его натянутое терпение, я поправила кошимаки, получше затянув тесемки на талии — точнее, то, что осталось от них и от моего достоинства. Запахнула кимоно и отряхнулась. Будто от проблем и прикосновений Доумы можно было вот так легко отряхнуться! Нужно было набраться храбрости, переплавить печаль в стальную отвагу для новых испытаний, но силы иссякли и испарялись, точно пух с одуванчика. Я была истощена и на пределе; уверенность в том, что я смогу хоть что-то изменить, таяла, не успев созреть. Прежде чем я успела окончательно сдаться, Аказа снова хамовито цокнул и присел на корточки. — Больше ждать не буду. Залезай на спину, и резвее! — сквозь зубы велел Аказа, чуть повернув голову в мою сторону. Его брови сомкнулись в недовольной гримасе, глаза зло прищурились. Макушка демона алела персиковым оттенком в темноте, а взлохмаченные волосы делали его похожим на непоседливого ребенка. Почему я вдруг стала подмечать такие мелочи? Наверное, так происходит, когда сознание вот-вот ускользнет за грань. Я сжала ткань кимоно, отупело глядя на широкую спину того, кто весьма бесцеремонно предлагал мне вскарабкаться на него. Уму непостижимо! Как он себе это представлял? Залезть на него, словно на коня? Спорить бесполезно, сопротивляться тем паче. Да я и не сопротивлялась. Сопротивлялись лишь гордость и упрямство. Сопротивлялись несправедливости, разврату Доумы и усталости. Но без сомнения — Аказа растопчет любое сопротивление. Все равно что сражаться с ветром. Я так была поглощена собственными переживаниями, что не замечала, что происходило вокруг. Сейчас вдруг придала этому значение. Многоголосое стрекотание насекомых наполнило чашу ночи до краев. Колыхались ветви смоковницы, шуршали листья на ветру, рассеивая следы реальности. Уныло стояла звонница неподалеку, заросшая белым оперением мисканта. Все так же неизменно улыбался Будда в позе дзадзен в окружении лотосов. У всего живого суть одна. — Долго еще будешь топтаться? Побыв в этой мирной иллюзии еще немного, я подалась вперед, ступая отяжелевшими от влаги носками таби по росистой траве. Я осторожно положила руки на его голые плечи, поразившись нашему различию. Мои пальцы коснулись его кожи, и я вздрогнула — плоть была твердой и горячей, жутко бледной, с голубоватым отливом. Это напоминало о холоде ночей снежной страны и в то же время производило впечатление тепла. Моя розовая рука и его кожа выглядели как две полные противоположности. Стоило мне обхватить его шею, как Аказа рывком поднялся, едва не вытряхнув из меня остатки духа. Он подхватил меня под коленями, заставляя покрепче обнять его торс ногами. Ткань кимоно плотно облепила тело. Теперь я висела на нем, словно обезьянка на дереве. Чувствуя потусторонний жар его тела слишком близко, я ощутила неожиданный прилив стеснительности. Мое лицо, пылавшее рядом с его шеей, казалось, само источало жар. Сердце спотыкалось в груди, словно пьяница. Мой судорожный вздох, таивший тысячи маленьких вздохов, коснулся завитков волос на его шее. Аказа медлил, давая мне возможность привыкнуть к новому положению, но это не могло быть всерьез и не могло продлиться долго. — Держись крепче, если не хочешь оставить свои мозги на камнях, — бросил он через плечо, скосив на меня глаз с четко выведенным кандзи по центру зрачка. Его голос рядом с моим лицом — точно лезвие катаны, проскользнувшее по коже. Язвительное предостережение заставило меня прижаться к нему еще сильней, вытягиваясь в струну. Это не желание — это необходимость, убеждала я себя. Я зареклась отыскать возможность сбежать прежде, чем Аказа доставит меня к Кокушибо. Идея побега проросла во мне, как зернышко риса в талой воде. Она казалась до боли желанной. Как только представится удобный случай — сбегу. Как только Аказа ослабит контроль — сбегу. Я вообще не должна находиться здесь, но почему-то оказалась втянута в эту кутерьму по воле незримых путей. Аказа вырвал меня из мыслей, когда земля ушла из-под наших ног. Мир вокруг внезапно превратился в смазанное пятно. Храм, лужи и Будда исчезли; нежная акварель летней ночи сменилась безумным калейдоскопом теней — серыми и черными полосами, исполненными одним движением кисти на холсте. Пение цикад смолкло, ветер завыл в ушах, ударил в лицо и разметал мои волосы знаменем по воздуху. Аказа рвался вперед со скоростью выпущенной боевой стрелы. Его прыжки были чудовищными по своей силе. Каждый раз, когда его босые ступни касались земли или древесного ствола, раздавался глухой, короткий удар — словно бил молот по наковальне. Аказа не бежал по тропам; он летел сквозь лес, превращая вековые сосны в удобные ступени. С каждым толчком меня едва не скидывало с его спины, и я цеплялась за его плечи, забыв о всяком стыде. Я зажмурилась и уткнулась носом в шею Аказы, ощущая, как напрягаются и перекатываются жгуты его мышц. Невообразимая мощь. То, как я прижималась к нему, словно он — безопасное место, было обманчивым изначально, но выбора не оставалось. Никогда прежде я не была так близка к другому человеческому существу, несмотря на то, что мы не проронили и пары слов. Конечно, одно дело лежать уязвимой перед Доумой, и что-то совсем иное лететь в невесомости с Аказой. Каждый новый прыжок норовил сорвать меня с Аказы. Мое тело, не приспособленное к подобным приключениям, молило о передышке. Руки и ноги немели, я уверенно соскальзывала с Аказы. — Я больше не могу! — не выдержала я бешеного темпа, вот-вот готовая упасть камнем на дно расщелины. Аказа сделал вид, что моя просьба малозначимый звук, продолжая перепрыгивать на огромные расстояния. — Остановись, прошу! — надрывно закричала я ему в ухо. Аказа продолжал игнорировать мои крики, являя собой полное равнодушие. Ветер хлестал мимо нас — вот весь ответ. Мне необходимо заставить его остановиться, иначе я упаду и разобьюсь. Руки были заняты — они судорожно цеплялись за его плечи, — и, не придумав ничего лучше, я укусила его за ухо, сжав мочку зубами. Аказа повернул голову, и я увидела на его лице не гнев, а некое подобие кривой, злой усмешки. — Кусаешься? — произнес он, пробуя слово на вкус. — Сумасшедшая девчонка... Вступив под сень напоенного свежестью дождя пролеска, который тянулся на двадцать тёбу, Аказа стряхнул меня с себя, разжав мои руки на своей груди. Я соскользнула вниз, больно ударившись о сухие ветки и камни. Он стоял надо мной, касаясь пальцами укушенного уха, и на его лице отражалось мимолетное замешательство, смешанное с отвращением. И еще что-то, похожее на зарождающийся азарт. — Ты действительно думаешь, что твои зубы причинят вред Высшей Луне? — скривился Аказа. Одолеть существо иного порядка мне не по плечу, и он этим показательно кичился. Пусть луны и не было, но сейчас, в странном бледном мерцании, когда по земле бродили тени, лицо Аказы смутно проступало из тьмы, как старинная маска из стародавней пьесы. Высокие скулы придавали лицу надменную чеканность. Отблески мерцающих светлячков окрашивали кожу в медовые тона. — Вред тебе нанести сложно, но я что-нибудь придумаю, обещаю, — устало ответила я, собирая по кусочкам свои силы и тело, заодно привыкая к земному постоянству. Аказа присел рядом на корточки, зорко наблюдая за тем, как я морщусь от боли. Так скала смотрит на волны: с презрением к их напрасным потугам. — Еще одна такая выходка — и к Кокушибо-доно отправится уже холодное тело. Кажется, ты не в курсе: у страха есть предел, у боли его нет. — Кажется, тебе было велено доставить меня в целости, я не права? — с вызовом спросила я, вступая в опасную игру и открыто смотря ему в глаза. — Так что прояви чуть больше внимания к моим потребностям. Аказа моргнул, потом еще раз, туго переваривая услышанное, и поднялся на ноги. Это было для него вновинку, — прочитала я на обескураженном лице, словно письмена кандзи вылезли на его коже — он явно не понимал, как нужно со мной обходиться. — Ты жалкая слабачка, и это все, чем ты когда-либо будешь. Мне нет смысла потакать тебе; о ценности и сохранности груза речи не было. Играешь по моим правилам или не играешь вовсе, — его насыщенный угрозами голос еще долго оседал около меня. Грубый, толстолобый чурбан. Может, не чурбан, а заноза в жопе козы. Но смешной образ тут же погас, как упавший в воду уголек, стоило взглянуть на Аказу. Его желтые выразительные глаза горели, но на лице не было никакого выражения. Мне предстояло узнать многие грани его необузданной натуры; в отличие от Доумы, красивой кровожадной пустышки, Аказа представлялся в более сложном свете. И первое, что я запомнила — его непробиваемая уверенность во всем, что он делает и говорит. И при этом — абсолютная невосприимчивость к тому, чего хотят от него другие. Самое главное сейчас — обезопасить себя, наладив с ним отношения, чтобы он не причинил мне боли. А потом — сбежать, напомнила я себе как мантру. У меня нет сил и умений тягаться с этим монстром. Что такое какие-то мои восемнадцать лет в масштабах его вековой жизни. Но между нами было кое-что общее: мы оба были босыми. — Никогда не сердись на человека, который сказал правду, — припомнила я наставления, съеживаясь в траве от взгляда демона. — Я погорячилась. Аказа склонил голову, размышляя над моими словами. Видимо, ответ ему понравился, потому что по его губам расползлась тонкая усмешка. — Что-то ты быстро сдалась. Задумала что-то похуже? — насмехался он, раскрывая руки в приглашении к новой забаве, но это была ложь. Он намеренно подтачивал меня, чтобы найти повод для наказания. Пришлось снова наступить на горло своему упрямству и проглотить колкое замечание. Я поднялась на ноги, чуть прихрамывая. Оказавшись почти вровень с Аказой, я все равно чувствовала, как он довлеет надо мной, возвышаясь на целую голову. От его тела исходило тепло, словно вулканический жар из отверстия в земле. Нельзя было больше оставаться в этой тишине. Неловкость все росла, ложась густой краской на мое лицо. — Я готова идти дальше, — твердо проговорила я и прошла мимо, ненароком задев его плечом. Наверное, Аказа столкнулся с тем, с чем не имел дела ранее — с человеческой дерзостью, не подкрепленной силой. Должно быть, это и вызвало в нем мимолетный интерес. Я надеялась лишь на свою находчивость, потому что ничем другим похвастаться не могла. Прежде чем Аказа успел сказать, где-то в вышине закаркал ворон, сидевший сгорбленным существом в спутанных ветках и не мигая смотрел на нас. Кругом стрекотали цикады, и их монотонная песня пульсировала между деревьями. Воздух был прохладный и пах смолой и сосновыми иглами. Если не считать стрекота насекомых, вокруг было тихо. Возникло ощущение, что за нами велось неусыпное наблюдение. — Куда ты направилась? — резко сжав мой локоть, Аказа грубо развернул меня к себе. С нескрываемым раздражением он толкнул меня в другую сторону. — Раз ты хочешь идти сама, то соизволь хотя бы узнать — куда. Я чуть не вскрикнула, когда его хватка отозвалась болезненной трелью в спине. Сила его пальцев наверняка оставила красные отметины на моей коже даже через ткань кимоно. Мой взгляд был красноречивей любых слов, на что демон выразительно изогнул бровь. Мол, давай, попробуй воспротивиться. Аказа демонстративно потер ладони и сжал их в кулаки, словно уничтожая любые следы прикосновений. Чистое пренебрежение в каждом жесте. — Раз на то пошло, идти осталось немного, — высокомерно бросил он, обошел меня и не обернулся. — К сожалению, — шепнула я себе под нос, глядя в затылок удаляющегося демона. — Уступаю дорогу: сумасшедших лучше пропускать вперед. — Поторапливайся, — требовательно подгонял он, постепенно растворяясь в пейзаже черного леса. Все так же шелестел ветер в кронах, раскачивая остроконечные верхушки в ритмичном танце. Лес скрипел и разговаривал на своем языке, понятном одним богам и диким зверям. Какие-то знакомые слова то всплывали совсем рядом, то уходили прочь. Они вот-вот готовы были зазвучать, но, не успев обрести форму, затихали. Эти слова звали меня, делались все слышнее — казалось, они должны были придать мне сил или указать на спасение. Это правда, мне пришлось согласиться с суевериями. Того, что мне неизвестно, на свете гораздо больше, чем я могла вообразить; сегодняшняя ночь — тому доказательство. Небо рекой стекало вниз, разливаясь сиянием звезд. Где-то там притаился ворон, продолжая свое безмолвное наблюдение. Пнув невидимый камешек и вымещая на нем обреченность своего плена, я двинулась за Аказой. Тропинка вилась узкой лентой между кедрами. Деревья плотно обступили со всех сторон, грузные темно-зеленые ветви почти закрывали проход. Выйдя из пролеска, я очутилась на открытом склоне холма, с которого открывался вид на деревушку, рассыпанную горсткой у подножья горы. Сотня с небольшим домов лепились по краю проезжего тракта, тянущегося от одной почтовой станции к другой. Я вернулась к той самой деревушке, в которую мы прибыли сегодня днем на поезде. Снизу доносился далекий, размеренный перестук колотушки ночного сторожа. Этот звук, такой будничный и родной, ударял мне в самое сердце. Там, за бумажными ширмами, люди давно погасили лампы и глубоко спали, даже не подозревая о демонах в ночи. Для них эти твари были лишь легендами или страшилками для запугивания детей, чтобы те слушались старших. Не гуляй допоздна в лесу, иначе демоны утащат в Дзигоку... Они даже не представляли, насколько близко на самом деле блуждала смерть. В слабом свете звезд все казалось таким же, как и днем: и дранка на крышах, и домишки, лежащие перед глазами как на ладони, и сожженные бамбуковые шесты, все еще дымящиеся струйкой вверх — остатки недавнего празднования Бона. Только пепел знал, что такое сгореть до тла. Где-то там прятался вонючий трактир, где мы обедали с госпожой Тацукой, конюшня с лошадьми, дом с орнаментом ветки глицинии и мечник по имени Орито... Теперь, вспоминая события прошедшего дня, я поразилась тому, что они произошли не десятилетия назад. С пробудившейся надеждой, согревшей меня, словно глоток теплого чая, я взглянула на темный силуэт Аказы. Он замер под сводом ярко-красных торий, задумчиво взирая на деревню. Оказывается, мы просто спустились от храма Доумы к поселению. Но зачем? Неужели Аказа хочет меня отпустить?.. Боясь спугнуть удачу, я открыла рот, но Аказа меня опередил. — Дальше мы отправимся на поезде, — сухо проговорил он, указывая пальцем на железнодорожный тракт в темноте. Не успев окрепнуть, надежда превратилась в сомнение, а затем и вовсе в разочарование. Конечно, Аказа и не думал меня отпускать — он лишь показал дальнейшую дорогу в никуда.