Айпери-Лаура

      Стамбул, весна 1865 года       В окна прекрасного дома на берегу Босфора светили золотистые солнечные лучи. Проникая сквозь светлые кружевные занавески, они оставляли на полу комнаты причудливые узорчатые тени и золотили волосы и руки юноши, сидевшего у окна на светлом диване и читавшего книгу со стихами. Под его изящными тонкими пальцами страницы быстро сменяли друг друга. Это был шехзаде Мехмед, младший сын правящего султана.       Красивый и сильный молодой человек, достойный наследник, он все же отличался от старших шехзаде. И хотя никогда не уступал братьям в силе и ловкости, был другим. Не на резвом коне и саблей в руках, а с книгой или кистью у холста ему нравилось проводить время. Он интересовался древней поэзией, философией, историей, живописью и немного писал сам. Его занимали культура и искусство и Древнего Востока, и Европы. Его дом на берегу Босфора был обставлен по европейской моде, но это умело сочеталось с восточными орнаментами и наследием предков.       Старшие братья в шутку называли Мехмеда «воин и поэт». Он был молчалив, задумчив, и его лицо часто сохраняло выражение поиска истины, тайны. С самой юности он чувствовал, что должен что-то найти. Какая-то тайна, загадка была рядом с ним постоянно. Шехзаде не знал, что она скрывает, но точно знал, что она рядом. Иногда он видел ее во сне, она приходила к нему в смутном, бесплотном светлом образе. Во мраке ночных видений он видел то море, то молодую зеленую листву, яркую и красивую, как глаза юной девушки, и слышал далекий нежный голос, который будто знал его хорошо, много лет, и звал куда-то…       Мехмед с вниманием и интересом прочитывал каждую книгу, попадавшую к нему в руки, стараясь понять для себя важные вопросы о смысле жизни, любви. Особенно ценными для него были стихи Физули. Среди старинных сочинений он ценил его больше других.       «Я горем сам горел, но им не опалил тебя.       Зачем, раскрывшийся бутон, я б огорчил тебя.       Пей только чистое вино, любовью мы пьяны.       Горит в огне терзаний тот, кто полюбил тебя», — так он говорил, и Мехмед разделял его слова.       Шехзаде продолжал читать, когда в дверь его покоев постучали. Мехмед отложил книгу и внимательно взглянул на дверь. С поклоном к нему в покои вошел старый слуга.       — Шехзаде, — поприветствовал он.       Мехмед закрыл книгу и поднялся с дивана, заложив руки за спину.       — Здравствуй, Яхья. У тебя какая-то новость?       — Да, шехзаде. Сегодня во дворец привезли редкие книги из библиотеки Манисы. Они принадлежали султану Мустафе I Милосердному и его младшему сыну, шехзаде Мехмеду. Я решил отобрать для вас самые лучшие. Многим из них более трехсот лет, а некоторым и четыреста… Среди них есть книги, которые султан и шехзаде особенно любили.       — Это прекрасно, Яхья! — Мехмед широко улыбнулся и быстро подошел к нему. — Когда их можно будет посмотреть?       — Я уже распорядился, их вот-вот принесут в ваши покои.       — Благодарю тебя!       Уже через пару минут отворились двери, и слуги стали вносить в покои огромные кованые сундуки. Поставив их в ряд перед шехзаде, они с поклоном ушли.       Мехмед резво подошел к первому сундуку с любопытством открыл его. Его обдал запах старины. Однако этот запах не был неприятен: пахло кожей, благовониями и чем-то неуловимым, что делало шехзаде невольным приверженцем того, что он сейчас увидит. Книги связывали его с прошлым, с теми, кто когда-то, как он, жили в Стамбуле и, как он, мечтали, думали, изучали что-то, любили…       Мехмед взял в руки несколько книг и мягко пролистал страницы, а затем отложил их в сторону, чтобы прочесть позже. Среди них были сочинения древнегреческих и итальянских философов, мастеров слова, восточных поэтов. Физули, Саади, Юнус, Омар Хайям… Их было так много… Шехзаде Мехмед, живший на триста лет раньше него, тоже увлекался поэзией и философией. Удивительно, но им нравилось одно и то же…       Глядя, как шехзаде с живостью и интересом перелистывает страницы и осматривает книги, старый слуга Яхья мягко улыбнулся. Он был с шехзаде с его ранних лет и видел, как с каждым годом он становится сильнее, взрослее, вдумчивее. Ему было двадцать, но выглядел он немного старше своих лет. Статная фигура, высокий рост, вдумчивые серые глаза, темные тона в одежде и спокойное благородное выражение лица отличали от остальных юношей его лет. И только кудрявые светло-русые волосы, всегда бывшие в легком беспорядке, резвость и блеск в глазах при появлении новых книг и скульптур говорили о том, что он еще очень юн…       Мехмед с любопытством просмотрел и отложил в сторону еще несколько книг. Внезапно ему на глаза попалась старая, потемневшая от времени, тетрадь в кожаном переплете. Шехзаде взял ее и, подойдя к окну, ближе к свету, перевернул несколько страниц. Его взору предстал очень хороший перевод на итальянский нескольких стихов Физули.       «Божественною красотой мир наградил тебя».       «Пока тобою я пленен, в тоску закован я —       Хочу, чтобы никто другой не получил тебя».       И рядом приписка, видимо, добавленная лично: «Amore, amore mio» ¹… Тетрадь была подписана именем шехзаде Мехмеда. Шехзаде мягко улыбнулся и пролистал еще несколько страниц.       Он уже хотел отложить тетрадь в сторону, чтобы вернуться к другим книгам, но из-под приоткрытых страниц внезапно выпал пожелтевший от времени лист. Шехзаде поднял его и перевернул к себе. Он увидел прекрасный портрет, написанный темным грифелем. Несмотря на время, на долгие годы, он хорошо сохранился. На шехзаде смотрело прекрасное, нежное лицо с большими глазами, обрамленное мягкими волнами кудрей. Одежда на девушке была восточной, голову украшала полупрозрачная накидка, но ее лицо было совсем не восточным. Она была скорее похожа на европейскую аристократку или даже принцессу… Черты лица девушки были точно выверенны, выразительны. Мехмеда удивило, что портрет лежит в тетради шехзаде, ведь в то время изображать людей было запрещено, считалось грехом, и никто, даже султан и шехзаде, не посмели бы хранить его у себя…       — Шехзаде, что там? — спросил Яхья, подойдя ближе.       — Взгляни, — Мехмед повернулся к нему и показал портрет.       — Машаллах, какая красивая девушка, — проговорил Яхья, вглядевшись в черты ее лица.       — Странно, что он здесь. Даже султан и шехзаде не посмели бы хранить у себя чей-то портрет…       Мехмед осторожно вложил его между переплетом и первой страницей и снова вгляделся в написанные шехзаде строки. Во всех встречалось слово «любовь»… Вероятно, это не настоящая девушка, а образ, пришедший к шехзаде под впечатлением от стихотворений Физули. Любовь, которую описывал поэт, вдохновила его на создание этого прекрасного лица… Так подумал Мехмед. Но, закрывая тетрадь, заметил в нижней части полустершуюся подпись. Поднеся портрет ближе к глазам, он прочел: «Айпери-Лаура».       — Яхья, — проговорил Мехмед, закрывая тетрадь. — Здесь написано Айпери-Лаура… «Лунная фея» и «увенчанная лавром»… Девушка из гарема не могла носить одновременно и мусульманское, и европейское имя.       — Может быть, эта девушка была любимицей шехзаде Мехмеда? Поэтому он и сохранил ее портрет? А предыдущее ее имя записал, чтобы не забыть?       — Возможно, но портреты простых наложниц из гарема никто не писал. Лишь портреты султанш писали, но изредка… А если шехзаде сам написал… Его почти не возможно хранить безнаказанно… Но кто же она, Яхья? Европейка на восточном портрете с двойным именем… И переводы на итальянский… Я должен узнать об этом!       Мехмед закрыл тетрадь и положил ее на столик у окна. Сложив руки на груди, он взглянул вперед. За окнами в лучах солнца серебрились воды Босфора, так безмятежно и прекрасно… Он хранил многие тайны, тысячи тайн, и сотни лет весело серебрился под лучами солнца. Ему не было дело ни до чьих жизней и загадок… И, как сотни лет назад, он продолжал движение вперед, освещаемый солнечным светом. А за ним кипела жизнь в городе. Улицы, переулки — все было полно энергии. Все стекалось в самое сердце города…       — Нужно выяснить, кто была эта девушка, — проговорил Мехмед. — Найди мне записи о гареме шехзаде Мехмеда.       Яхья тоже смотрел в окно и молчал.       — Яхья? — Мехмед повернулся к нему.       — Конечно, шехзаде. Однако, я думаю, нам помогут не только записи, — задумчиво проговорил Яхья, посмотрев на Мехмеда.       И добавил:       — В Галате живет один мастер, он венецианец. Зовут… Фонси. Фонси ди Виллермо. Он уже много лет занимается живописью. К нему часто обращаются, когда находится картина или рисунок, чей автор неизвестен. И сам он тоже неплохо пишет.       — Я слышал о нем, — кивнул Мехмед. — Мой брат однажды заказал у него картину.       — Мы можем обратиться к сеньору Фонси. Уверен, он будет рад помочь вам.       — Хорошо, Яхья. В ближайшее время пойдем к нему.       — Как пожелаете, шехзаде. Я оставлю вас?       — Да, можешь идти. Я еще почитаю.       С поклоном слуга вышел за двери.       Мехмед разобрал оставшиеся книги, приказал отнести те, которые хочет прочесть позже, в хранилище и вернулся к прежней книге, но не смог долго читать ее дальше. Из головы не уходил образ прекрасной девушки и стихов Физули, переведенных на итальянский… Это было странно, любопытно. И он чувствовал, что близок разгадке той тайны, о которой постоянно помнило его сердце.       …Ночью ему снился странный сон. Смутный, неуловимый и темный, как глубины Босфора. Но почти перед самым рассветом, в розовеющем свете, он увидел нежные черты лица, мягкие локоны, тонкий стан. Перед ним была она — девушка с портрета, живая и теплая. Она стояла перед ним такой, какой представил ее на портрете художник. Она не говорила, лишь легко касалась пальцами его лица.       — Я не поверил бы своим глазам, если бы встретил тебя… Айпери… Лаура… — шепнул Мехмед.       С первыми лучами солнца сон растаял, а вместе с ним и улыбающееся лицо таинственной красавицы.

***

      В лавке мастера по живописи Фонси ди Виллермо сегодня было тихо и спокойно. Утреннее солнце ласково проникало сквозь окна и мягко освещало лавку, служившую одновременно и мастерской, и домом. Фонси ди Виллермо, венецианец, невысокий мужчина средних лет, с темными глазами, с внимательными и добрыми морщинками вокруг них и с проседью в черных волосах, сидел за столом и пил утренний кофе. Вчера он закончил последний заказ, и у него еще оставалось время на небольшой отдых. Когда солнце коснулось его лица, он мягко прищурился и закрыл глаза.       Через несколько мгновений послышалось, как скрипнула входная дверь, в комнату проник свежий утренний воздух. Фонси лукаво улыбнулся, не открывая глаз. Рядом с ним зашуршали складки платья, послышались осторожные шаги. Его плечи обвили тонкие нежные руки и на щеке со звонком смехом растаял мягкий поцелуй:       — Доброе утро, дядя!       Фонси открыл глаза и повернулся к свету.       — Лаура, здравствуй! — улыбнулся он.       Протянув руки, он взял ладони Лауры в свои и, оглядев ее, добавил:       — С каждым днем ты становишься все красивее, дорогая племянница.       — Благодарю, — улыбнулась она. — И ты не стареешь.       Фонси усмехнулся и снова посмотрел на Лауру. Лаура ди Виллермо. Она была высока, стройна. Мягкие рыжие кудри обрамляли ее выразительное лицо с нежными чертами и прекрасными глазами цвета изумруда. Атласное платье и плащ зеленого цвета подчеркивали ее нежный образ.       — Брат Просперо, верно, получает одно предложение за другим? — спросил Фонси.       — Только в торговле, дядя, если ты снова говоришь о моем замужестве. А торговые дела идут очень хорошо. Мы даже решили немного задержаться здесь. Отец сказал, что пока нет нужды спешить назад в Венецию. Он скоро придет сюда из порта.       — Я очень рад. Но помни, что ты обещала пригласить меня однажды на твою свадьбу.       — Приглашу, дядя, когда она будет, — улыбнулась Лаура. — Конечно, я выйду замуж, но не теперь. Пока мне хочется еще поплавать с отцом и поучится торговым делам.       — Кто же тогда передаст славному роду ди Виллермо красоту и острый ум? — рассмеялся Фонси.       — Мой младший брат, — улыбнулась в ответ Лаура.       И добавила серьезнее:       — Однажды я непременно выйду замуж. Я уверена, что встречу человека, которого полюблю всем сердцем, и который полюбит меня. Мое время еще придет.       Лаура тряхнула головой, и ее кудри затрепетали в свете солнца, как легкие бабочки.       — А ты, кажется, с самого моего рождения ждешь дня свадьбы, — добавила Лаура и лукаво улыбнулась.       — Конечно! Как же иначе? — рассмеялся в ответ Фонси. — Я жду двадцать третий год.       — Отчего же ты сам никогда не был женат? Неужели ни в кого не влюблялся? — улыбнулась Лаура.       — Влюблялся. И сейчас люблю, — ответил Фонси и повел рукой в ту сторону, где были разложены множество эскизов, рисунков и бережно накрытых полотнами картин. — Смотри. Я люблю многих. Я влюблен в Венеру Боттичелли, Мадонну Рафаэля, Мону Лизу да Винчи. Я влюблен в краски и кисти, в полотна и рамки… Я люблю, Лаура. Я очень люблю.       — Твоя любовь не похожа ни на что другое. Ты всегда кажешься мне таким удивительным, дядя.       — И я очень счастлив, дорогая племянница.

***

      Шехзаде Мехмед и Яхья подходили к дому Фонси. Еще на пути к нему Мехмед почувствовал что-то… Что-то неясное, смутное вдруг встревожило его душу и сердце, и он шел почти неосознанно. Яхья с вниманием рассматривал каждый дом.       — Кажется, здесь. Как говорят на рынке, сеньор ди Виллермо живет в этом доме, — сказал он, показав рукой в сторону небольшого изящного дома в два этажа, выстроенном в венецианском стиле. Он стоял в конце улицы.       — Идем, — кивнул Мехмед.       Когда они подошли, дверь в дом открылась, и из нее вышли двое: мужчина средних лет в дорогом красивом кафтане и девушка. Мужчина прошел мимо, девушка же задержалась у двери, приподняв край зеленого плаща, зацепившегося за что-то. Мелькнула зеленая тень, вспыхнули огоньками рыжие локоны, и, когда девушка повернулась и пошла вперед, поравнявшись с Мехмедом, он не поверил своим глазам: перед ним был живой портрет той, что он недавно нашел среди старинных книг, той, что бережно придерживал рукой у самого сердца… Шехзаде в изумлении остановился. Яхья тоже внимательно взглянул на девушку, и его глаза расширились от удивления. Заметив их взгляды, она немного испугалась и в волнении ускорила шаг.       — Лаура! — послышалось впереди. — Идем, дочка.       — Да, отец, — ответила она и пошла еще быстрее.       Мехмед обернулся девушке вслед. Он сделал полшага за ней, но остановился. Ему захотелось окликнуть ее, но, решив не пугать девушку сильнее, шехзаде снова развернулся и, ускорив шаг, решительно дернул за ручку двери. Яхья едва успевал за ним.       Когда они вошли в дом, в нос им ударил запах свежих масляных красок, смешанный с кофе. Фонси ди Виллермо стоял спиной к ним у окна и внимательно рассматривал какой-то рисунок.       Услышав, как открылась дверь, он повернулся и поприветствовал гостей:       — Доброго дня!       — Доброго дня, сеньор ди Виллермо, — поклонился Яхья.       Мехмед мягко кивнул.       — Меня зовут Яхья. Мы много слышали о вас. Говорят, вы хорошо разбираетесь в живописи. У нас есть дело к вам, — договорил он.       — Если смогу помочь, буду рад, — ответил Фонси.       — Это шехзаде Мехмед, — представил своего спутника Яхья.       — Шехзаде? Это честь для меня — принимать вас у себя, — поклонился Фонси. — Могу я чем-то угостить вас, прежде чем мы поговорим о том, что привело вас?       — Благодарю, сеньор ди Виллермо, не нужно. Меня интересует кое-что.       Мехмед подошел ближе и осторожно протянул венецианцу портрет Айпери.       — Недавно мне попался этот портрет в числе книг, принадлежавших еще моему предку. Это шестнадцатый век. Я хочу знать, что за девушка может быть изображена здесь? Это лишь воображение художника или она действительно могла жить при дворе?       Взглянув на рисунок, Фонси изумленно проговорил:       — Надо же, как она похожа… на нее.       — На нее? — повторил Яхья.       — Ту девушку, что вышла из дома только что? Да. Очень… — проговорил Мехмед.       — Да… Это моя племянница Лаура.       — Ла… Лаура? — повторил Мехмед с изумлением.       — Да, — полурассеянно ответил Фонси, вглядываясь в такие знакомые и одновременно такие далекие черты. — Где вы нашли этот портрет? — спросил он и вновь посмотрел на шехзаде Мехмеда.       — Из дворца Манисы доставили старинные книги. Среди них были личные вещи шехзаде Мехмеда, сына султана Мустафы. При них была тетрадь шехзаде со стихами: он переводил на итальянский Физули. В ней и нашел.       — Физули…       Фонси мягко провел кончиками пальцев по портрету.       — «Айпери-Лаура», — прочел он. — Лаура?       — Вероятно, это прежнее ее имя. Но по нашим правилам, девушка, которая жила в гареме шехзаде, не могла носить двойное имя. От прежнего имени отказывались, давали другое, — проговорил Мехмед.       — Я слышал, что существуют записи о тех, кто когда-либо находился в гаремах шехзаде и султанов?       — Да, — ответил Мехмед. — Я велел проверить записи, однако девушки с ни именем Лаура, ни с именем Айпери не нашлось. Мы предполагаем, что это работа неизвестного художника или даже самого шехзаде. Но существовала ли такая девушка на самом деле? Или это плод воображения? А может быть, и копия чьей-то работы? Шехзаде любил живопись и искусство.       — Я попробую помочь вам, — проговорил Фонси, бережно откладывая рисунок на стол у окна. — Мне потребуется время, но я сразу же дам вам знать, как только что-то прояснится.       — Благодарю, сеньор, — проговорил Мехмед. — Не сомневайтесь, я щедро одарю вас.       Фонси с улыбкой кивнул.       Попрощавшись с ним, шехзаде и Яхья покинули дом. Теперь сердце Мехмеда не так сильно сжималось из-за неопределенности. Появилась надежда узнать о таинственной красавице…       Однако по дороге до дома шехзаде думал уже не о портрете. Образ загадочной девушки из далекого прошлого был вытеснен новым, ее точной копией, но живой и теплой. Странное сходство и неловкая встреча волновали шехзаде Мехмеда куда сильнее, чем найденный портрет. Лаура… Лаура… Лаура… Теперь его повсюду сопровождало это имя.