Глава 1. Странник, пришедший по кровавой тропе, постучал в двери храма Луны

Скажи мне, о чём ты сожалеешь больше всего. Думал ли ты когда-нибудь, что именно привело тебя к порогу моего храма? Была ли это судьба или незаживающая рана в груди — результат твоих преступлений, что проложила этот алый путь ко мне? Ты шёл три дня, не жалея себя — уставший, промокший. Ты облачился в одеяния монаха, чтобы не привлекать внимания, но это не скрыло от меня ни твоих окровавленных рук, ни той густой, терпкой пелены скорби и злобы, что вилась за тобой, как шлейф, Старейшина Илин. Но храм Богини Луны не спрашивает о прошлом. Ты прибыл, чтобы я избавила тебя от бремени, что запятнало твою душу. И я, следуя долгу перед жрицами храма, что обитали здесь до меня, позволила нашим судьбам пересечься. В тот день алое осеннее солнце ещё не село, когда, преодолев две сотни ступеней, что вели вверх по горе к храму, ты постучал в массивные деревянные двери. Но никто не открыл. Ты повторил жест — и снова никого. Не мог ты тогда знать, что двери открываются только когда солнце покидает небо и восходит луна. Решив, что и здесь тебе не рады, ты устало спустился обратно в деревню Цзитунь, что была у подножья Ханьмо Фэн — Горы Ледяного Молчания. Там давно никто не живёт. Даже призраки её покинули, отпущенные мною в иной мир. Когда-то давно Культ Луны был высоко почитаем. Мои предки, основатели храма, построили его вокруг святыни, откуда наблюдали за фазами луны и звёздами, чтобы точнее трактовать послания Богини. А те, кто искал её милости, выстроили эту деревню, где паломники могли найти ночлег и покой. Чем больше процветал Культ Луны, тем больше росла деревня. Через неё стали проходить караваны, а торговцы предлагали товары со всех уголков мира. Но всему приходит конец. Война за Солнечный Путь — та безумная резня, что перекроила весь мир, — не обошла и нас стороной. Когда Вэнь Жохань поднял знамя восстания, желая подчинить себе все кланы, его слуги дошли и до наших мирных склонов. Они не искали здесь сокровищ или могущества — они истребляли саму память, любую веру, кроме своей. Храм был осквернён и сожжён, а моя семья, мои сёстры и братья по вере, все те, кто отвергал насилие, были вырезаны как ягнята. Как-то потом ты у меня спросишь, почему жрицы не защитили святыню, а я отвечу тебе, что наш Путь — Путь Серебряного Отражения — с самого начала отвергал насилие. Мы достигаем понимания через принятие и исцеление ран мира. Наш девиз — «Видеть и Беречь». Мы видели приближающуюся тьму, но предпочли обнять её светом, а не отразить сталью. Это была наша ошибка и наша суть. К моменту атаки мы были безоружны и приняли свою участь смиренно. Выжившие, как я, решили остаться. Отвергнутые миром, нам просто не было куда податься. После той ночи осталось меньше десятка Лэн. Но даже после этого мы не изменили себе. Мы нашли силы простить и отпустить прошлое, а наша Богиня по-прежнему была милостива ко всем. Тогда ты решил остановиться в доме ювелира. Нашёл среди хаоса брошенных в спешке комнат достаточно чистую одежду, даже постельное бельё, чтобы той ночью спать, наконец, на сухой кровати. Твой взгляд нашёл разбитый нефритовый кулон в форме зайца — древний символ луны, что упал возле шкафа с вещами. И когда пальцы коснулись холодных камней, из которых он был сделан, ты задумался. Твоё лицо, такое прекрасное даже в усталости, потемнело от грусти. Возможно, этот кулон принадлежал девушке, дочери ювелира. Возможно, у неё были чёрные, как смоль, волосы и глаза, напоминающие лагуны Пристани Лотоса, что когда-то были тебе домом. Возможно, у неё был брат, который души в ней не чаял — брат, похожий на тебя: преданный, яростный в своей любви, но ослеплённый ею. Брат, который, желая защитить её от мира, сам принёс в её дом погибель. Он хотел стать сильнейшим, чтобы защитить её от интриг кланов, что видят в женщинах лишь разменную монету. Всем ведь известно, как сильно кланы грызутся за власть. Та девушка всегда мечтала найти того, кто будет любить её искренне, но не стала противиться воле родителей, что решили выдать её замуж. Они надеялись тем самым укрепить связь с его домом, опасаясь назревающей вражды. Брат думал, что она обречена на несчастливый брак, но когда через год ему выпал шанс навестить её, то понял, что она по-настоящему обрела своё счастье. И результатом этого счастья стал сын. Как так можно было убить родителей этого малютки? Что привело брата к столь ужасному преступлению? Он погубил ту, кого обещал защищать вечно. Молчаливая слеза скатилась по твоей щеке. Нет, не сейчас. Ты отогнал эти мысли. Теперь ты здесь, в Цзитуне, а не в кошмаре прошлого, что преследует тебя даже наяву. Ты вышел из полуразрушенного дома, и тут на пыльной дороге мелькнуло белое пятно. Лань. Та самая белая лань, которую ты мельком видел на склоне горы по дороге сюда. Она стояла неподвижно, её шерсть в утреннем свете отливала перламутром, а глаза-рубины смотрели прямо на тебя, будто ожидая чего-то. Потом она плавно развернулась и тронулась с места, оглядываясь, словно проверяя, идёшь ли ты за ней. Голодный и измученный, ты, движимый скорее любопытством, чем надеждой, последовал за ней. Она вела тебя не по главной улице, а по едва заметной тропинке, огибающей деревню. Тропа была слишком утоптанной для безлюдного места. Следуя за ланью, ты вскоре услышал журчание воды и… голоса? Да, голоса. Ты думал поначалу, что показалось, но чем ближе к реке, тем отчётливее их было слышно. Это были две девушки, что радостно хихикали и обсуждали что-то между собой. Лань, выполнив свою миссию, растворилась в зарослях. Боясь, что внезапное появление незнакомца – да и тем более мужчины – спугнёт девушек, ты присел возле кустов и взглянул на них. Мы с Ань стояли по колено в воде. Ты сразу увидел разницу в наших нарядах. Моё платье было из серебристого шёлка, вышитого звёздами, а в белых, распущенных волосах сверкала шпилька-полумесяц — знак моего дома. Тогда ты увидел Принцессу Дома Луны, последнюю наследницу угасающего рода. Моё лицо, освещённое последними лучами солнца и первым светом восходящей луны, было спокойно и прекрасно, как отражение в нетронутом озере. Рядом со мной, чуть поодаль, стояла моя помощница и, быть может, единственная подруга в холодных стенах храма. Её платье было простым, из грубоватого, но добротного полотна, без вышивки, лишь перехваченное поясом, на котором красовались фазы луны. Волосы она стянула в практичный хвостик, и в её движениях была та лёгкая неуклюжесть, что выдавала не знатную особу, а ту, кто привык трудиться. Мы обе смеялись, и наши голоса были словно два колокольчика в кромешной тьме скорби, что окутала опустевшую деревню. В руках у нас были круглые зеркала. Ты много учился, чтобы распознавать Лунные Лики — священные инструменты моего культа. Говорят, что если омыть их в первом лунном свете в ночь первого осеннего полнолуния и взглянуть в них, они могут показать лик судьбы. Я не верила в это, но Ань — да. Она всегда была немного непоседливой, немного громче остальных служительниц, немного не такой, как все. Другие служительницы храма презирали её за это, дразнили и даже унижали. Как и я, она была отвергнута — всеми, даже своей собственной семьёй. Многие сторонились меня из-за неестественного белого цвета волос. Одни говорили, что это проклятие, которое побоялся мой отец и поэтому бросил меня с матушкой, а другие — что это благословение нашей Богини. — Цу Эр, скорее! — позвала она меня, видя, что я замерла, — У нас всего мгновение! Вот бы наконец увидеть своего суженного, который увёз бы меня из этих унылых краёв… Если я здесь останусь ещё дольше, то прокисну, как молоко. Надоели мне это мытьё храма, молитвы и ночные дежурства у благовоний! Ань подняла своё зеркало, поймав в нём отсвет неба. Она внимательно вгляделась, её брови слегка сдвинулись в лёгком, безропотном недоумении, а потом расслабились. В глазах мелькнула тень разочарования. — Опять ничего, — обиженно фыркнула она. Её судьба снова оказалась столь же чиста и пуста, как море в штиль — без загадок, но и без особых даров. Затем зеркало подняла я. Сделала это медленно, нерешительно, словно боялась по-настоящему увидеть в нём что-то помимо неба или собственного лика. Лунный свет упал на зеркальную поверхность, и моё лицо в отражении на мгновение осветилось изнутри знакомым серебристым сиянием. А после… я увидела тебя. Лицо Старейшины Илин — того, о чьих злодеяниях шептался весь мир. Капли воды стекали по твоим щекам в Лунном Лике. Твои глаза, горящие в темноте и полные боли, безумия и бессонных ночей, смотрели прямо на меня. Даже измученное, твоё лицо было прекрасно — заострённые скулы, бледная кожа. Для моего привычного мира ты выглядел чужим. Опасным. Моя улыбка исчезла. В тот миг я испугалась по-настоящему. Я едва не вскрикнула, и пальцы разжались, словно обожжённые. Священное зеркало, передававшееся из поколения в поколение, выскользнуло из моей хватки, перевернулось в воздухе, поймав на прощание блик луны, и со звонким треском разбилось об острые камни на берегу. Осколки словно стрелы разлетелись во все стороны и упали в воду, унося с собой искажённые отражения твоего лица и моего испуга. — Что случилось? Ты что-то увидела? — испугалась Ань. — Ничего, — прошептала я, хватая её за руку и увлекая прочь, — Просто… показалось. Нам стоит поторопиться — до первого ночного колокола осталось совсем чуть-чуть. — Но как же наши вещи? А если кто-то их украдёт? — Никто не осмелится трогать вещи Жрицы Луны, если не хочет навлечь на себя проклятие и умереть в ужасных муках, чтобы потом страдать во всех последующих перерождениях. Сказав это, я бросила короткий взгляд в твою сторону и потащила Ань прочь, игнорируя её визги. А ты, спрятавшийся в кустах, заподозрил: не только твоё лицо было раскрыто этим зеркалом, но и Стигийская Тигриная Печать, что ты носишь. Тогда я впервые увидела её — разрушающую ауру: клубящуюся, алую, ненасытную тень, что жила в тебе. Зачем ты носишь это, Вэй Усянь? — ещё много раз буду задавать тебе этот вопрос, но никогда не получу ответа. Ты отшатнулся глубже в тень. Твоё сердце бешено колотилось — уже не от усталости, а от странного предчувствия. *** Вернувшись в дом ювелира, ты долго не мог заснуть. Тебя уже не первый месяц мучила бессонница, а если и удавалось уснуть, кровавые кошмары не отпускали — и ты просыпался ещё более разбитым. Луна улыбалась тебе сквозь открытое настежь окно. Тишину ночи нарушали лишь сверчки… и внезапные колокола. Рука сразу потянулась к оружию, но, прежде, ты прислушался. Динь-донг. Колокола прозвучали ещё пару раз, а потом стихли. Решив узнать причину звука, ты снова забрался по лестницам к храму. К твоему удивлению, на этот раз двери были открыты, но ты не сразу решился переступить порог. Внутри храма было темно. Ты колебался у того порога, как никогда раньше — даже на поле боя. Думал ли ты, что, переступив его, принесёшь в мой тихий мир ту самую погибель, что следовала за тобой по пятам, как тень? Когда ты сделал первый шаг, отступать было уже некуда. Сначала было темно и холодно, но по мере приближения к главному залу ты уловил тепло, исходящее от огромной чаши с огнём. Мой храм не был похож на пышные обители Великих Кланов, увешанные шелками и золотом. Воздух, прохладный и сухой, пах старым деревом. Под ногами вместо ковров лежали отполированные временем плиты молочного камня, в которых тускло отражался свет редких огней. Стены, сложенные из того же светлого камня, уходили ввысь, теряясь в полумраке сводчатого потолка. На них не было росписей, изображающих подвиги предков, — лишь стёртые временем узоры, напоминающие прожилки на листьях или морозные узоры на стекле. По всему периметру зала, в глубоких нишах, стояли высокие, почти в человеческий рост, кристаллы. Они были прозрачными, и внутри каждого горело мягкое, внутреннее сияние — не пламя, а скорее застывший свет, переливающийся всеми оттенками белого и серебра. Этот свет лился на каменный пол, создавая призрачные, мерцающие озёра, и наполнял пространство безмолвной, живой пульсацией. И в центре этого царства тишины, перед чашей с огнём, ждала я. Как и подобает Старшей Жрице, я предстала перед тобой в церемониальном наряде. Мои белые волосы, сиявшие, как и кристаллы, собственным светом, были убраны в сложную, торжественную причёску, скреплённую шпильками из бледного нефрита и серебра, чьи тонкие цепи тихо звенели при малейшем движении. На мне было платье из множества слоёв струящегося шёлка цвета инея и ночного неба на рассвете, с длинными, расширяющимися рукавами, вышитыми призрачной серебряной нитью. Узоры были абстрактными — спирали, расходящиеся круги, похожие на рябь на воде — и казалось, они двигались в такт моему неровному дыханию. Наши глаза встретились. Во мне не было испуга, который ты видел у реки. Был холодный, острый интерес. И настороженность. — Лунные Двери открываются для каждого, кто готов переступить их порог, — сказала я. Голос мой был тих, но отчётлив; каждое слово падало в тишину, как камень в гладь пруда. Но я сильно боялась, что в нём проскользнёт дрожь, — Однако, тебе здесь не найти покоя, путник. Ты принёс с собой тьму, которой здесь не рады. Уходи, пока не поздно. Но ты не отступил. Мои слова повисли в воздухе, а ты стоял под холодным светом кристаллов, и вместо гнева, которого я ждала от того, кого называли Старейшиной Илин, в твоих глазах вспыхнула лишь усталая, горькая искра. — Эх, Лань Чжань… вот так и доверяй тебе, — произнёс ты наконец. Голос был хриплым от усталости, но в нём зазвучали знакомые мне по слухам нотки — лёгкие, почти беззаботные, столь не соответствующие моменту, — «Иди к жрице Луны, Вэй Усянь. Она лечит душу. Она поможет тебе, как никто другой». Он не упомянул, что меня ещё и выставят за дверь, едва я переступлю порог. Хотя, если подумать, это всё равно что не попасть на приём к целительнице, давшей обет помогать всем без разбору. Ты сделал шаг вперёд — не угрожающе, а скорее как человек, которому некуда больше идти. Свет кристаллов упал на твоё лицо, подчеркнув синяки под глазами и болезненную бледность. — Сестра жрица, — твой тон стал мягче, почти умоляющим, — я не прошу тебя принять мою тьму. Я прошу помочь мне… перестать её слышать. Хотя бы на одну ночь. Эти мысли, эти голоса… Когда я закрываю глаза, они становятся только громче. Я боюсь, что в следующий раз, когда потеряю контроль, обратной дороги уже не будет. Я сжала руки в рукавах, чувствуя, как холодный шёлк впивается в пальцы. Лань Ванцзи. Светлейший из клана Лань, Хангуан-Цзюнь. Если он прислал тебя сюда… это всё меняло. — Лань Ванцзи высоко почитается даже здесь, — осторожно сказала я. — Но и он не может отвечать за то, что ты носишь в себе. Твоя тьма… она не просто след. Это — концентрация самой чёрной боли. Она точит волю. Ты хочешь, чтобы я подошла к краю пропасти и протянула руку тому, кто балансирует над ней? Что, если он потянет меня за собой? Ты усмехнулся — и эта усмешка была такой печальной, что у меня ёкнуло сердце вопреки всему. — А я думал, Путь Лэн — это «Видеть и Беречь», — произнёс ты без упрёка, скорее как констатацию. — Разве понимание не начинается с того, чтобы увидеть: перед тобой — не сосуд для тьмы, а человек, который просто… очень устал и запутался? Ты снова подошёл ближе, и огонь в чаше колыхнулся от внезапного потока ветра, врывавшегося через отверстие в крыше, откуда на нас сияла Богиня. Я не придала этому значения, но когда луч полной луны впервые изменил траекторию и упал не на церемониальный алтарь и даже не на меня, я затаила дыхание. Свет лег на тебя идеальным кругом — словно печать. И я впервые увидела не тень Старейшины, а нечто большее. Глубокую, животную усталость в каждом мускуле твоего лица. Дрожь в кончиках пальцев, которую ты старался скрыть. И главное — в твоих глазах не было безумия. Там был чистый страх: страх перед тем, что живёт в тебе; страх перед тем, что ты можешь натворить. Свет Богини — её язык. И он указал на тебя. — Я не буду лгать, — сказала я тихо, отступая мысленно. — Я боюсь её. Твоей тьмы. Я чувствую её холод и голод отсюда. Но… — я перевела дух, нарушая первое правило храма: никогда не подпускай к себе опасность. — Но я также вижу твою боль. И я дала обет помогать всем, кто просит. Наступила долгая тишина. Пламя в чаше колыхнулось вновь. Ты опустил голову, и твои плечи слегка содрогнулись — от облегчения? От стыда? — Спасибо, — прошептал ты так тихо, что я едва расслышала. — Не благодари раньше времени, — парировала я, возвращаясь к холодному тону. Страх никуда не делся, но его оттеснили профессиональный интерес и странное… сострадание. — Как целительница, я должна увидеть всю глубину раны. Я протянула к тебе свою руку сквозь огонь. Священный огонь не обжигал меня, но кожа всё равно горела как от ожогов. — Дай мне свою руку. Не ту, что держит оружие. Ту, которой ты пишешь, рисуешь талисманы. Ты колебался лишь мгновение, затем медленно, будто боясь нарушить хрупкое перемирие, протянул мне руку. Твои пальцы были длинными, изящными, но на костяшках и ладони виднелись старые мозоли и свежие ссадины. Я не взяла её. Я лишь поднесла свою ладонь на расстоянии одного цуня от твоей, не касаясь. И закрыла глаза. Сразу же на меня обрушились крики. Сотни, может быть, тысячи голосов раздирали сознание, умоляли, требовали. Я почувствовала невыносимую, голодную пустоту, ярость и леденящий холод обиды тысяч душ, запертых, словно в крошечном сосуде, вместе со мной. Хотелось кричать вместе с ними, пробраться сквозь сотни костлявых рук, что хватали, давили на горло, не давая дышать. Я чуть не отпрянула, но удержалась, углубляя дыхание, позволяя своей собственной, тихой лунной энергии — чистой силе Инь — мягко растечься вокруг точки соприкосновения, не атакуя, а лишь очерчивая границы. Посреди этого раскалённого хаоса, что уносил меня вглубь, у самого уха прошептал чей-то незнакомый голос: — Он… не спит. Всегда начеку. Всегда голоден. Он питается твоей усталостью, твоими сомнениями. Он крадёт твой покой, чтобы подпитывать свою ярость. Я резко открыла глаза и отпрянула назад, пытаясь ухватиться за что-нибудь, чтобы не потерять равновесие. Мне не хватало воздуха — словно те души и вправду пытались задушить меня в этом мире. — Можно что-то сделать? — спросил ты, и в твоём голосе впервые зазвучала крошечная, робкая надежда. — Чудовище, — хрипло выдавила я после долгой паузы. — Как можно остаться человеком после такого? Я встретила твой пристальный взгляд. В нём было понимание. Ты и сам это знал. — Поначалу больно, но потом привыкаешь. Для меня это просто… шум. Ты имел в виду голоса — но я поняла, что речь не только о них. Все заклинатели так о тебе отзывались, и я оказалась не лучше. Я отвела взгляд. Моё лицо покраснело. Мне стало тошно от самой себя, от собственных слов. Это шло против наставлений клана. — Прости. Я крепко сжала подол собственного платья, ища в себе силы. — Я помогу, — сказала я твёрдо. Прикосновение к этой энергии оставило в пальцах ледяной холод и онемение. — Я дам тебе покой, но ничего больше я не обещаю. Раны на душе я неспособна исцелить. Я повернулась и жестом пригласила тебя следовать за мной вглубь зала — к узкой каменной лестнице, ведущей на открытую террасу. Я шла впереди, ощущая, как ледяные нити тьмы тянутся к моей спине, а голоса продолжают шептаться вокруг, как ветер в пустых черепах. Здесь, под открытым небом, свет полной луны лился серебристым водопадом, омывая низкий столик. — Садись, — указала я на одну из циновок, а сама принялась растапливать на маленькой жаровне угли для крошечного чайника. Ты сел, скрестив ноги, и наблюдал, как я насыпаю в чайник не чайные листья, а смесь сушеных белых хризантем, семян лотоса и щепотку истёртого в пыль лунного камня. Аромат, что поднялся от воды, был горьковатым, почти целебным. — Достань её, — сказала я без предисловий. — Что? — Стигийскую Тигриную Печать. Достань её и положи на стол между нами. Иначе она будет отравлять действие зелья. Мои слова прозвучали как вызов. Согласишься ли ты обнажить источник своей силы и своего проклятия? Или испугаешься, что я попытаюсь уничтожить его здесь и сейчас? Или, что хуже, завладеть им? Ты долго смотрел на меня… а потом усмехнулся. — Ладно уж, — пробормотал ты. — Раз ты так настаиваешь… встречай. Моё проклятие. Моё бремя. И мой единственный друг в самые тёмные времена. Слабое багровое свечение исходило от этого проклятого предмета. Я старалась не смотреть на него. Я налила отвар в фарфоровую чашку и протянула тебе. Аромат горьковатой смеси стал чуть слаще, смешавшись с запахом лунного камня. Твои глаза — уставшие, но пронзительные — скользнули от Печати к чашке, потом ко мне. В них не было доверия. — Знаешь, сестра жрица, — начал ты, не прикасаясь к чашке, — я за свою недолгую жизнь пил много зелий. От Лань Цижэня — горьких, как его лицо. От Цзян Чэна — таких едких, что язык потом неделю отходил. И много-много… других, от людей, которые очень хотели, чтобы я перестал быть проблемой. Навсегда. Твой взгляд стал прищуренным, изучающим. — Так что уж прости за дурные манеры. Но что, если в этой чашке… ну, скажем, не совсем то, что нужно мне, а что-то очень удобное для того, кто так боится этой штуки? — ты кивнул на Печать. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Давно никто так не оскорблял мой профессионализм своей параноидальной логикой. — Я дала обет не вредить. — Обещания, — ты вздохнул, постукивая пальцем по краю чашки. — Их так легко дать. И так же легко забыть, когда нужно. Только подумай: ведь если я усну, а ты возьмёшь Печать и уничтожишь её… кто сможет тебя осудить? Кроме нас, здесь никого нет. Это был идеальный, ядовитый парадокс. И самое ужасное — в твоих словах была своя, искривлённая правда. Я боялась Печати. Часть меня действительно желала, чтобы её не существовало. — Это не усыпит тебя насильно. Просто создаст пространство. Как тихая комната для шумного гостя. Он, — я кивнула в сторону Печати, — возможно, не заснёт. Но ему будет труднее достучаться до тебя. А твоей собственной душе… будет легче добиться временного умиротворения. Ты покачал головой. — И всё же так не пойдёт. Выпей лучше этот отвар вместе со мной. — Мне не нужен отвар. — Но так будет честно, правда? И я буду знать, что Лань Ванцзи не ошибся в тебе. Ведь он редко ошибается. Наверное, твоя усталость была заразительной, раз тогда я просто вздохнула и налила себе отвара. Пристально глядя на меня с ехидной улыбкой, ты поменял наши чашки местами. Тяжело вздохнув, я взяла твою чашку и поднесла её к губам. Твой взгляд стал пристальным, как у хищника. Я сделала глоток. Отвар был просто горьковатым отваром. Ничего более. Ты смотрел на меня, будто пытаясь разглядеть малейший признак боли, обмана, слабости. Потом твой взгляд упал на чашку, которую я только что пила. На краю остался бледный след от моих губ. Пренебрегая этикетом, ты сам налил себе отвара в эту чашу и выпил залпом — без тени сомнения, которое демонстрировал секунду назад. — Отвар как отвар, — сказал ты, ставя со звоном пустую чашку. — Хотя можно было и послаще сделать. Мы сидели в тяжёлом молчании. Лунный свет лился между нами, омывая и Печать, и пустые чашки. Действие отвара должно было начаться скоро. Но напряжение не спадало. Оно висело в воздухе, густое и липкое. — Знаешь, о чём я сейчас подумал? — внезапно спросил ты. Голос стал чуть более вязким, расслабленным. Возможно, отвар начинал работать. Или это была очередная уловка. — О том, как тебя обманули? — не удержалась я. — Нет, — ты покачал головой, и взгляд стал отстранённым, устремлённым в серебристую пустоту над нами. — О том, как странно… что ты здесь одна. Тебя все бросили. Или ты сама всех отпустила? Это был удар ниже пояса. — Мой долг — здесь, — отрезала я, но голос дрогнул. — Долг, — ты повторил это слово, будто пробуя на вкус, и фыркнул. — Это удобное слово. Оно оправдывает всё. Моё долгом было защищать слабых. Его долгом было мстить за семью. Её долгом было быть послушной дочерью. И посмотри, куда это всех привело. К груде разбитых зеркал и пустых деревень. Сказав это, ты словно вспомнил о том, что у тебя за пазухой. — Тем более я не одна в храме, — возразила я, словно обиженный ребёнок. Мне что, надо было доказывать этому незнакомцу, что я не брошенная? — Просто старшей жрицей может быть только одна представительница лунного клана Лэн. Ты поставил на стол между нами те вещи, что мы с Ань оставили у реки, когда, увидев ауру Печати, я испугалась — и тебя. Но это было не всё. Рядом ты положил платок, в который завернул остатки моего разбитого Лунного Лика. Твои пальцы коснулись осколков с почтительной, но не лишённой фамильярности осторожностью — так, как прикасаются к ране, которую сам же и нанёс. — Что же такого ты увидела в этом зеркале, чтобы так быстро убежать? Ярость вспыхнула во мне — холодная, тихая. — Я не убежала. Я увела Ань в безопасное место, — поправила я, и слова прозвучали наивнее, чем я планировала. — А потом хотела вернуться, но отвлекла служба в храме… И ты со своими причудами. Я скрестила руки на груди. — И всё-таки скажи: что ты там увидела? Я всё ещё боялась. Боялась силы твоего прошлого, боялась того, кем ты мог стать. Но в этот миг, под луной, я видела тебя, Вэй Усяня — измученного, одинокого, отчаянно цепляющегося за жизнь. И это зрелище было почти так же опасно, как и твоя Печать. Потому что оно заставляло меня хотеть протянуть руку. Даже зная, что могу обжечься. — Я… — голос сорвался. Я смотрела на осколки, и в них, искажённых, отражались обломки луны и твоё лицо, разбитое на десятки частей. — К сожалению, не могу сказать. О таком не говорят никому. — Вот как, — протянул ты, откидываясь назад и глядя на небо. — Значит, мы с тобой в чём-то похожи. Я хотела хоть как-то возразить, но язык стал неметь. Твоё дыхание тоже стало глубже, ровнее. Веки начали непроизвольно смыкаться, несмотря на все усилия сохранить бдительность. Ты боролся со сном, как ребёнок — упрямо моргая, пытаясь сфокусироваться на моём лице. Но силы покидали тебя. — Знаешь, что самое смешное? — пробормотал ты. Голос стал тише, слова немного заплетались. — Лань Чжань говорил… что твой храм… Я не расслышала, что ты сказал. Меня накрыла волна тепла и тяжести. Мои веки стали свинцовыми. Нельзя, — прошептал во мне голос разума. Он опасен. Ты должна бодрствовать. Сквозь сонную пелену я услышала, как ты тяжело вздохнул. Потом — звук движения: ты поднялся. Не слышно было шагов, но я почувствовала тепло рядом. И затем — осторожное, едва ощутимое прикосновение к моему лбу. Это были твои пальцы — ты мягко отстранил прядь моих белых волос, упавшую на лицо. — Ну что ж, Сестра-жрица, — пробормотал ты. — Похоже, твой отвар сильнее твоей воли. Или моя болтовня слишком скучная. — Внутри… — прошептала я, с трудом выговаривая слова, — есть комната для гостей. Я отведу. Ты встал, немного пошатываясь, и протянул мне руку. Я попыталась подняться сама, опираясь на стол, но ноги были ватными и совершенно не слушались. Я едва не рухнула, но ты успел подхватить меня под локоть. Твоё прикосновение не было грубым — наоборот, оно было… согревающим. Не знаю, зачем я это сделала, но вместо того чтобы отстраниться, я взяла тебя за руку. Ты шёл за мной, словно так и должно было быть. Нам надо было пройти главный зал и подняться вверх по лестницам. Но в какой-то момент я перестала ощущать ступени под ногами. И прежде чем я успела что-то понять или запротестовать, ты наклонился, аккуратно подсунул одну руку мне под колени, другой обхватил спину — и поднял меня на руки. Вся сонливость развеялась на мгновение, уступив место волне горячего смущения. «Пусти!» — хотелось крикнуть, но голос пропал. Я была Старшей Жрицей, наследницей лунного рода… и меня несли на руках, как ребёнка. Да ещё и Старейшина Илин. — Эй, не дёргайся, — фыркнул ты, но в голосе не было раздражения — только лёгкая, усталая усмешка. — А то мы оба по этим каменным ступенькам кубарем покатимся. Я и один-то еле ноги волочу, а с тобой на руках… Я невольно вцепилась пальцами в ткань твоего простого монашеского халата, боясь пошевелиться. Я чувствовала ритм твоего сердца сквозь ткань, слышала твоё ровное дыхание. Ты сам выбрал комнату комнату и осторожно опустил меня на край кровати. Я попыталась снять украшения с волос, но руки отказывались слушаться; пальцы не могли найти застёжку на первой же шпильке. — Дай помогу.        — Я сама… — начала я, но ты нежно перебил: — Вижу, что «сама», — парировал ты, присаживаясь на корточки передо мной. Ты протянул руку, давая мне последний шанс протестовать. Я, побеждённая усталостью и этой нелепой ситуацией, лишь опустила глаза в знак согласия. Твои пальцы коснулись первой нефритовой шпильки — и когда первая прядь волос спала на мои плечи, я почувствовала себя безоружной. Ты извлекал шпильку за шпилькой, аккуратно высвобождая мои волосы, и складывал их на столик с тихим звоном. Каждое прикосновение — к волосам, к коже у виска — было мимолётным, но от него по спине бежали мурашки. Я не помню, когда ты закончил или когда и куда подевался потом. Последней мыслью перед тем, как погрузиться в тёплые, тёмные воды сна, было: «Лань Ванцзи… что за человека ты ко мне прислал?»