Глава 2. Гроза показала то, что должно было остаться сокрытым

Воздух в комнате был знакомым – пахло старой древесиной, воском и сухими травами. Мои волосы, распущенные и неприбранные, лежали на подушке. Я лежала не шевелясь в постели, повторяя себе, что вся та чепуха, что произошла ночью, мне приснилась. Какой ужасный, какой яркий, какой... жалкий, но всё не сон. Как иначе могло мне в голову прийти взять так нежно Старейшину Илин за руку, а ещё и позволить ему нести меня на руках. Проснулась я всё же в своей спальне, не мог же он знать какая из всех спален моя, так? — Мозг, перегруженный монотонной работой в храме, способен на любые фокусы. — сказала я себе, закрывая лицо руками, чтобы хоть как-то скрыть свой стыд. Я поднялась, совершила утренний туалет, надела рабочее платье и убрала волосы в тугой, практичный узел — без церемониальных шпилек. Сегодня день для хозяйственных дел. Я вышла из своей кельи в главный зал, и первое, что бросилось в глаза, — пустота.        Никого. Ни старших тётушек, перебирающих свитки, ни дяди Ли, подметающего ступени. И тут я услышала. Смех. Звонкий, детский, нестройный визг восторга, нарушавший самое первое и нерушимое правило, высеченное на стене у входа: «В стенах храма — благоговейная тишина». Сердце ёкнуло. Я побежала к главным дверям, распахнула их, и резкий свет солнца ослепил меня. Мне пришлось прикрыть глаза рукой. Но после я увидела выметенный до блеска внутренний двор, а по нему носились младшие кузены и кузины с воздушными змеями. Их лица были раскрасневшимися, глаза сияли. А в центре этого маленького безумия, сидя прямо на камнях, был ты. Вэй Усянь. В том же потрёпанном монашеском одеянии, волосы небрежно стянуты, на лице — такая открытая, беззаботная улыбка, что я на миг забыла о твоих преступлениях. В твоих руках были прутики, бумага и клей. Ты что-то мастерил, а вокруг тебя бегали дети, наперебой что-то выкрикивая. — Смотрите-смотрите как высоко он летит! — Братец Вэй, смастерил мне самого красивого! — Нет, мой красивее! «Братец Вэй, значит?» — подумала я, скрестив руки на груди. Им понадобилось одно утро, чтобы позабыть о твоих злодеяниях. Я была в ярости из-за нарушенного порядка, но также чувствовала внутри что-то более нежное. Вглядываясь в лица своих кузенов, я увидела то, чего не видела годами: чистую, безудержную радость. В конце концов они были просто детьми, а строгие правила храма лишали их простой возможности быть детьми.  Ты заметил меня и наши взгляды соприкоснулись. Улыбка на твоих губах не исчезла, лишь стала чуть тоньше, чуть более... осознанной. Ты что-то сказал самому младшему кузену, передал ему катушку с ниткой, и подошел ко мне. Дети, увлечённые змеями, даже не обернулись. — Доброе утро, Сестрица-Засоня, — сказал ты с некой ребяческой насмешкой, что заставила меня покраснеть от злобы. — Ты так долго спала, что мы с детьми совсем не знали чем заняться. Даже Дядюшке Ли успел помочь со двором управиться. У него было не всё в ладах с метлой и я немного «поправил ситуацию». — Ты... — я с трудом подбирала слова. — Ты кто такой, чтобы «поправлять ситуацию»? И кто разрешил тебе копаться в кладовой, чтобы смастерить этих… воздушных зверей? — Не «зверей», а «змеев». — как-то по-ребячески фыркнул ты. — И это была идея Сяо Тао. Он мне всё здесь показал, даже вашу доску «Нельзя» — ты махнул рукой в сторону стены с правилами. — Увидел и чуть не расплакался. Прямо как в Гусу. Ну и занудство. Как говорится с кем поведёшься… Я то думал, вы настолько далёкая от Ланей ветвь, что будете чуть по веселее их. Так что змеи — это терапевтическая необходимость. Для детской психики. И для моей, если честно. Ты сказал это так буднично, так нагло, что у меня отвисла челюсть. Я выпрямилась во весь свой невысокий рост, собирая вокруг себя всю власть старшей жрицы. — Господин Вэй, — произнесла я медленно ледяным тоном, что заставил младших кузенов остановить свою беготню. — Вы здесь — пациент. А пациенты не метут дворы и не бегают с детьми. Ваша задача — лечиться. А моя — найти подходящее для вас лечение. И поскольку вы такой энергичный, у меня для вас найдётся более подходящее занятие. Ты наклонил голову набок, с интересом. — Да ну? И какое же, госпожа Доктор? — Ледник на северном склоне, — выпалила я, зная, что это место все ненавидят. — Там десятилетиями скапливался горный мусор, камни и корни. Он забит так, что даже дух горного потока не может пробиться. Твоя задача — расчистить его до основания. В одиночку. Расчистить его было делом на неделю, унизительным и бесполезным. Я ждала от тебя протеста. Сарказма. Хоть какого-то признака, что ты понял — это наказание, изгнание подальше от храма. Твои брови поползли вверх с явным интересом, словно я предложила не наказание, а новую увлекательную игру. — Отлично, госпожа Доктор. К вечеру доложу о проделанной работе. И, не дожидаясь моего ответа, ты повернулся и зашагал прочь — не к воротам, а к сараю, где хранился инструмент. Твоя походка была лёгкой, почти беззаботной. Как будто ты шёл не на каторжную работу, а на пикник. Я стояла, сжав кулаки в складках платья, и смотрела тебе вслед. Дети снова окружили тебя, что-то спрашивая. Ты на ходу что-то ответил, и они рассмеялись. «Братец Вэй». «День первый. Пациент продемонстрировал аномальную социальную адаптивность и полное отсутствие ожидаемой реакции на провокацию. Назначена трудовая терапия высокой интенсивности. Посмотрим, продержится ли он до вечера или сбежит сломя голову», — мысленно продиктовала я запись в свой воображаемый дневник. Целый день я пыталась вернуться в привычную колею. Проверила запасы трав, отчитала младшего кузена за неаккуратно сложенные свитки, провела утреннюю медитацию. Но всё было не так. Родственники бросали на меня странные взгляды. Как будто я была той, кто нарушила покой и должна была отправится к леднику. К полудню я не выдержала. Под предлогом собрать целебного мха я направилась к леднику, но не обнаружила тебя. Внутри меня появилась лёгкая грусть, ведь результат был предсказуем. Возможно так оно было к лучшему. Но уже вечером я снова увидела тебя. Ты вернулся с горы затемно, весь в пыли и с мелкими ссадинами на руках, но с тем же странным блеском в глазах. — Ледник расчищен, — доложил ты, стоя на пороге трапезной, где все уже ужинали. — Источник забит не был. Просто путь ему преграждал здоровенный валун, вросший в лёд. Пришлось поколдовать. Немного. — Ты сделал паузу, изучая моё лицо. — Нашёл там кое-что. Думаю, ваше. Ты достал из-за пазухи небольшой, покрытый грязью предмет, протёр его рукавом и положил на стол передо мной. Это была маленькая нефритовая статуэтка — заяц, сидящий в круге луны. Символ нашего рода. Такие когда-то ставили в ниши как обереги. Я думала, все они были утеряны или уничтожены во время войны. — Лежал под тем самым валуном. Должно быть, его туда специально положили, для защиты. Интересная энергия у него. Такая тихая, спокойная, прямо как у тебя. — Ты говорил о магической ауре так же просто, как о вкусе каши. — Кстати, госпожа Доктор, а что на ужин? А то я, пока чистил, пару интересных грибков в углу нашёл. Выглядят съедобно. Можно эксперимент провести? Прежде чем я успела сказать хоть что-то ехидное, тётушка Лэн Вэньцю направила в мою сторону ледяной взгляд и и мои губы тотчас слиплись. Я была в полном недоумении. «Запрещающее заклятие». В жизни меня так никто не наказывал. Тётушка Лэн соскочила с места и принялась показывать тебе где у нас что лежит на кухне. В тот вечер мы ужинали дважды и ели твою «лапшу по-юнмэнски». А когда все разошлись, и наступила ночь, я вышла на террасу. И увидела тебя там. Ты сидел, скрестив ноги, глядя на луну, а рядом, на камне, лежала она. Тигриная Печать. Просто лежала, как обычный, пусть и зловещий, инструмент. Я сглотнула, оставив позади собственную гордость, и напомнила, что прежде всего я — врач. — Пей отвар на ночь, но только пока он тёплый. — сказала я протягивая тебе чашку. Ты взглянул сначала на неё, а потом на меня. — И нет, я отвар пробовать больше не буду. Сказала же, что травить не собираюсь. Ты улыбнулся. — Хоть я и не это хотел сказать, но всё же буду знать, — выпив всё залпом, ты вернул мне чашу. — Ты ведь на Печать смотрела. Не бойся. Она сыта. Пока что. Спасибо за ледник. Это... было почти как медитация на концентрацию. Не прокомментировав это, я просто ушла. На следующий день задание было ещё унизительнее. Я приказала тебе в одиночку перемыть в сыром, пахнущем плесенью подвале все ритуальные сосуды. Их там было больше трёхсот. — Есть, госпожа Доктор. — сказал ты просто. И исчез в недрах храма. Следующую неделю я вела с тобой свою личную, тихую войну на истощение. Каждое утро я придумывала новое немыслимое задание, а вечером ты возвращался, чтобы доложить о его выполнении — не с покорностью раба, а с деловитой уверенностью мастера, завершившего сложный заказ. Ты починил ветхую крышу над архивом. Ты пересадил растения в саду лекарственных трав. Даже отыскал в горах полузаброшенную ловушку для духов и демонстративно разобрал её, притащив в храм ржавые обломки как трофей. — На всякий случай, — пояснил ты, бросая железный хлам к моим ногам. — Мало ли какой незваный гость забредёт. А вы, как я погляжу, с незваными гостями не очень строги. В твоих словах всегда была эта лёгкая насмешка над нашими правилами. И с каждым днём моя ледяная стена давала трещины. Ты терпеливо учил младшего кузена А-Тао завязывать особый узел на рыболовной сети, после чего улов был лучше. Помогал тётушке Лэн Вэньцю носить тяжёлые корзины, не обращая внимания на её бормотание о «проклятых бунтарях». Показал Ань как легко и быстро переписывать свитки исходя из собственного опыта в Гусу. Однажды вечером я застала тебя одного в главном зале, смотрящим на алтарь богине. Ты не медитировал, а просто наблюдал, и выражение твоего лица было таким усталым и одиноким, что у меня перехватило дыхание. В тот миг я увидела не монстра и не пациента, а прежде всего человека. «День двадцатый. Пациент интегрирован в социальную структуру с минимальными последствиями. Дисциплина среди младших членов рода значительно упала, но общий уровень... удовлетворённости жизнью вырос. Необходимо пересмотреть терапевтический подход. Его ночные кошмары участились. Слышала крики прошлой ночью. Печать по-прежнему ведёт себя тихо. Необходимо пересмотреть состав своего отвара. И почему он всё время смотрит на меня, когда думает, что я не вижу?» *** А потом пришла гроза. Дождь обрушился на землю с яростью, ветер сметал черепицу с крыш, а молнии озаряли небо, словно днём. В наших краях такое видели впервые. Ань шептала, что небожители устраивают между собой разбирательства. Главная часть храма была высечена из скалы, но грохот внутри казался сильнее, чем снаружи, из-за эха. Я сидела в библиотеке, где потолок начал протекать. Лило отовсюду, и даже горшки уже не спасали — я только и успевала выливать из них воду. Внезапно молния ударила так близко, что стены храма содрогнулись. Последующий гром был настолько мощным, что с потолка посыпалась пыль, и мне показалось, словно вот-вот стены храма обрушатся на меня. Из коридора послышались шаги. Кто-то бежал и звал меня по имени. В библиотеку вломилась запыхавшаяся младшая кузина Суяо. Я была готова отчитать её за шум и беготню, но её вопли опередили меня. — Сестрица! Хлев горит! Мне показалось, словно пол ушёл из-под ног. Подобрав длинный, мешающийся подол платья, я побежала туда со всех ног. На заднем дворе, где держали нашу немногочисленную скотину и мою лунную лань Шу — альбиноса с шерстью цвета первого инея и глазами-рубинами, — всё было охвачено огнём. Калитка у дальнего хлева разлетелась в щепки. Испуганные животные ринулись прочь — в кромешную тьму и хлещущий ливень. Под крики напуганных детей мы все выскочили наружу и пытались поймать скотину. В слепящих вспышках молний и под ледяными струями я увидела, как ты, не раздумывая, хватал за шкуру испуганных овец, направляя назад в хлев; твоя фигура мелькала в буре, с неестественной ловкостью. Вскоре животных удалось вернуть. Всех, кроме Шу. Это был не просто мой питомец. Он пришёл в храм сам, в ночь моего посвящения в жрицы. Для меня он был знаком, словно моя погибшая мать сама послала его с небес ко мне. Не думая об опасности, о правилах, я рванула в ту сторону, куда метнулась его белая шубка, — к опушке старого леса. За моей спиной я услышала чей-то крик — возможно, тётушки Лэн, а возможно, Ань или Тао, заглушённые рёвом бури. Ветви, обычно почтительные, хлестали меня по лицу и рукам, словно пытаясь отогнать. Под ногами знакомые тропинки исчезли, превратившись в бурлящие потоки, смывавшие всё на своём пути. Грязь засасывала сандалии, и я сбросила их, побежав босиком. Я выкрикивала Шу что есть силы, но мой голос утопал в рёве стихии. И тогда, в ослепительной вспышке молнии, которая на миг обратила ночь в день, я увидела теперь уже грязно-серую лань. Шу отчаянно барахтался в грязевом потоке. Пенная вода струилась, подхватывая лань и несла с силой к оврагу, в который превратилась тропа из-за оползня. — Шу! Я не раздумывая бросилась вперёд, но когда ледяная жижа хлестнула по щиколоткам и потянула вниз, меня накрыла знакомая паническая дрожь в теле. Вода. Слишком много воды. Снова. Моё дыхание стало надрывистым, и только отчаянный писк Шу заставил меня вынырнуть из старого кошмара. Трясущиеся пальцы сложились в знакомый жест. Заклинание получилось не с первого раза. Я не умела останавливать реки, но я могла создать точку покоя. Воздух вокруг, словно отзываясь на мою тревогу и неуверенность, завибрировал. На поверхности воды, прямо перед барахтающейся ланью вспыхнул слабый серебристый узор, похожий на цветок, замедляя течение. Этого хватило. Рука моя вцепилась в мокрую шерсть. Я рванула на себя, и течение, на миг ослабленное, отпустило свою добычу. Мы с Шу выкатились на крутой, грязный берег. Он дрожал, прижимаясь ко мне, а я, тяжело дыша, чувствовала дикую, ликующую победу. Всё хорошо. Я сделала это. Одна. Я оттолкнула от себя дрожащего Шу, чтобы подняться. И в этот миг земля под ногами провалилась. Напуганный Шу скрылся из виду, убежав в сторону храма. Я оказалась в ловушке. Ледяная грязь обвила мои ноги, затягивая с ужасающей силой. Каждая попытка вырваться только глубже всасывала меня. Оказавшись по пояс в грязи, я попыталась ухватиться за торчащий корень, но мне помешала внезапно появившаяся из-под воды острая ветка. Она впилась мне в ладонь. От невыносимой резкой боли я закричала, а алая струя тут же смешалась с коричневым потоком. И тогда сквозь вой ветра и шум дождя я услышала твой голос. — ЛЭН ЦУЭР! Ты появился откуда-то сверху, как выпущенная из лука стрела. Скользя по грязи с нечеловеческой ловкостью, твои глаза в свете молнии горели той же устрашающей аурой, что и твоя печать. Ты схватил меня за ту самую руку, что истекала кровью. Я закричала, корчась от боли, и инстинктивно попыталась одёрнуться, когда ты потянул меня из трясины. С глухим чавкающим звуком земля под тобой осела, и ты рухнул в грязь рядом со мной. Ловушка оказалась шире, чем казалось. — Чёрт! — выругался ты, уперевшись свободной рукой в край в поисках опоры, но нашёл зыбкую грязь. — Балван! — выдавила я сквозь зубы, задыхаясь. — Теперь и тебя надо вытаскивать отсюда! Я попыталась вырвать свою окровавленную руку, но ты лишь сильнее сжал хватку, так что кости затрещали. Твой взгляд метался по сторонам, ища, за что ухватиться, и вдруг ты крикнул: — Корень! Схватись за него другой рукой! Я попыталась дотянуться до скользкого, облепленного грязью корня свободной рукой. Он был в сантиметре от кончиков моих пальцев. Каждое движение засасывало нас глубже. Грязь уже подступала к моей груди, сдавливая грудную клетку. Это был единственный шанс. У нас заканчивались силы и время. — Я... не могу! Не отпуская меня, ты попытался подтянуться, вытолкнув себя вверх. Грязь с чавканьем уступила на сантиметр, а потом, словно разозлённая, с новой силой затянула тебя обратно, поглотив ещё глубже. Мы смотрели друг на друга. И вдруг ты закрыл глаза и потянулся к Печати, запрашивая её силу. Твоё дыхание стало ровным, а губы беззвучно зашевелились. И я почувствовала кожей, костями, самой душой, как из-под земли вокруг нас, из самой грязи, начали подниматься руки, которые выталкивали нас наверх. В воздухе повис едкий запах разложения. Тонкие, почти невидимые в полумраке струйки багрового света, словно капилляры, побежали по поверхности грязевой жижи. Они исходили от тебя. Твоё лицо стало мертвенно-бледным, а глаза засверкали алым цветом. Я чувствовала холодные пальцы мертвецов, скользящие по моим ногам. Это было осквернение. Это было чудовищно. В тот момент я думала лишь об одном. О Цзян Яньли. До меня дошли слухи, что ты с ней сделал. Ты утверждал, что всему виной Печать. Якобы из-за неё ты потерял равновесие и свалился в пропасть тьмы. Я вновь стала бояться человека перед собой. Никто не мог дать мне гарантию, что ты не потеряешь контроль, как в тот раз с сестрой. Я начала сопротивляться мёртвым рукам, что хватали меня. Ты это заметил. — Не дёргайся, — приказал ты столь грозным, ледяным тоном, что я сразу замерла. С мерзким хлюпающим звуком грязь отпустила сначала меня, потом тебя. Запыхавшись, мы выкарабкались подальше от течения и свалились на склон. Мы лежали на спине, плечом к плечу, пытаясь отдышаться. Багровый свет в яме погас, впитавшись обратно в землю, оставив после себя только затхлый запах, который быстро рассеивался под дождём. Ты поднял голову и посмотрел на меня. Твои глаза снова стали обычными. — Ты… дурак, — прошептала я, и в моём голосе не было злости. — Ты же мог погибнуть, спасая меня. Я не могла найти в себе силы встать или унять дрожь в теле, пробиравшую до костей. Мне вновь стало страшно, больно и одиноко, как когда-то давным-давно, но сейчас у меня не было слёз, чтобы пролить ради прошлого, которое нельзя изменить. Сейчас, когда опасность миновала, я осознала, чем всё могло кончиться, если бы ты не пришёл. — А ты — самонадеянная дура, — ответил ты тихо, почти беззвучно. — Побежала одна. В такую погоду. За... оленем. — Это лань, — автоматически поправила я, и сама не поняла, почему это сейчас важно. Уголок твоего рта дёрнулся. Ты слабо улыбнулся. — Ладно уж. За ланью. Мы снова замолчали. Моё сердцебиение постепенно замедлялось, сливаясь с равномерным шумом дождя, который теперь был просто сильным ливнем, а не казнью небес. Ты приподнялся на локте и перехватил мою руку, прежде чем я успела что-то сказать. Твои пальцы осторожно обхватили моё запястье, отводя ладонь к свету, едва пробивающемуся сквозь тучи. — Глубоко, — пробормотал ты, изучая рану. Твой взгляд был сосредоточенным, чуждым тому Вэй Усяню, что мастерил воздушных змеев с детьми храма. Это был взгляд человека, видевшего много ран. — Надо промыть и перевязать. Я хотела ответить колкостью. Сказать, что и без тебя знаю, но твоё лицо оказалось так близко, что я почувствовала тепло твоего дыхания на своей коже. Всё внутри замерло. Капли дождя медленно стекали с кончика твоего носа, падая на мои щёки. Ты отвёл глаза от моей ладони — и всё: гром, дождь, холод, грязь — всё это исчезло, когда ты посмотрел прямо на меня. Остались только твои тёмные глаза, бесконечно глубокие, полные чего-то, что я боялась назвать. Мне всегда хотелось спросить, о чём ты думал в тот момент, за мгновение до того, как наши губы медленно встретились. Первое прикосновение было плавным, почти вопрошающим. Я замерла, не дыша. А потом всё изменилось. Ты приоткрыл рот и лёгким, почти игривым движением языка коснулся моей губы. Это было дерзко, неожиданно, и по моей спине пробежал электрический разряд. Мои веки дрогнули. Ты почувствовал это. Или увидел. И тогда поцелуй стал жадным. Ты втянул мою нижнюю губу между своих, слегка прикусил — не больно, но так, чтобы заставить вздрогнуть, — и снова поглотил её, уже с настоящим, глухим стоном, который зародился где-то у тебя в груди и отозвался эхом у меня внутри. Твоя свободная рука впилась в мокрый шёлк моего платья, притягивая меня ближе. Я не сопротивлялась. Моя спина выгнулась, идя навстречу твоему телу. Я утонула в твоей властной, требовательной нежности. И мне захотелось большего. Запретное, пьянящее удовольствие зажглось где-то внизу живота и растеклось горячими волнами, ударив, как та самая молния, что пролетела над нами. Именно в этот миг до меня дошло: для меня, Старшей жрицы ордена Ханьмо Лэн, это было непозволительно. Я только что нарушила один из самых важных уставов Храма Луны, поддавшись собственным желаниям. Я резко открыла глаза и оттолкнула тебя. Воздух снова стал холодным. Между нами повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только надрывистым дыханием каждого. Ты как-то так посмотрел на меня — бережно, понимающе, — что мне стало противно от себя самой. Я отвернулась, не в силах выдержать собственной слабости. Поскользнувшись ещё несколько раз и окончательно порвав ханьфу о торчавшие коряги, мне удалось встать. Гордо, отстранённой походкой я направилась обратно в храм, делая вид, что ничего не произошло. Не проронив ни слова, ты зашагал позади меня, оставляя дистанцию в несколько шагов. *** По возвращении в храм я первым делом направилась в купальню, чтобы отмыть всю ту грязь, что въелась в кожу. Даже серебряные волосы казались каштановыми из-за глины. Я долго промывала и распутывала их, чтобы вернуть прежний блеск. Подумать только — я никогда раньше так не пачкалась. Да чего там — даже под дождём не мокла! Мне показалось удивительным тот факт, что раньше я бы долго возмущалась, сожалея: «Как же так, я испортила одежду!» Но сейчас единственное, о чём я могла думать, — это ты. Твои прикосновения. Твои губы. Нельзя было о таком думать, но я вновь и вновь представляла тот поцелуй. Я закрыла глаза — и перед внутренним взором сразу возникло твоё лицо: бледное, с каплями дождя на ресницах, с тёмными глазами, полными чего-то такого… чего я не смела назвать. «Самонадеянная дура! Побежала одна… В такую погоду», — прозвучал в памяти твой ледяной, повелительный голос. Я представила твои пальцы, сжимающие моё запястье — не так, как тогда, с силой, от которой трещали кости, а… иначе. Медленно, почти робко, скользящие по мокрой коже от запястья вверх, к локтю. Я вздрогнула, и мурашки пробежали по руке, хотя вода была горячей. Моя собственная ладонь непроизвольно повторила этот путь — по предплечью, к плечу, к ключице. Туда, где твои пальцы могли бы задержаться. Дыхание участилось. Я снова почувствовала твои губы — сначала нежные, вопрошающие, а потом… жадно требующие ответа. Я прикусила нижнюю губу, как ты тогда, и сладкая, щемящая боль отозвалась по всему телу. Моё собственное прикосновение к губам стало навязчивым. Я провела подушечкой пальца по их контуру, пытаясь вспомнить то самое ощущение — влажное тепло, лёгкий укус, вкус дождя и чего-то ещё, дикого и запретного. Запретного. Я позволила руке опуститься ниже. Вода ласково обняла грудь, и я вспомнила, как мокрый шёлк платья прилип к телу, а твоя рука впилась в ткань, притягивая меня к себе. Как выгнулась моя спина навстречу тебе, предаваясь этому безумию. Сейчас моя ладонь лежала на груди, и я чувствовала под пальцами учащённый, неровный стук сердца. Это непозволительно, — шептал последний остаток разума, но голос его был слаб и тонул в нарастающем гуле крови в ушах. Я представила, что это твоя рука. Что это ты скользишь ладонью по моему ребру, к талии, к бедру под водой. Что твои пальцы, длинные и изящные, исследуют мою кожу с той же дерзкой, нечестивой нежностью, с какой твой язык коснулся моей губы. Жар, не имеющий ничего общего с теплом воды, разлился из низа живота горячими, стыдными волнами. Я закинула голову назад, упираясь затылком в край купели, и глухой стон вырвался из горла. Я уже не боролась. Я тонула — тонула в этом воспоминании, в этом вымышленном прикосновении. Моя рука двигалась теперь настойчиво, уверенно, находя ту скрытую, пульсирующую точку, что требовала внимания. Каждое круговое движение было эхом твоего поцелуя. Каждое учащающееся прикосновение — отголоском твоего стона, того, что зародился в твоей груди и отозвался во мне. Мысли расплылись, превратившись в хаотичные вспышки: твои тёмные глаза в свете молнии, твой голос, зовущий меня по имени, твоё тело, нависшее над моим, тяжёлое и тёплое, твои губы… Волна накатила внезапно, сокрушительно, смывая последние остатки стыда и рассудка. Тело напряглось, спину выгнуло так, что вода захлестнула через край. Я вцепилась пальцами в деревянный борт, сдерживая крик, который рвался наружу, превращая его в прерывистый, задыхающийся выдох. Потом волна отхлынула, оставив после себя дрожь, пустоту и острое, пронзительное облегчение, от которого было стыдно. Я медленно открыла глаза, глядя на пар, клубящийся под тёмными сводами потолка. Сердце бешено колотилось, постепенно приходя в норму. «Вэй Усянь», — прошептала я в тишину, и имя твоё прозвучало уже не как обвинение, а как признание. Вода остывала. Пора было выбираться. Пора снова становиться Лэн Цуэр — старшей жрицей, целительницей. Той, что только что нарушила десяток обетов в собственном воображении. Я поднялась, и струйки воды побежали по коже, смывая последние следы грязи и греха. Надевая чистый халат, я поймала своё отражение в тусклом металле зеркала — разгорячённое лицо, слишком яркие глаза, распущенные влажные волосы. В них ещё путались воспоминания. Я собрала их в тугой, неумолимый узел. Нельзя, — сказала я себе. — Не привязывайся к нему. *** «Рана на ладони затягивается удовлетворительно. Совсем скоро и шрама не останется. Пациент демонстрирует признаки полного физического восстановления. Ночные кошмары уменьшились, но не исчезли. Новый симптом: повышенная социальная активность, направленная исключительно на лечащего врача. Требует наблюдения. Личные заметки: необходима дистанция. Для его же безопасности. И для моей.» Дистанция. Это стало моим новым правилом. Я больше не давала тебе дурацких заданий. По вечерам я заваривала отвар, ставила чашку на порог твоей комнаты, стучала и уходила. По утрам я приносила новую порцию лекарства. Ни слова. Ни взгляда. Я была словно льдина. Но ты быстро понял в чём дело и объявил мне тихую войну по правилам, понятным лишь тебе. Сначала я обнаружила на ступеньках перед своей кельей горшок с кактусом — редким растением из нашей оранжереи, которое цветёт раз в десять лет. Оно было выкопано из земли и аккуратно пересажено в новый горшок. Никакой записки. Я забрала его внутрь, чтобы на следующий день посадить обратно. «Пациент проявляет нехарактерную наблюдательность к ботанике. Мотивация неясна. Возможно, попытка подкупа.» Потом ты «случайно» испортил огромный котёл с супом, который я готовила для всей общины, «попробовав добавить щепотку перца Чжуинь из Юнмэна для вкуса». Суп пришлось вылить. Ты ожидал моей реакции, но я лишь молча принялась готовить заново. «Пациент провоцирует на негативную реакцию. Цель — эмоциональный отклик, любой ценою. Не добьётся.» Но ты не сдавался. Прятал у меня чернила в библиотеке, когда я садилась переписывать ветхие трактаты. Уговорил детей выпустить скот прямо в храм под предлогом, что они сами сбежали. Знал бы ты, что самой изощрённой пыткой было твоё само присутствие Ты всегда был где-то рядом. Чинил крышу прямо над комнатой. Практиковал базовые приёмы с деревянным мечом во дворе, когда я прохожу мимо. Сидел на террасе вечером, просто глядя на луну, и я знала, что ты в ожидании, выйду ли я. А я всё не выходила. «Дистанция сохраняется. Пациент неугомонен. Его собственное состояние стабилизируется, влияние Печати ослабевает. Возможно, скоро он сможет покинуть храм. Этот факт не должен вызывать у меня... огорчения. Когда раненая птица излечится, она всё равно улетит обратно.» И вот настал день главного зимнего полнолуния, самого важного ритуала в году, когда лунный свет, преломлённый через кристалл на алтаре храма, падает на чашу со священной водой, и жрица может прочесть в ней намёки богини на грядущий год. Я готовилась одна в главном зале. На мне было то самое многослойное церемониальное платье, волосы убраны шпильками, лицо бесстрастно, как маска. Я проверяла чистоту кристалла, раскладывала ритуальные предметы. Тишина была абсолютной. И вдруг я почувствовала тебя за спиной. Ты стоял в арке, ведущей в зал, прислонившись к косяку, и молча наблюдал. — Жрица должна проводить этот ритуал в одиночестве, — сказала я, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, как ледяная гладь озера, которую я постоянно представляла, чтобы не видеть даже в мыслях твоё лицо. Но руки у меня начали дрожать. — Знаю, — твой голос был тихим, без привычной насмешки. — Но я все дела уже переделал, ведь ты не даёшь мне новые указы. Я продолжила свои приготовления, делая вид, что тебя нет. А ты медленно, почти неслышно, вошёл в зал и остановился в нескольких шагах от меня, глядя на огромный центральный кристалл, в котором уже начинало играть отражение восходящей луны. Я подошла к чаше в центре зала, чтобы зажечь огонь. Трясущимися руками чиркнула кресалом, но искра не поймала фитиль. Второй раз. Третий. — Дай я, — твой голос раздался прямо у моего уха. В какой-то момент ты подошёл так близко, что мурашки покрыли мою кожу с ног до головы. Я замерла. Ты взял у меня из рук кресало, нарочно коснувшись моих пальцев. Одно движение — и фитиль вспыхнул ровным пламенем. Но после ты не отошел. Мы стояли плечом к плечу в тусклом свете единственного пламени, лицом к огромному, начинающему светиться кристаллу. — Лэн Цуэр, — ты нежно прошептал моё имя. В твоём голосе считывалась усталость и какая-то огромная, неподъёмная тяжесть. — Сколько ещё ты будешь меня игнорировать? Достаточно ли я уже наказан? — Не понимаю, о чём ты. «Наглая лгунья, — подумала я про себя. — Правила клана запрещают врать». Это тебя заметно разозлило. Ты повернулся ко мне и резко взял меня за подбородок, не давая уйти. Ты заставил меня посмотреть на тебя впервые за долгое время. Твоё лицо в колеблющемся свете пламени было измождённым и прекрасным, а в глазах читалась та самая рана, которую не могли исцелить никакие мои отвары. Моё сердце, этот предательский орган, сжалось. Мои губы приоткрылись, чтобы сказать что-то — что именно, я и сама не знала. Протест? Признание? Просьбу уйти? И в этот миг, когда расстояние между нами вновь стало таким незначительным, тишину храма нарушили чёткие, быстрые шаги. В голове невольно всплыло воспоминание, когда я в последний раз слышала так много шагов сразу. В тот день наш храм сожгли, а почти всю мою семью вырезали. На пороге зала, очерченные светом луны из коридора, стояли двое. В белоснежных, безупречных одеждах с вышитыми стекающими облаками. С прямыми, как клинки, спинами и холодными, оценивающими взглядами. Лань Сычжуй, склонился в безупречном, безжизненном поклоне. — Вэй-цянбэй. Верховный вождь, Цзунчжу Цзинь, велит вам немедленно явиться в Башню Золотого Карпа на экстренный Совет Кланов. — его голос был чистым и безэмоциональным. — Официальная причина: «Ежегодная Великая Поминальная Церемония в честь павших в войне с Вэнь и Совет по вопросам остаточной скверны». Ты медленно, очень медленно отстранился от меня. В твоих глазах, ещё секунду назад таких уязвимых, промелькнула вспышка чистой, беспримесной ярости от того, что тебя прервали. Но ты взял её под контроль так быстро, что, казалось, мне это почудилось. Ты повернулся к посланцам, и на твоём лице расцвела та самая, знакомая, беззаботная и совершенно ложная улыбка. — О, ученики клана Гусу Лань! Какая неожиданность. — ты скрестил руки на груди. — Передайте, что я «ещё болен» и «не являюсь важным заклинателем, чтобы посещать столь скучные собрания». Лицо молодого Лань Сычжуй осталось непроницаемым. — Приказ исходит от Совета. Отказываться не рекомендуется. Мы дадим вам время, чтобы собрать вещи, и будем ждать у ворот с восходом солнца. Нам велено вас сопроводить. Лань Сычжуй и Лань Цзинъи склонились ещё раз, бросив на меня беглый, ничего не выражающий взгляд, как на мебель или часть интерьера, и удалились. В зале снова воцарилась тишина. Ты долго стоял, глядя в пустой проём двери. Твоя спина была напряжена. А когда обернулся ко мне фальшивая улыбка исчезла. — Ну вот, — пожаловался ты. — Закончился отпуск. Я, должно быть, очень громко выдохнула с облегчением, раз ты решил на этом не останавливаться — Собирай вещи, Лэн Цуэр. Ты едешь со мной. Это не был вопрос. Это был приказ. И он не обсуждался.