Глава 8. Даже под сотней масок, ты не спрячешь от меня свою истинную сущность

У причала Цзинь Лин уже возился с лодкой, в спешке отвязывая канаты. Собака, сопровождавшая его ранее, крутилась рядом, словно поторапливая. Его движения были суетливыми — он явно боялся погони. — Нет, Фея, — резко бросил он в адрес собаки. — Ты остаешься. Проследи, чтобы никто не заметил моего отсутствия. Я знала: если окликну его снова, он просто оттолкнет лодку и уплывет. Поэтому, пока он сражался с узлом, я, сделав над собой усилие, от которого потемнело в глазах, бесшумно скользнула на борт. Укрывшись вонючими, мокрыми мешками для добычи, я сжалась в комок. Лодка качнулась, и моё сердце замерло — казалось, судно вот-вот перевернётся и мы пойдём ко дну. Я услышала сухой шелест бумаги и чирканье огнива. Короткая вспышка осветила щели между мешками. Цзинь Лин пробормотал заклинание, и по лодке прошла едва заметная вибрация. Пепел сожжённого талисмана взвился вверх. — Ищи Шуйгуй-мо, — приказал он пеплу, едва скрывая торжество. — Веди меня к дяде. Серая струйка потянулась в сторону болот. Цзинь Лин довольно хмыкнул. Он ещё не знал — или ослеплённый своей гордыней не хотел вспоминать — что в Мертвых топях пепел часто лжет. Слишком много там слоев гнили. Лодка, повинуясь воле этого призрачного указателя, сама оттолкнулась от причала и бесшумно поплыла в темноту. Я почти не дышала, стараясь не выдать себя. Зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна, но тело предательски колотило. Мои зубы выбивали мелкую дробь, и этот звук в тишине казался мне грохотом обвала. — Кто здесь? — голос Цзинь Лина дрогнул то ли от ярости, то ли от подкрадывающейся паники. Я почувствовала, как лодка резко накренилась, когда он поднялся и зашагал в мою сторону. — А ну вылезай! Я знаю, что ты там! Одним рывком он сбросил тяжёлую рогожу и замер. Я смотрела на него снизу вверх, скованная судорогой, с широко распахнутыми глазами, в которых застыл немой, животный ужас. Его рука, занесённая для удара, так и повисла в воздухе. — Г-госпожа?.. — он не закончил фразу. В его голосе не было триумфа, только глубокое, почти брезгливое недоумение, которое тут же сменилось гневом. — Решила наконец выслужиться перед дядей? Думала, я не замечу? Я хотела ответить, что он напоминает мне меня саму — такую же брошенную, отчаянно пытающуюся доказать миру свою ценность. Но вовремя прикусила язык. — Я здесь… чтобы помочь, — выдавила я, проталкивая слова сквозь онемевшее горло. — В одиночку тебе не справиться. Я… сильнейший заклинатель. Цзинь Лин внезапно расхохотался. Громко и зло. — Ты? Помочь мне? Ты бы себя видела! — он ткнул пальцем в сторону моих побелевших рук, вцепившихся в борт. — Трясёшься, как побитая собака. Дядя прав: тебе просто повезло. Обычная удача, за которой не стоит ни капли истинной силы. Он замер, ожидая моего ответа, надеясь, что я хоть как-то попробую отстоять свою честь. Но меня по-прежнему лихорадочно трясло. Словно окончательно разочаровавшись, он вернулся на нос лодки, возвращая судну равновесие. — И сделай одолжение, — с презрением бросил он через плечо. — Перестань дрожать. Лодку так перевернуть можно. Я замерла, поражённая тем, насколько дядя и племянник были похожи: они даже кидались одинаковыми дежурными фразами, за которыми прятали собственную неуверенность. Плыли мы долго. Звёзды уже зажглись на бархатном небе, когда лодка наконец ткнулась носом в мягкий илистый берег на окраине болот. Цзинь Лин первым спрыгнул на землю. — Сиди здесь, — бросил он, зажигая фонарик. — Не хватало ещё вытаскивать тебя из трясины. Я скоро вернусь с головой этой твари. И тогда посмотрим, кто из нас действительно чего-то стоит. Прежде чем я успела возразить, Цзинь Лин, шлёпая по грязи, без оглядки скрылся в чёрной чаще камышей и кривых деревьев, следуя за пепельным следом талисмана. «У этой твари не одна голова, глупый ты мальчишка», — пронеслось у меня в мыслях. — «Шуйгуй-мо — это коллективный разум, стая из сотни гулей, а не одно чудовище». Место было гиблое. Тяжёлый воздух пропитался запахом гниющих трав и стоячей воды, а ветер выл в тростниках, точно оплакивая кого-то. Мне стоило воспользоваться шансом и бежать отсюда что есть силы. Но едва я подумала об этом, как перед глазами всплыло его надменное лицо, искажённое обидой и жаждой доказать невозможное. Он был глупым щенком — но всё же ребёнком. Стиснув зубы и осознавая собственное безрассудство, я заставила себя встать. Ноги затекли; я неловко споткнулась о подол ханьфу, прежде чем, пошатываясь, сойти с судна в вязкую темень берега. Забрав с собой бумажный фонарик, висевший на носу лодки, я двинулась вглубь болот. — Цзинь Лин! — крикнула я, освещая путь. — Подожди! Я быстро зашагала сквозь хлюпающую грязь, стараясь не потерять юношу из вида. Ночь здесь ощущалась иначе. Чем дальше я уходила от берега, тем плотнее сгущался мрак. Вскоре я перестала видеть что-либо дальше вытянутой руки. Фонарик по-прежнему горел, но его свет больше не разгонял тьму. Я подняла взгляд к небу в поисках звёзд, но их там не оказалось. Дурное предчувствие подкрадывалось ко мне вместе с запахом… благовоний? Я нахмурилась. Здесь не могло пахнуть сандалом. — Цзинь Лин! — снова прокричала я в пустоту. Это не могло быть проделкой Шуйгуй-мо. Обычные водные гули — существа примитивные, хоть и яростные. Охота на них — дело шумное и грязное, требующее десятков заклинателей и крепких сетей, чтобы «вычесать» дно и не дать стае разбрестись. Но гули не умеют подменять вонь тины ароматом храмовых курений. Я продолжала идти на свой страх и риск, осторожно прощупывая почву перед собой. Грязь под ногами внезапно стала твёрдой, а воздух из сырого превратился в ледяной — разреженный и острый, какой бывает только на вершинах гор. Когда шаги стали отдаваться знакомым эхом, словно я шла по коридору, высеченному в скале, дыхание перехватило. «Нет, Ханьмо в сотнях, если не в тысячах ли отсюда», — пронеслось в голове, но сердце предательски забилось о ребра. Впереди забрезжил свет, сочащийся словно сквозь приоткрытую дверь. Подойдя ближе, я увидела огромную, неестественно яркую луну, сиявшую на окровавленном небе. С другой стороны доносился лязг доспехов и нервный топот коней. Это был тот самый звук, от которого я просыпалась в холодном поту последние десять лет. Звук той ночи. После неё отца в народе прозвали Генералом Кровавой Луны. Набравшись смелости, я толкнула тяжёлую створку Лунных Дверей. Я стояла на вершине Десяти Тысяч Ступеней, что вели к Храму Луны. Ветер трепал мои бело-серебряные одеяния Старшей жрицы — те самые, что я не имела права носить. Секрет вышивки серебряной нитью передавался от жрицы к преемнице, а матушка унесла его с собой в загробный мир. — Мама! — окрикнул меня знакомый голос. Я обернулась. Рядом стояла испуганная девушка лет четырнадцати в светло-голубом ханьфу ученицы. Её бледные, словно сияние луны, волосы хаотично колыхались на ветру. Но взгляд её был устремлён на всадника, что возвышался над остальными на огромном вороном жеребце. Конь, реагируя на натянутые поводья, мотал головой и нервно рыл копытами священную землю. — Верни то, что украла, жрица, — со злобой выкрикнул отец. — Не заставляй меня равнять это место с землей! Клан Не верен своему слову. Отдай мою дочь, и я клянусь перед своим войском, что сегодня не прольётся ни единой капли крови. Я чувствовала, как в моей груди разрывается сердце матушки, но не от страха, а от невыносимой горечи. Она злилась на себя, на свою слабость, потому что понимала: с этого пути ей уже не вернуться. Больше всего на свете она хотела не мести, а вновь прижаться к груди человека, которого, несмотря ни на что, продолжала любить как в первый раз. — Поднять барьер! — приказала я голосом матушки. Воздух вокруг храма затрепетал, когда холодная лунная ци свернулась в мерцающую полусферу, накрывая нас куполом. Я запрокинула голову к небу, ища ответа у Богини, хотя и так знала, что будет дальше. Луна показала матери много лет назад, к какому разрушению приведёт её любовь, но она всё равно выбрала эту тропу и родила от этого человека дочь. Теперь ей предстояло выбрать, чем поплатиться: если отдаст своё дитя, кровь Лэн будет навеки запятнана насилием, но если не сделает этого — предаст всех тех людей, что стояли у неё за спиной и, так же как она сама, дали обет, что долг превыше собственных желаний и чувств. — Пусть будет по-твоему, — сухо пригрозил отец. Он поднял руку вверх и приказал своим воинам рубить и колотить духовными саблями и мачете барьер, пока от него ничего не останется. Их ярость отдавалась в каждом ударе. По мерцающему полю пошли первые трещины. Я знала, что сейчас произойдёт. Чувствовала запах гари и крови. Я вскинула руку, пытаясь остановить неизбежное, вливая в барьер остатки своей духовной силы. Серебряные искры послушно летели к разлому, пытаясь затянуть его, словно рваную рану. Но удары снаружи были слишком тяжелы. Древнее заклинание латания, которое я шептала, не давало нужного результата. Барьер поглощал мою энергию, но не становился крепче — он лишь опустошал меня досуха, продолжая осыпаться крошкой. Тогда-то я и увидела серебряные браслеты на запястьях — знак моей принадлежности к Дому Луны. Они почернели, как уголь, обжигая кожу. «Иллюзия», — пронеслось в голове. Браслеты жрицы, настроенные на резонанс с истиной лунного света, не могли ошибаться. Но даже зная это, моё тело отказывалось верить разуму. — Ханьмо-цзюнь! — тревожно окрикнул меня духовный наставник матери. — Что будем делать? Нам не выстоять осаду, но если мы сплотим наши духовные силы, то… Госпожа, куда вы? Я перестала бороться. Барьер рано или поздно должен был пасть. Всё это время я кормила себя ложью, будто ненавижу отца за то, как он сжёг мой дом и вырезал мою семью; будто боюсь матушку за то, что она выбрала священный долг вопреки любви ко мне, когда хладнокровно отдала меня воде. Но это было лишь маской. Удобной и такой же фальшивой, как всё здесь. Ноги стали свинцовыми. Каждый шаг давался с таким трудом, словно я пробиралась сквозь застывающую смолу. Тело, захваченное памятью матери, билось в тисках нашего общего отчаяния. Хотелось бежать прочь, подальше. Спасаться. Удары сабель за барьером слились в единый, оглушительный гул. Я видела лицо отца сквозь искажение магического поля — его глаза горели не ненавистью, а той страшной, собственнической любовью, которая не знает жалости. — Остановись... — прохрипела я не своим голосом. Я чувствовала, как внутри меня сталкиваются две воли, перемалывая кости с хрустом. Ноги дрожали так сильно, что я рухнула на колени прямо на каменные ступени. Воздух вокруг затрепетал, и в следующее мгновение купол рассыпался мириадами стеклянных осколков. Они обжигали легкие, исчезая, не долетев до земли. Мне было чудовищно больно физически, но ещё больнее — внутри. От одной лишь мысли, что если я сдамся сейчас, то все те люди, что отдали свои жизни ради меня, погибли напрасно. Я должна была сделать это ради них, но в первую очередь — ради себя. Ради той юной девушки, что по-прежнему стояла на вершине Десяти Тысяч Ступеней и с ужасом смотрела на факелы в руках тех, кого считала захватчиками. Я встала, заставляя себя идти дальше. Шаг за шагом, ступень за ступенькой. Солдаты — кто-то верхом, кто-то бегом — с диким ревом хлынули прямо на меня, сметая всё на своем пути. Один из всадников пронесся так близко, что тяжелое стремя с силой ударило меня, едва не раздробив кости. Взревев от боли, я отшатнулась, но не остановилась. Отец спрыгнул с коня. Его тяжёлая броня отозвалась хищным лязгом, когда он зашагал мне навстречу. Каждый его шаг отдавался тяжелым, кованым стуком, от которого сердце пропускало удар. В его правой руке была обнажённая сабля. «Это не моё прошлое», — подумала я, глядя в глаза человеку, которого мы обе так отчаянно любили. Меня тошнило от ужаса, в глазах темнело, но я заставила себя сделать то, чего она так и не посмела. Я крепко обняла его. — Выбор — это иллюзия, — прошептала я уже своим голосом. — Я не буду выбирать между тобой и ею. Я — результат вас обоих. Иллюзия разбилась, словно стекло, возвращая меня на болото. Я сделала большой, жадный глоток воздуха, пытаясь отдышаться. Вокруг, обвивая деревья и мои собственные ноги, медленно отползали и чернели на глазах толстые, липкие щупальца, похожие на корни. Они исходили от полусгнившего трупа в ржавых доспехах, вросшего в старое дерево. Ивовый Сердцеед. Это был хищник разума. Он выстраивал из памяти жертвы золотую клетку — кошмар, в котором хотелось остаться навсегда. Одурманенная добыча не замечала реальности, пока склизкие корни Сердцееда обвивали тело, заживо выедая плоть еще живой жертвы. Но была у Серцееда и ещё одна особенность, о которой мало говорили. Обычно он жил в симбиозе с другим, более мощным по рангу существом, пользуясь его духовной силой в обмен на разделённую добычу. И раз уж это было не всегда, я надеялась, что на этот раз пронесёт. Я стояла, согнувшись пополам, словно от удара, и тяжело дышала. Да, я одолела морок, но на душе от этого не стало легче. Казалось, вместе с ним разбилась и часть меня, оставляя лишь пустоту, которой я не могла дать название. Разве так должны чувствовать себя победители? Мне было невыносимо больно и… одиноко. Я собственноручно уничтожила единственный мир, где мои родители были живы. Горькие слёзы покатились по моим щекам. Мой взгляд метнулся из стороны в сторону. В нескольких шагах, обвитый с головы до ног, безвольно висел Цзинь Лин. Упавший набок бумажный фонарик бросал дрожащие тени на его искаженное болью лицо. На мгновение я ощутила облегчение: по крайней мере, он был жив. Но продлится это недолго, если не поторопиться. Липкие жгуты Ивового Сердцееда уже оплели его шею, вонзаясь тонкими иглами под кожу. Я знала: если я сейчас просто потяну за эти путы, дух почувствует угрозу и сожмет объятия сильнее, превращая плоть мальчика в бесформенное месиво. Единственный путь лежал через его разум. Надо было заставить его самого развеять иллюзию. Звеня браслетами на запястьях, я дотянулась до его виска. Мир болота под моими ногами качнулся и выцвел, исчезая вновь. Вместо вони тины в легкие ворвался аромат цветущих лотосов и озерной прохлады. Я стояла на деревянном настиле Пристани Лотоса, озарённой золотым предзакатным светом. Птицы, пролетающие над озером, дарили ощущение спокойствия, которого мне так не хватало. Меня по-прежнему трясло, а сердце истошно выло каждый раз, когда перед глазами всплывал дух отца либо тень матушки. Цзинь Лин сидел на пороге, прижавшись к приоткрытой резной двери главного зала, откуда доносился звон фарфора, смех и приглушенные голоса. — Что там, за дверью? — спокойно спросила я, делая шаг ему навстречу. Цзинь Лин не обернулся, продолжая завороженно смотреть в щель. — Там пир, — прошептал он. — На нём вся моя семья. Мама смеется... Папа о чем-то спорит с дядей Цзяном. Они все ждут меня. Резкая боль, словно от физического удара, заставила меня замереть. Я не могла вздохнуть полной грудью, чувствуя, как в настоящем мире корни Сердцееда уже начали сжимать мои ребра. Цзинь Лин, конечно, не мог почувствовать их хватку, ведь являлся хозяином этой иллюзии. — Почему же ты не входишь? — мягко, но настойчиво спросила я, ощущая, как боль в груди расползается по всему телу, сковывая его. — Разве ты не этого хотел — увидеть их? Юноша сжался, покачав головой. — Что, если я войду туда и они поймут, что я — разочарование? Что, если мама... никогда не хотела моего рождения? Что, если дядя Цзян прав, и я — никчемный заклинатель, неспособный даже на охоту? По деревянным стенам Главного Зала поползли черные вены гнили. Каждое его слово подпитывало Сердцееда. Я знала это ощущение пустоты в груди, которую не засыпать золотом и не залить похвалами. Мы оба были калеками, пытающимися опереться на костыли из иллюзий. Мне хотелось закрыть глаза и прижать его к себе, но я не могла позволить Сердцееду доесть нас обоих в этой ласковой лжи, лишь бы не возвращаться туда, где мы снова обречены на одиночество. — Ты не узнаешь, пока не войдёшь, Цзинь Лин, — я коснулась его плеча, но он резко отбросил мою руку, глядя на меня с внезапной яростью. — Тебе легко говорить! Ты не знаешь, каково это — быть вечным должником! Я знаю, что дядя Цзинь просто терпит меня, потому что я наследник, а сверстники смеются за спиной из-за моей никчёмности. Если я останусь здесь, то хотя бы мне не придётся видеть, как они смотрят на меня с презрением. Корни Сердцееда сжались на моём горле. Перед глазами поплыли красные пятна. А что, если я ошибаюсь? Что, если реальность для него действительно не приготовила ничего, кроме новых унижений? Страх неудачи сдавил моё тело сильнее, чем Сердцеед. Я не могла позволить себе сдаться сейчас — не после того, как сама шагнула навстречу сабле отца. — Посмотри на меня, Цзинь Лин! — прохрипела я. — Сейчас ты лишь догадываешься, а догадки бывают ложными. Ты должен войти! Пристань Лотоса начала искажаться. Смех за дверью стал звучать как издевательский скрежет, а аромат лотосов сменился приторным, тошнотворным душком разложения. Сердцеед приступил к поеданию. Я вцепилась в Цзинь Лина, пытаясь силой направить его к сияющей щели. — Отстань! — закричал он, вскакивая на ноги, и его голос отозвался треском лопающихся досок под нашими ступнями. — Зачем ты вообще пришла? Чтобы судить меня? Он вырвался и начал стремительно отступать вглубь коридора, забирая с собой нашу последнюю надежду на спасение. Я чувствовала, как мои ребра прогибаются под чудовищным давлением. Нужно было что-то придумать, и быстро. Что-то, что заставит его разум взбунтоваться и вдребезги разбить иллюзию. В голову пришла идея. Единственное, что разум не может сымитировать, не вызвав пробуждения, — это падение. Я не была уверена, что это сработает, но выбора не оставалось. Собрав остатки воли, я бросилась вперёд, настигая юношу. — Прости, — выдохнула я и, навалившись на него всем весом, увлекла за собой. Секунда невесомости показалась вечностью. Мир золотого заката над нами содрогнулся. Цзинь Лин не успел даже вскрикнуть от возмущения, когда мы оба рухнули в зеркальную гладь озера. Всплеск. Ледяная вода болота хлынула мне в лицо, вымывая приторную сладость иллюзии. Я судорожно вздохнула. Ивовый Сердцеед содрогнулся, отпуская нас. Я успела подхватить Цзинь Лина, прежде чем он повалился на землю с глухим стоном. Мальчишка тут же откашлялся, и его глаза распахнулись. — Ты… что ты… — он с силой оттолкнул меня, хрипло дыша, и мгновенно обнажил меч. В его взгляде читался испуг: для него я всё ещё была продолжением кошмара. — Что ты со мной сделала? Я медленно отползла, поднимая руки в знак примирения, словно старалась не спугнуть дикого зверя. — Это не я, а он, — сказала я, указывая на гнилое дерево, в которое вросло тело в ржавых доспехах. У Сердцееда не было своего тела и поэтому он его сооружал из всего за что можно зацепиться. Корни вокруг продолжали медленно шевелиться, но, казалось, дух пока не заметил потери части своей добычи. — Если мы поторопимся, то сможем уйти отсюда живыми. — Нет! — он вскочил на ноги, крепче сжимая в руке Суйхуа. Его лицо исказилось от горькой обиды. Он злился на меня за то, что я поставила его в столь унизительное положение, отобрав призрачный шанс на «подвиг». Но тут меня озарило. — Цзинь Лин, нет! Было уже поздно. — Я не могу оставить её просто так,— яростно и одновременно отчаянно прокричал он, рванув вперёд. — Я обещал, что принесу её голову! Но дело было вовсе не в «трофее». Он хотел уничтожить улику своего несовершенства, тварь, которая теперь знала о всех его тайнах и страхах. Со всей силы он вонзил меч в грудь ржавого воина. Каждое движение его меча кричало: «Этого не было! Я не боюсь! Я не никчемный!» Тогда-то меня и накрыла волна истинного ужаса. Земля под ногами содрогнулась. Раздался глухой, влажный хлюп, будто клинок ударил по гнилой тыкве. И болото заревело. Прямо из-под корней старого дерева, начало подниматься нечто огромное — симбионт Сердцееда, исполинских размеров скелет речного змея, чьи выбеленные временем позвонки были намертво оплетены черными жилами паразита. Из пустых глазниц змеиного черепа, облепленного тиной, вырвались десятки новых щупалец. Воин в ржавых доспехах теперь болтался где-то на уровне груди этого костяного гиганта. Болото выплюнуло фонтан зловонного ила, и тварь, издав звук, похожий на хруст ломающихся ребер, двинулась на нас. — Беги! — закричала я, хватая ошеломленного юношу за рукав. Мы бросились прочь, спотыкаясь о корни. За нами с ревом поползла — скорее, поплыла по болоту — эта гигантская тварь. Её корни-щупальца длиной в несколько чжаней хлестали по деревьям, сминая их, и тянулись к нашим ногам. Мы выбрались к лодке. Цзинь Лин дрожащими руками швырнул в меня какой-то предмет — маленький нефритовый жетон с печатью клана Цзинь. — Коснись носа! Я, не раздумывая, прижала жетон к указанному месту. Мы почти одновременно прыгнули в лодку, и, как только я оттолкнулась шестом от берега, судно поплыло прочь от гиблого места. Сердце бешено колотилось в груди. Я лежала, прижавшись щекой к мокрой рогоже, пытаясь унять дрожь. — Это твой дядя научил тебя решать все проблемы мечом и грубой силой? — недовольно выдохнула я, пытаясь отдышаться. — А голова-то тебе на что? В этот момент, отчитывая его, я ощущала себя по-настоящему той самой старой каргой, которой он, скорее всего, меня и воображал. — А у меня к тебе тоже вопрос, — огрызнулся он, выжимая воду из рукава своего дорогого, теперь испорченного одеяния. — Как ты прошла мимо Феи и оказалась в моей лодке? Решила убежать, да не получилось? Я стиснула кулаки. Они с дядей были словно два сапога пара. — Вообще-то… — резко бросила я, но тут же заткнулась, прислушиваясь. Мне показалось, где-то под нами раздался приглушенный гул. — Что же ты молчишь, совесть замучила? — Цзинь Лин выпрямился, пытаясь вернуть себе облик господина клана и высокомерно вздернув подбородок. Но в этот миг из черной озерной глади взметнулось щупальце, толстое, как ствол старого дерева. В следующее мгновение оно обрушилось на лодку, раскалывая ее в щепки. Вода сомкнулась над головой мгновенно, выбивая остатки воздуха. Я барахталась в вязкой темноте, не понимая, где верх, а где низ. Когда мне удалось всплыть, выплевывая горькую воду, я увидела рядом Цзинь Лина. Он подплыл и помог мне вцепиться в обломок борта. — Госпожа Лэн! — закричал он, и в этом крике больше не было «наследника великого ордена», а лишь чистый первобытный ужас. — Что делать?! Меч… мой меч утонул! У меня больше нет оружия! — У тебя есть что-нибудь еще? Амулеты? Сигнальные ракеты? Он вдруг вспомнил про ракету и, не раздумывая, запустил ее. Слава лунной богине, она была спрятана в водонепроницаемом магическом мешочке на поясе и не успела промокнуть. В небе расцвел золотой пион, эмблема клана Цзинь, на мгновение осветивший черную воду и наши бледные, измученные лица. Но надежда угасла так же быстро, как и искры в небе. Щупальце, тяжелое, как канат, ударило снизу по нашему обломку. — Держись! — Цзинь Лин инстинктивно потянулся ко мне, пытаясь ухватить за рукав, прежде чем холодная тьма окончательно потянула меня вниз. Вода хлынула в легкие, обжигая внутренности. Я чувствовала, как нечто скользкое и сильное обвивает мою талию, увлекая на дно — в самое сердце илистой могилы. Не раздумывая, я достала свой ритуальный кинжал и попыталась освободиться. Но пальцы не слушались. Вяло воткнувшись в плоть твари, кинжал выскользнул из моих рук и затонул стремительней меня, напоследок свернув серебром прежде чем скрыться в водяной бездне. В тот миг я увидела фиолетовую молнию. Она была точь-в-точь как та, что пролетела над нами в трясине, когда ты впервые коснулся моих губ. Перед глазами всё плыло. Мне показалось, ты прыгнул в воду. Несколько рубящих ударов — и ты освободил меня, крепко прижав к себе. Я больше не ощущала боли и не могла пошевелить руками. Сознание ускользало, но сквозь толщу воды я слышала твоё отчаянное сердцебиение. В следующий миг я рухнула на дно лодки, болезненно ударившись грудью о твердую скамью. Из горла вместе с мутной водой вырвался хриплый стон. Темнота перед глазами постепенно отступила и я увидела рядом Цзинь Лина в окружении старших учеников клана Цзян. Он был весь промокший и судорожно кашлял. — Идиоты! — прошипел Цзян Чэн, не оборачиваясь. Он стоял в носовой части лодки, весь промокший, отражая удары щупалец, что летели на нас. Его тело было напряжено, как тетива, а воздух вокруг трещал, казалось, больше от его сдержанного гнева, чем от разрядов Цзидяня. — Я отлучился на Охоту всего на два дня! Два дня! — его голос сорвался на рык. — Разве приказ был неясным? Вы хоть представляете, как я подскочил, увидев этот грёбаный пион в небе?! — Глава Клана, — побледневший староста сомкнул руки перед собой и склонил голову. — Это моя вина. Я не досмотрел. Прошу, накажите меня как старшего. Я готов понести… — Я не с тобой разговариваю! — рявкнул Цзян Чэн. Его руки работали с убийственной, почти механической точностью. Но если слова были резкими и сухими, то удары Цзидяня — запредельно жестокими. Каждое движение кнута перемалывало старые кости змеи в порошок, выбивая из них искры и гнилую пыль. Каждая вспышка молнии была немым криком страха, который он никогда не позволил бы себе издать. Он не мог разорвать на куски нас за то, что мы заставили его сердце пропустить удар, и потому кнут в его руках превратился в инструмент возмездия. — Перестань, — хрипло отозвалась я, корчась от боли и пытаясь встать. — На каждое отрубленное щупальце отрастают два новых. У этой твари должно быть другое слабое место. Гляди, костяной остов — лишь каркас, он не живой! — Заткнись и не мешай! — сквозь зубы бросил Цзян Чэн, но на сей раз не стал отбивать очередной выпад змеиного хвоста, а резко увернулся. Он понимал, что даже с помощью старших учеников, бившихся не менее яростно, ему не одолеть монстра, не рискуя тем, что змея своими кольцами просто раздавит и нашу лодку, и близстоящие, на которых находились остальные адепты клана. Но также, он был не из тех, кому легко признаться, что нуждается в помощи. В этом мы были схожи. Он как и я привык делать все в одиночку. — Можешь сделать, как тогда на арене с камнями? — спросил он сквозь зубы, словно переступая через собственную гордость. Ему было несвойственно просить. Я едва нашла в себе силы присесть. Вода в легких всё еще отзывалась саднящей болью при каждом вдохе. — На те талисманы ушло полдня, — прохрипела я, убирая прилипшие к лицу волосы. — Нам не успеть. Единственное быстрое это «Ледяной узел Лэн». Цзян Чэн поморщился вспоминая онемение в конечностях, когда я использовала на нём своё заклинание. — Тогда чего ты ждёшь? — Мне нужна чужая Ци, — я подняла дрожащие руки. Я потратила много сил на поддержание купола над храмом в своём видении и мои духовные и физическая сила были на исходе. — Кто-то должен стать моим сосудом. На мгновение на лодке воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском волн. Ученики старшие переглянулись. Воины ордена Юньмэн Цзян, воспитанные в строжайшей дисциплине, замялись как школьники. В их глазах я видела глубокое недоверие. Несмотря на свой статус Госпожи, для них я всё равно была беловолосой жрицей, что прославилась своими уделками в честном бою. — Чжань Сююань, — коротко бросил Цзян Чэн. Староста шагнул вперед без колебаний, с той же решимостью, с которой шел в бой, и, выполнив формальный поклон, опустился на колени рядом со мной. Цзян Чэн коротко кивнул ему. Это скупое поощрение стоило для адепта Юньмэна больше золота. Глава верил, что его ученик справится. — Я сделаю всё возможное, чтобы было не больно, — тихо пообещала я, накрывая его ладонь своей. — Просто не сопротивляйся. Я закрыла глаза, выстраивая в сознании структуру заклинания, и начала шёпотом читать сутру Резонанса. У каждого заклинателя ци реагировало по разному, когда кто-то другой пытался прикоснуться к ней. Это было как игра на инструменте, чтобы песня хорошо звучала, ноты должны чередоваться в правильном порядке. Я почувствовала, как тонкий, робкий ручеек чужой силы потек сквозь мои меридианы. Тварь взревела, почувствовав, как пространство вокруг её костяного хребта начинает густеть. Движения замедлились, щупальца застыли в воздухе уродливыми дугами. Но цена была высока. Мои конечности начали стремительно неметь, а лицо старосты побледнело, выражая сдержанную муку. Он закачался, его силы были на исходе. Дыхание юноши стало надрывистым, но он не разжал пальцев, проявляя стойкость, достойную его ордена. Тварь высвободилась из моего «узела» и с удвоенной яростью обрушилась на нас, сметая длинным хвостом близстоящие лодки. Адепты бросились помогать своим товарищам, что оказались в воде. Староста рухнул на доски лодки, так и не отпустив мою руку. Цзян Чэн что-то невнятно рявкнул, оттаскивая за шиворот обессиленного юношу, словно тот очень сильно разочаровал его. Скорее всего так они и было, ведь глава клана сам тренировал самых способных адептов. Его ладонь — горячая, мозолистая и сухая — накрыла мою руку с силой. — Бери столько, сколько потребуется,— приказал он. И я взяла. Это Ци была подобна разбушевавшейся реке, что сметает всё на своем пути. Она была пропитана горечью, старыми шрамами и такой железной волей, что на мгновение мне стало страшно, что я не смогу совладать ею. Чтобы не захлебнуться в этом потоке, я начала шептать другую сутру Резонанса, более буйную. Кости и щупальца змея покрылись инеем, и он снова замер. Я смотрела на лицо Цзян Чэна — его челюсти были сжаты, а по прилипшим ко лбу прядям волос стекала вода. Заклинание мучительно вытягивало его силу, но он даже не моргнул. Наверное тогда-то я впервые увидела в нём не грозного Главу Клана с кнутом, а человека, которому бесконечно больно, но которому нельзя падать. «Ты мне не враг», — с некой грустью подумала я, словно перед глазами разрушилась ещё одна колонна на которой держался храм моих убеждений. — «Но и не союзник». Он был готов сжечь себя дотла, лишь бы защитить тех, кто ему дорог. — Сейчас! — мой голос сорвался. — Сети! — взревел Цзян Чэн, не разрывая нашего контакта. Адепты метнули тяжелые сети, расшитые нитями с вплетёнными заклинаниями и талисманами. Костяной водный змей, скованный моим холодом, не мог сопротивляться. Талисманы на сетях вспыхнули один за другим, сливаясь в единый ослепительный пожар. — Вниз! — крик Цзян Чэна ударил в уши одновременно с тем, как он навалился на меня, вминая в дно лодки. Взрыв разметал остатки монстра, подняв гигантский столб воды и гнилой щепы, что обрушился на лодки тяжелым, зловонным дождём. Цзян Чэн поднялся первым. — Все целы? — бросил он оглядываясь по сторонам и пересчитывая адептов по головам. Получив нестройный хор утвердительных ответов, он резко развернулся. — Возвращаемся в Пристань Лотоса. Он не помог мне встать. Просто ушёл к штурвалу, отстранённый и непроницаемый. Он вновь стал Главой клана. *** Мы плыли молча. Измотанные адепты клана сидели тихо склонив головы, но оставаясь по прежнему начеку. За всё это время Цзян Чэн не проронил ни слова. Он был не просто зол. Он был в бешенстве. Пока служанка бегала по Пристани Лотоса, а управляющий что-то делал, Глава клана узнал о том что жизнь его племянника в опасности только из-за «золотого пиона» в небе. Для него это значило, что его орден — это дырявое решето. Цзинь Лин обернулся ко мне, и прошептал, прикрывая рот влажным рукавом словно так его слова останутся тайной между нами: — У дяди такое часто бывает. Побеситься, а потом отойдёт. Просто соглашайся с ним во всём если он что-то скажет. Обычно это помогает. Я кивнула не сразу. Мысль дошла с опозданием и я позволила себе просто согласиться — спорить или уточнять сейчас было выше моих сил. «Ледяной узел» высосал из меня всё что только было. — Кстати, — начал он как бы между прочем, демонстративно уводя голову в небо и подпирая её руками. — Как ты оказалась в моём видении? У тебя, что собственных… страхов нет раз ты Сильнейшая? — он сказал это с таким призрением, словно до сих пор считал данное звание выдумкой. Лодка умеренно покачивалась на затихшей воде. Если бы я поведала ему просто поведала обо всех совершённых ошибках, то скорее всего он бы стал их отрицать, не желая выгладить слабаком перед остальными адептами клана. Но ему было крайне важно знать: в чём я лучше. Если дядя больше не считал его способным воином, то он намеревался стать им сам. Несмотря на это я была жрицей. В Храме Луны у каждого человека есть право на молчание, но не на лож. — Я верю, что ты смог бы одолеть Ивового Сердцееда если бы имел духовную устойчивость. Иначе, посмотри на моего отца. Он был воином, но сила в ударе не спасла его от погибели. Цзинь Лин тяжело выдохнул, закатывая глаза. Мой уклон от ответа, сейчас, после всего пережитого, казался кощунством. Молчание не лечит, я давно это знала, оно просто отодвигает неизбежное. — У меня есть один страх. Он настолько силён, что рядом с ним все остальные кажутся просто смешными, — сказала я тихо, глядя на свои руки, всё ещё трясущиеся от пережитого. — Это воспоминание о самом ужасном человеке на свете. Цзинь Лин смотрел на меня с любопытством. — Когда я была в твоём возрасте, мать попыталась утопить меня в реке у подножия Ханьмо Фэн, а отец сжег наш Храм и убил всех монахов. Я говорила ровно, без дрожи, как будто рассказывала чужую историю. — И каждый сделал это из любви, потому что считал, что прав по своему. Матушка пыталась уберечь мою душу от скверны насилия, что передалась вместе с кровью отца, а он просто хотел вернуть дочь домой живой. Серцеед просто указал мне на это, что всё явное — иллюзия. Я перестала теребить рукава и встретила его растерянный взгляд. — Я дала нерушимый обет, выбрав путь клана Лэн, «Видеть и Беречь». Видеть истинную суть за иллюзией формы. Видеть боль, что скрывается за гневом, страх, что скрыт за высокомерием. И беречь то малое, что остаётся чистым. Даже если это всего лишь собственная душа, не сломленная ни страхом, ни ненавистью. — Тогда у Нижнего Причала, я просто хотел отработать выпад «удар в прыжке», — робко признался Цзинь Лин. — На тренировочной площадке были другие ученики. Мне с ними было тесно. — Тебе напомнить как умер твой прадед, чья сила превосходила твою в десятки раз? — спросил Цзян Чэн, словно размышляя в слух, устало массируя виски. Все в его доме знали, что с наступлением темноты вода в Юньмэне принадлежит не заклинателям, а тому, что живет на глубине. И в болотах. — Он тоже решил доказать свою удаль ночью. Только у утру всплыло то, что от него осталось после встречи с речным монстром. Цзинь Лин сжал челюсти. Его задело не упоминание предка, а это «превосходила твою в десятки раз». Для мальчика, который и так боролся с каждым шагом на пути культивации, это был удар под дых. — Он был пьяницей и разгильдяем, если ты это имел в виду! — выкрикнул он, забыв о собственном правиле. — А я, в отличие от него способный воин, и готов тебе это доказать. Могу сию минуту. — Следи за языком. Цзинь Лин демонстративно отвернулся, словно дядя его только-то обвинил в неуважении предков, к которому он не имел никакого отношения. Цзян Чэн сжал переносицу, словно у него внезапно разболелась голова и перевёл взгляд на меня. Он явно хотел, чтобы я, как жрица чтившая традиции, вразумила его. Но я не могла. Если бы я встала между ними, то признала бы за собой авторитет Госпожи дома Цзян. Как жрица Луны, я уже отплатила ему должным. Я спасла его племянника от гибели. Мне не было дело до их дальнейших разбирательств. Я не их семья. «Видеть и беречь». Смотреть и не вмешиваться. — Говорят, ты победила дядю взяв Цзидянь голыми руками. Это правда? Я посмотрела в сторону Цзян Чэна. Его веко дернулось. Цзинь Лин намерено поднял эту тему, желая вернуть дяде должное из-за унизительного сравнения с прадедом. Сколько бы ему не доказывали обратно, он не считал себя ни юным, ни зеленым. — Некоторые истории лучше не ворошить. — Расскажи, — сухо сказал Цзян Чэн. — Ему интересно. Я закрыла глаза на мгновение, чувствуя вновь жгучую боль в запястье. Затем медленно закатала мокрый, порванный рукав ханьфу. В тусклом свете луны и далёких фонарей гавани на её внутренней стороне проступал глубокий, извилистый, ещё розоватый шрам. — Вот она, моя «победа», — сказала я, показывая Цзинь Лину. — Цзидянь создан, чтобы карать. Его удар несёт в себе всю ярость и боль того, кто им пользуется. Схватить его — значит принять всё это в себя. Я не нападаю первой, и моя сила не исходит из оружия в собственных руках. Она в чистоте намерения. И на мгновение — всего на то мгновение — она оказалось крепче, чем разрушительная, закалённая ненавистью и обидой, сила Цзидянь. Я опустила рукав. — И всё? — переспросил он, явно разочарованный. — В этом все твои уловки? Я молча кивнула. Цзян Чэн ничего не сказал. Он просто стоял, сжав руль так, что костяшки побелели. Лодка наконец коснулась причала гавани. Я ринулась к Лишу, что нервно заламывала пальцы, ожидая моего возвращения, но Цзян Чэн схватил меня за запястье. Я поняла это только когда ему пришлось потянуть меня на себя — кожа до сих пор плохо чувствовала прикосновения после «Ледяного узла». — С завтрашнего дня ты переезжаешь в покои Госпожи этого дома. Ты займёшься духовным воспитанием Цзинь Лина. Всем за чем я не уследил, гоняясь только за дисциплиной. Я не сразу ответила. Сначала осторожно высвободила запястье — медленно, демонстративно, будто проверяя, позволит ли он. — Ты ошибаешься, — слова дались тяжело, будто язык не слушался. — Я не умею воспитывать. Я умею только смотреть и не вмешиваться. — Поэтому ты ему и нужна, — отрезал он. — Ты не покорного слугу должна воспитать, а того, кто выживет, когда меня не будет рядом. Он уже видел, как Пристань Лотоса превратилась в пепел из-за одной оплошности. И помнил вкус поражения. Страх. Смерть близких. — Если ты думаешь, что я буду мягче тебя то явно меня не знаешь. Луна показывает истину, но не обязана греть. А истина иногда калечит. Цзян Чэн сделал шаг ближе. — Тогда постарайся, — произнёс он тише. — Если хочешь снова увидеть Ханьмо. — Ты обещал не трогать мой Храм. — Я и не трогаю, — спокойно ответил он. — Но ты ведь хочешь вернуться домой, Лэн Цуэр? Его взгляд на миг встретился с моим. В нём не было ни одобрения, ни даже признания. Он увидел сегодня не только мою опасную силу, но и то, как ею можно управлять. И решил использовать. Вписать в свою систему, как вписывал всё и всех. Даже этот брак. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал прочь по причалу, его фигура в мокром фиолетовом ханьфу быстро растворилась в ночи, унося с собой бурю эмоций, так и не нашедшую выхода.