Глава 7. Тот берег, до которого нельзя доплыть

Война против Цишань Вэнь дала всем кланам повод объединиться, несмотря на разногласия. Но когда врага не стало, что должно было их скреплять? Цзинь Гуанъяо был одним из первых, кто понял, что власть должна быть скреплена не только послушанием, проистекающим из страха, но и повиновением как результатом почтения общей истории. Идея зародилась в его голове ещё тогда, когда он обзавёлся почётным статусом Проницательного советника при отце. Он предложил создать не просто памятник, а святыню единства — место, где победа над Вэнь была бы увековечена не как триумф нескольких кланов, а как общая жертва всего мира заклинателей. Однако воплотить эту идею удалось лишь после кончины Цзинь Гуаншаня. Храм Чёрного и Белого единства стал первым масштабным проектом Цзинь Гуанъяо. Он располагался на священном холме в самом сердце земель Ланьлин Цзинь, на месте, где, по легенде (скорее всего, сфабрикованной самим Цзинь Гуанъяо), пал первый доблестный воин, давший отпор врагу. Всё в храме — от его черепицы до пола и знамён, колыхавшихся на ветру, — было окрашено в цвета Инь и Ян, напоминая о вечном балансе жизни и смерти, силы и смирения, забвения и памяти. Комплекс состоял из нескольких дворов, соединённых крытыми галереями с резными колоннами. Главный двор был вымощен каменными плитами, уложенными в геометрический узор с чередованием тёмных и светлых квадратов, а в его центре стояла бронзовая курильница на трёх ногах в форме драконьих когтей — «Чаша Союза», из которой струился дым. Послание было ясно: противоположности едины, если служат сохранению целого. Внутри храма простирался огромный зал с колоннами из обсидиана и белого нефрита. Между ними были размещены алтари предков — каждый с табличкой, на которой значились имена павших, но без упоминания клана: равные в смерти, равные в памяти. Управлял храмом Верховный жрец Бай И — старец из Даньсинь Фуяо, малого, но уважаемого нейтрального клана. Это было сделано намеренно, чтобы создать видимость справедливости, однако фактически храм полностью зависел от финансирования и поддержки Ланьлин Цзинь. Жрец и его помощники носили простые белые даопао с чёрными накидками и всегда ходили босиком — в знак отрешения от мирских блаженств. По своей сути храм стал обязательным местом для легитимации любой крупной инициативы. Хочешь, чтобы твой указ, война или брак считались законными? Прояви почтение в Храме Чёрного и Белого единства. А если выступишь против «единства» (читай: против воли ордена Ланьлин Цзинь), можешь быть обвинён в оскорблении предков и памяти павших. Это было страшное обвинение в мире, где подобная форма почитания старших составляла основу морали. В день бракосочетания, который был с предельной точностью высчитан астрологами, все заклинатели собрались вокруг Чаши Союза, чтобы узнать волю духов. Им предстояло либо одобрить союз, либо воспротивиться ему. Делалось это путём сожжения специально подготовленных благовоний, окружённых красной лентой, в которую были вплетены имена молодожёнов. Если духи были согласны, дым после сожжения ленты должен был указать на это. Когда жрец Бай И поджёг благовония, я заметила, как неоднозначно Не Хуайсян метнул взгляд в сторону Цзинь Гуанъяо, обмахиваясь веером, словно ему было душно на свежем утреннем воздухе. Одобрение предков можно было подделать — и довольно просто. Любое неловкое движение рукава жреца, дуновение ветра или даже неправильно воткнутое благовоние могло исказить струю дыма. Цзян Чэн стоял уверенно рядом со мной, не отводя взгляда от Чаши. В отличие от него, ты всегда стоял так, будто мир был тебе тесен, будто даже в торжественный час ты не был способен устоять на месте и мог разрушить правильность момента одним только присутствием. Ты умел быть иным — и потому незаменимым. А он стоял так, как положено стоять мужу, главе клана, опоре. Даже его тень ложилась на каменные плиты ровно, без дрожи. Я могла представить, что под красным шёлком может биться надёжное, сильное сердце. Но даже если бы я закрыла глаза, он не стал бы тобой. Внутри у меня ныло горькое чувство. Не Хуайсян долго убеждал меня, что глава клана Цзян — человек слова. Он мог быть грубым, временами вспыльчивым или слишком прямолинейным, но никогда не нарушал своего обещания. Когда я отказалась принимать все его дары, он предложил то, от чего я не могла отказаться: пока все остальные делили Ханьмо, он пообещал ногой туда не ступать без моего согласия. Это означало, что суверенитет над моими землями по-прежнему оставался за мной, и никто не смог бы тронуть мой дом и мою семью. Я не знала, можно ли этому верить. В моём нынешнем положении было опасно вновь доверяться словам без подтверждения. Но ничего лучшего у меня пока не было. Первая струя дыма поднялась ровно, исчезая под пасмурным небом. Она напомнила мне струю, что клубилась из чайника, когда я впервые налила тебе свой отвар на террасе. Ты взглянул на меня тогда так нежно и так устало, а я запомнила луну, отражавшуюся в твоих глазах. — Прародители одобряют, — провозгласил Бай И, и его голос, лишённый всякой интонации, прозвучал как приговор. Лань Сичэнь задумчиво кивнул. Цзинь Гуанъяо метнул недовольный взгляд в сторону жреца, а Не Хуайсян выдохнул с облегчением. Жрец обернулся к нам. — Пред лицом Неба, что взирает сверху, и Земли, что даёт вам опору, — с церемониальной надменностью произнёс Бай И, — свершите первый поклон. Благодарите за право стоять здесь вместе. В зале воцарилась такая тишина, что был слышен лишь треск факелов. Мы опустились на колени одновременно. Его движения были точны, как удар Цзыдяня; мои — плавны, как танец под лунным светом. Каменные плиты под ладонями были холодными, и в этом холоде было что-то окончательное. Приговор. Своим поклоном я отдала дань Небу за плен, а Земле — за могилу. — Пред лицом усопших родичей, чья кровь течёт в ваших жилах и чья мудрость ведёт вас, — продолжил жрец, — свершите второй поклон. Просите благословить путь, который вы начинаете. Второй поклон был глубже. Лоб коснулся пола. Тяжесть головного убора заставляла меня двигаться медленно. Я склонила голову перед теми, кого больше нет: перед матерью, расплатившейся жизнью за свои убеждения, перед отцом, сделавшим меня той, кем я являюсь сегодня. Рядом Цзян Чэн кланялся сестре, которую так и не отпустил, родителям, с которыми не смог попрощаться в тот день. В этот миг я почувствовала: мы оба кланяемся собственному прошлому, что удерживает нас, словно ковы. — Пред лицом друг друга, с кем отныне вы связаны узами долга, — произнёс жрец, — свершите третий поклон. Дайте обет взаимного уважения. Третий поклон был иным. После него следовало подняться, не встречаясь взглядами, и повернуться к гостям, демонстрируя смирение перед судьбой и приоритет долга над личным. По крайней мере, так меня учили в храме. Но Цзян Чэн поднял голову и посмотрел прямо на меня. Он ожидал моей реакции. Среди гостей пробежал едва уловимый шёпот, что на сей раз отозвался мурашками у меня на коже. Нарушение табу всегда было знаком. Вопрос лишь — для кого. Я отвела взгляд, ощущая неловкость. Жрец Бай И кашлянул, нарушая паузу, которая, как мне показалось, длилась вечность. — Благословенные, — произнёс он, формально закрывая момент, хотя ритуал уже был осквернён, — обратитесь к собравшимся, дабы принять их поздравления. Мы повернулись к залу. — Предки засвидетельствовали союз глав двух кланов, — сказал Цзян Чэн. — Теперь осталось услышать признание живых. Я приглашаю присутствующих признать этот брак нерушимым союзом между кланами Цзян и Не, который не может быть расторгнут ни по прихоти, ни по выгоде, и оберегать, как оберегали бы свои собственные устои. Он не просил, а повелевал. Его взгляд скользнул по собравшимся, дополнительно останавливаясь на каждом значимом лице. Он искал недовольных. Веер Не Хуайсяна замер. Улыбка Цзинь Гуанъяо стала более натянутой. Брови Лань Сичэня чуть приподнялись в лёгком удивлении, а Лань Ванцзи наоборот нахмурился, оценивая уместность таких политически окрашенных действий в храме. Я краем глаза увидела, как Не Хуайсян вздрогнул, когда за его спиной образовался едва заметный ропот. «Умный ход», — пронеслось у меня в голове. Если я названа главой клана, но не могу напрямую управлять им, то власть по праву крови и обычая переходит к моему единственному живому родственнику. Тем самым глава клана Цзян закрывает путь Нань Су, которого так охотно поддерживал Орден Ланьлин Цзинь, и утверждает суверенитет Не Хуайсяна. Теперь любой ход против Не Хуайсяна можно было трактовать как посягательство на меня и на священный брак.  — Верховный жрец уже возвестил волю предков, — мягко, почти ласково произнёс Цзинь Гуанъяо. — Не вижу нужды утяжелять её излишней торжественностью. Но от меня не ускользнуло то, как он сжал пальцы, когда его слова не получили ожидаемого всеобщего одобрения. Он не мог отказаться. Если Верховный заклинатель усомнится в воле предков в стенах храма, который сам же возвёл, — за ним усомнится весь мир. А Цзинь Гуанъяо слишком дорожил тем, что выстраивал годами: образом справедливого судьи, хранителя равновесия, человека, что своими действиями подаёт пример, ведя остальных за собой как равный. — Но если это укрепит мир, — добавил он после короткой паузы, — Орден Ланьлин Цзинь не станет препятствовать вашему союзу. Цзинь Гуанъяо первым сложил руки и склонил голову в изящном, уступчивом жесте. Я знала, что дальше был мой черёд. Мне стоило не упустить столь драгоценный момент, чтобы напомнить им о ещё одной клятве. Но мои руки предательски задрожали, а слова застряли в горле. Однажды я уже обожглась играя с огнём и ощутив на собственном теле, что каждый поступок имеет расплату, и я больше не была так наивно самоуверенна. Я сжала кулаки, унимая дрожь. Если я этого не сделаю сейчас и выберу молчание, то оставила бы за тобой клеймо «ничейного», а от ничейных в этом мире избавляются как от демонов — без последствий. — Прошу добавить ещё одну клятву и отдать мне то, что и так моё по праву, — сказала я, силой заставив себя посмотреть не в пол, а ан гостей. — Речь идёт о словах, произнесённых перед Торжественной Церемонией? — отозвался господин из мелкого клана, осторожно, словно ступая по тонкому льду. — О награде, обещанной победителю? — Не о награде, — мягко возразила я. — О гарантии, что только я могу распоряжаться жизнью и судьбой Вэй Усяня. Все переглянулись, но никто не осмеливался обмолвиться первым. В их мироустройстве всё выглядело банально просто: невеста только что намекнула на любовника на собственной свадьбе, скомпрометировав себя и увлекая жениха за собой вниз по этой скользкой, постыдной тропе. — Вы осознаёте, что подобная клятва не укрывает от правосудия? — произнёс Бай И медленно. — Если старейшина Илин совершит злодеяние, ответственность не развеется из-за святости вашего союза. Она падёт на вас как на человека. — Понимаю, — твёрдо сказала я. — Не успело сгореть и одно благовоние, а госпожа уже думает о другом мужчине? — едко возразила пожилая дама в чёрном ханьфу с золотой подвеской на ремне. Несмотря на то что в силу возраста ей приходилось опираться на трость, она держалась грациозно, стоя с прямой спиной. В том, как она делала паузы между словами, чувствовалась надменность, свойственная лишь тем, кто считает себя равной среди равных. Эта женщина приходилась Цзян Чэну бабушкой по материнской линии. — Если сам объект вашей заботы доказал своё пренебрежение к ней, то чего вы добиваетесь, позорясь вот так при всех? Мои щёки залились румянцем, но было это от её наглости: мне и самой было интересно, чего она добивается, разбрасываясь столь громкими словами. Наверное, не нашлось бы человека в радиусе тысячи ли, который не был бы наслышан о властной и амбициозной Чжань Сяоянь, к которой все уважительно обращались Юй-цзунчжу. После смерти мужа, в браке с которым у неё родились только дочери, она де-факто являлась главой клана. Чжань Сяоянь была младшей дочерью Чжань Шоувэнь, чьё величие и слава давно превратились в пыль, оставив после себя лишь долги. С юных лет она знала: единственное, что могло спасти её от тяжёлой судьбы, — выгодный брак. О наследнике Мэйшань Юй — Юй Чжэньхае — ходили легенды. Уже в юном возрасте он прославился как доблестный даочжань. В глазах остальных культиваторов он был воплощённым божеством, юным тигром, чьё рычание заставляло дрожать горы Мэйхуа. Но Сяоянь верила не в сказки — она верила в то, что такой муж стал бы не просто опорой: он стал бы фундаментом, на котором она могла построить своё величие. И тогда она решила саботировать его помолвку с её старшей сестрой Чжань Мэйлинь и заставить могущественного тигра пасть к её ногам. Но ирония судьбы оказалась весьма тонкой. В клане Юй было двое братьев: старший — Юй Чжэньхай (虞镇海 — Усмиряющий Моря) и младший — Юй Чжэньхэ (虞镇河 — Усмиряющий Реки). Разница в один иероглиф стала для Сяоянь приговором. Хотя не стоит винить её одну, ведь окончательное решение принимал всё-таки её отец. Весь мир воспевал того, кто «усмирил стихию», и Чжань Шоувэнь был уверен: «море» всегда масштабнее «реки». Лишь после того, как свадебные обряды были завершены и тяжёлая красная вуаль упала на пол, Сяоянь увидела страшную правду. Её «тигр» оказался бумажным. Юй Чжэньхай не любил меч — он боялся его. Его пальцы, созданные для того, чтобы выводить нежные стихи о росе на лепестках пиона, дрожали каждый раз, когда ему приходилось подписывать решающие указы. Он не был вождём; он был размазнёй, что со временем даже сыграло ей на руку — так она стала управлять кланом Юй. — Что же вы замялись? — продолжила Чжань Сяоянь. — Если нашли в себе дерзость сказать, то и последствия должны выдержать. Взгляд вдовствующей госпожи Юй прожигал меня насквозь, но удар её был нацелен не на унижение. Так она проявляла заботу, указывая мне на собственную слабость — на дефект мировоззрения. В её понимании любовь — преступление, на которое идут либо дураки, либо отчаянные; и не существует ничего дороже собственной репутации и долга. И в чём-то она была права. Каждый, кого я когда-либо любила, оставлял после себя рану — на теле или на душе. Мои пальцы впились в ладони так, что ногти оставили полумесяцы. Но прежде чем я открыла рот, чтобы взять свои слова обратно, рядом со мной твёрдо раздался голос. — Клятва есть клятва. Все взгляды устремились на Цзян Чэна. Он стоял прямо, скрестив руки на груди и надменно вскинув подбородок. В нём не было ни капли сомнения — только непоколебимая уверенность человека, привыкшего, что его слово — закон. — Она выиграла турнир на условиях, принятых всеми, — продолжал он; его голос гремел под сводами, лишённый всякой лирики, только факты. — Победа даёт ей право на жизнь и судьбу Вэй Усяня. То, что он сбежал, — вопрос его чести, а не её легитимности. Я резко повернула голову, с трудом скрывая удивление. До этого я была уверена, что в его системе координат ты — ошибка, которую следовало либо исправить, либо делать вид, будто её не существует. Но, как мне показалось, дело было вовсе не в тебе. Возможно, он просто не позволил бы никому — даже собственной бабке — решать, где проходит граница его авторитета. Один за другим кланы склонили головы. Цзян Чэн коротко кивнул, принимая их смирение как должное, а затем метнул взгляд в мою сторону — словно говоря: не благодари меня. Недовольно фыркнув, я закатила глаза. Я и не собиралась благодарить его. Я не нуждалась ни в его милости, ни в его защите. Что бы ни происходило, я привыкла быть одинокой башней у обрыва, что устоит перед любым ураганом, что попытается её разрушить. *** Пир после ритуала в храме продолжался, пока последние лучи солнца не исчезли за горизонтом. Сколько бутылок местного вина успел осушить Цзян Чэн к этому моменту, оставалось для меня загадкой: счёт я потеряла после того, как слуги пришли убрать лишнее со стола в третий или четвёртый раз. Напряжение внутри меня постепенно нарастало весь вечер, подкрадываясь, как хищник в зарослях. В какой-то момент я даже потеряла аппетит и, зная, что ждёт меня по окончании торжества, всерьёз задумывалась о том, чтобы не дать этому случиться. Если бы меня хотя бы стошнило, я смогла бы откупиться плохим самочувствием, и, скорее всего, меня бы оставили в покое. Но довести себя до этого никак не получалось. Уж слишком крепкое у меня тело для подобного. Единственное, чего я добилась, — это вызвать подозрения у пожилой служанки, которая меня сопровождала. — Примите это, госпожа, — сказала она, протягивая передо мной бутылёк с дурно пахнущим содержимым, по дороге в покои, уже после пира. — Вам нельзя захворать до конца свадьбы. От одного этого запаха меня чуть по-настоящему не стошнило. Казалось, будто среди ингредиентов замешалось что-то, что уже вступило в стадию разложения. Прикрывая нос рукавом, я вернула ей бутылёк. — Спасибо, — выдавила я из себя с натянутой вежливостью. — Мне намного лучше. Она привела меня в глубину внутреннего двора, где располагалась комната, бережно прикрытая снаружи ивой. Внутри было прохладно. Тяжёлые шёлковые занавеси цвета тёмной киновари ниспадали с потолочных балок, приглушая свет масляных ламп, заключённых в резные бронзовые светильники. Пол был устлан коврами с вышитыми облаками и громовыми узорами — знаком покровительства Неба, а в воздухе чувствовался горьковатый аромат благовоний, которыми в знатных домах отмечали ночь завершения обряда. Низкое брачное ложе стояло в центре комнаты, словно алтарь. Я провела рукой по лакированному дереву изголовья. Оно было инкрустировано золотыми и перламутровыми вставками с мотивами переплетённых фениксов. Никогда раньше мне не доводилось касаться чего-то столь дорогого. Храм Луны не бедствовал, но даже до падения ордена там всегда практиковался весьма аскетичный образ жизни. — Его сделали столь искусно и дали столь банальное предназначение, — тихо подметила я. — Наоборот, — несколько возмутилась женщина, — на таком не стоит экономить. Дверь резко открылась, заставив меня вздрогнуть, а затем захлопнулась с глухим стуком. — Вон, — приказал Цзян Чэн, даже не взглянув на служанку. Он прошёл мимо меня тяжёлыми шагами, не замедляясь, и с грохотом положил меч на стол. — Но, господин Цзян… — возмутилась служанка, сложив руки перед собой с таким обиженным видом, словно её обвинили в чём-то постыдном. — Утром проверишь, — сказал он, бросив в её сторону едкий взгляд. Он на дух не переносил, когда его заставляли повторять. Служанка поклонилась. — Как вам будет угодно. С этими словами она бесшумно покинула нас. Цзян Чэн достал чан с вином и, отпив прямо из горла, пересел с ним в обнимку на подоконник. Я перепроверила свой ритуальный кинжал, спрятанный в рукаве. Ещё утром я успела прихватить его с собой, пока служанки, наряжавшие меня, были заняты лепетом о том, откуда шёлк и украшения на мне и какова их стоимость. Кинжал нельзя было использовать так, как я намеревалась, но выбора у меня не было. И, наверное, только поэтому я не боялась. Однажды я уже видела, как в деревне на праздник закалывали свинью. Нужно было лишь дождаться, чтобы оказаться совсем близко — а там мне не составило бы труда найти нужную артерию. Оставалось только решить, хочу ли я, чтобы его смерть была медленной или быстрой. Показать себя всю — столь уязвимую и безоружную — кому-то, кто ждал лишь возможности обладать моей плотью, как обладают вещью, вызывало у меня физическое отвращение. Я боялась не тела и не прикосновения и могла выдержать боль или стыд, но не равнодушный взгляд человека, которому всё равно, что он только что отнял. Между нами повисла тишина, прерываемая только его глотками. Я дышала медленно, мысленно повторяя сутры, рассыпавшиеся в ритме учащённого сердцебиения. Так продолжалось какое-то время, но вскоре я не выдержала и твёрдо сказала: — Ты же видел мои волосы. На мне лежит проклятие. В детстве матушка попыталась утопить меня в реке из-за этого. Так я оказалась на суде в царстве мёртвых, но даже владыке Яньло-вану пришлась не по вкусу — раз уж он вернул меня к жизни. Теперь я обречена скитаться по земле, не имея в себе ничего живого. Он медленно выдохнул, набираясь терпения. — Когда ты это рассказываешь, ты ждёшь, что у людей мурашки по коже побегут? Или что они хотя бы поверят? — лениво проворчал он в ответ, словно я поведала самую нелепую басню на свете. Я сжала рукоять кинжала. На арене я смогла одолеть его, лишь отобрав часть силы, но, вступив с ним сейчас в честную схватку, оказалась бы повержена в два счёта. Цзян Чэн сделал ещё глоток и, наконец, посмотрел на меня. — У каждого есть своё проклятие, барышня, — сказал он, прокашлявшись, словно исправляя свой привычный неучтивый тон. — Моё — вечно создаёт мне проблемы, от которых удирает, и оставляет меня одного их разгребать. А это куда противнее, чем быть отжившим мертвецом. Они хотя бы боли не чувствуют… Он поморщился и громко, надрывно закашлялся, прикрывая рот рукавом. — Чтоб их… — он поставил чан с вином на подоконник с оглушительным стуком и нервно распахнул окно, чуть не выбив раму. — Это что ещё за гадость? Запах благовоний к этому моменту стал гуще, почти удушающим. Взгляд Цзян Чэна метнулся по комнате, ища причину этого зловония, и остановился на мне. Я скрестила руки на груди в полном замешательстве, но он, соскочив с подоконника, промчался мимо — прямиком к чаше с благовониями, стоявшей за мной. Принюхавшись, он вновь зашёлся коротким, хриплым кашлем, от которого согнулся пополам. — Чёртова отрава! — рявкнул он, вытирая слезящиеся глаза тыльной стороной ладони. — Идиоты… У меня на этот сорт мускуса с детства горло перекрывает. Он со злобой швырнул чашу в открытое окно — так, что бронзовая посуда звякнула, покатилась ещё несколько метров и, скорее всего, окончательно разбилась о камни во дворе. — Дай посмотрю, — сказала я, делая шаг ему навстречу. — В моей практике встречался похожий случай, когда у человека начинается удушье из-за личной непереносимости ингредиента. Цзян Чэн напрягся, и его рука протянулась к мечу, лежавшему на столе. — Стой где стоишь, — приказал он низким, властным тоном. — Думаешь, я не знаю, что у тебя спрятано в рукаве? Я замерла на месте. Прохладный ночной воздух, ворвавшийся сквозь открытое окно, начал медленно вытеснять приторную сладость благовоний, и даже мне стало легче дышать. Постепенно грудная клетка Цзян Чэна вновь начала ровно вздыматься, а раскрасневшееся от кашля лицо вернуло себе привычное беспристрастие. — Думаю, — ответила я после паузы, — что если бы хотела воспользоваться моментом, ты бы уже лежал на полу в луже крови. Это было неправдой. Вернее — не до конца правдой. Я не знала, что бы сделала, если бы он продолжил кашлять и задыхаться. Тётя Лэн, наставница, учившая меня основам врачевания, всегда наседала на меня с одной и той же аксиомой: я должна ставить помощь людям превыше собственных убеждений, предвзятости или отвращения к человеку. — Допустим, — сказал Цзян Чэн сквозь зубы, словно вновь ощущая каждой мышцей тела мою победу на арене. Он отдёрнул руку от меча, но оставил её лежать на столе. Тишина вновь повисла между нами. Если бы он просто стал действовать, мне было бы легче и понятнее, как поступить дальше, но он продолжал держать дистанцию, словно мне назло. — Зачем я тебе? — осторожно спросила я, не сводя с него взгляда. Я по-прежнему выжидала свой момент, раздираемая внутренней борьбой. Следуя уставам своего пути, я не могла напасть первой — это было бы подло. Противник сам должен был спровоцировать мою ответную реакцию. Цзян Чэн отпрянул от стола и, вновь ухватившись за чан с вином, сполз вниз по стене, небрежно усевшись на полу. — Я знаю, что ты его любишь, — спокойно, почти понимающе сказал он. И на этот раз мне стало не по себе. — Не утруждай себя этим лепетом про лекаря. Я видел, как ты стояла за него горой. Все это видели. И даже после всего, что он с тобой сделал, ты по-прежнему… веришь в него. Надеешься, что он вернётся, — он сделал ещё глоток. — А он не вернётся. — В его голосе проступила усталость, которую невозможно было подделать. — Он не из тех, кто оглядывается на пепел, который оставляет после себя. Я почувствовала, как пальцы, сжимавшие рукоять кинжала, предательски дрогнули. — Я тоже когда-то совершил твою ошибку. Несмотря на все наши ссоры и разногласия, он был мне братом, моей опорой, моим всем. А потом взял и превратил в пепел всё, что для меня имело значение: мой дом, мою семью, мою… веру. Наверное, мы всё это осознаём слишком поздно. Любить Вэй Усяня — всё равно что копать могилу собственными руками. Но мы всё равно это делаем, даже зная, что если он что-то для себя решил, его невозможно переубедить, неважно, как сильно ты будешь умолять его опомниться. Цзян Чэн усмехнулся, прислонившись затылком к холодной стене. Его взгляд был устремлён куда-то в потолок, на тяжёлые занавесы, танцующие под нежным прикосновением ветра. — Ты думаешь, я пришёл забрать то, что купил? — он выделил это слово с особой горечью. — Мне нужен союзник, Лэн Цуэр. За Вэй Усянем должок. Я просто хочу, чтобы ты помогла вернуть его… домой. Меня изначально удивило, что он не назвал меня барышней Не, но я быстро взяла себя в руки. Возможно это была его очередная уловка. Либо он намеренно забыл, как подобало называть меня с момента как Не Хуайсян принял меня в клан. Цзян Чэн медленно повернул голову ко мне. В его всегда цепком и недовольном взгляде сейчас читалась искренность, но это было отчасти следствие выпитого. Той ночью он мог показать мне все свои кровоточащие раны на теле, и я бы по-прежнему не испытала к нему жалости. — Ты называешь это долгом, — сказала я, — потому что иначе пришлось бы признать, что это месть. Тринадцать лет он охотился на любого, кто имел с тобой хоть малейшее сходство. Он пытал, а затем избавлялся от людей, чьими телами ты, предположительно, мог завладеть. И даже когда перед ним оказывались невинные, он всё равно убивал их «на всякий случай». В любой момент он мог выбрать: остановиться, простить, сбросить с себя груз прошлого. Но он осознанно не сделал этот выбор. Тринадцать лет — сказать это легко, но не прожить день за днём. — Ты можешь считать себя великим заклинателем, — твёрдо сказала я, вынимая кинжал. Мягкий свет ламп отражался на его поверхности, когда я положила его на стол рядом с мечом. — Думать о себе как о достойном воине. Но ты не стратег и в людях не разбираешься. Думаешь, что проявив сейчас ко мне милость, я буду тебе признательна? — я махнула рукой, указывая на брачное ложе. — Ты уже доказал на арене, что готов на всё, стоит тебе поставить перед собой цель. Он сжал челюсть, медленно вдыхая и выдыхая. Ему стоило огромных усилий удержать себя в руках. Каждая мышца на его теле была напряжена, словно натянутая тетива лука. — Я тебе не враг, — сказал он тихо, сквозь зубы. Резко вырвав чан из его ослабевших пальцев, я поднесла горлышко к губам и выпила остатки. Терпкое, обжигающее вино хлынуло в глотку, придавая мне решимости и заглушая боль огнём. Голова сразу закружилась, а ноги стали ватными. Я опустилась рядом с ним на пол. Меня поражало, что, несмотря на такое количество выпитого, он по-прежнему мог говорить внятно. В отличие от него, вино во мне быстро смешалось с его словами, с болью, с горечью этого дня. До этого я никогда не пила — соблюдала обет Лунного Пути. Моя рука со шрамом от его Цзидянь, будто чужая, поднялась и прикоснулась к его щеке. Кожа оказалась на удивление горячей. Я мягко, но неумолимо повернула его лицо ко мне, заставив встретиться взглядами. — Ты просчитался, — прошептала я, глядя ему в глаза, — дав мне право единолично распоряжаться жизнью и судьбой Вэй Усяня. Согласна, он наш общий источник боли. Но это всё. Больше нас ничего не объединяет и никогда не будет. Я не приведу его к тебе и не позволю найти лазейку в клятве, чтобы ты насытил свою жажду мести, заставив его расплатиться за причинённую тебе боль. Я отдернула руку. Он медленно встал с пола, опёршись ладонью о стену, и я увидела, как его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки. Больше он ничего не сказал и даже не удостоил меня взглядом. Дверь за его спиной захлопнулась с таким грохотом, что пламя в масляных лампах дрогнуло и едва не погасло. *** Проснувшись утром, я обнаружила на руке порез. Он был неглубоким, но кровь успела запачкать простыню. Всю оставшуюся ночь после того, как Цзян Чэн ушёл, я провела одна, но, опасаясь его возвращения, заснула лишь под утро, крепко сжимая кинжал, на который напоролась во сне. Пожилая служанка, пришедшая меня одевать, одобрительно кивнула: она сочла это тем самым доказательством, за которым ей было велено проследить. Этим же утром мы покинули Башню Золотого Карпа. Весь путь я провела в паланкине, наблюдая, как за окном равнины с рисовыми полями сменялись бамбуковыми лесами, и лишь колыхавшиеся на ветру знамёна с девятилепестковым лотосом оставались прежними. Дорога в Юньмэн заняла несколько дней. Мы двигались длинной процессией: впереди и по бокам — всадники со знамёнами, затем — лучшие воины и ученики клана согласно рангу, закрытые паланкины для старших, а замыкали строй повозки с багажом и провизией. Цзян Чэн ехал всегда впереди, словно полководец, и ни разу не приблизился к моему паланкину. Как только мы ступили на земли ордена Юньмэн Цзян, ропот воды стал нашим постоянным спутником. Постепенно из далёкого шёпота он превратился в откровенный гул. Почувствовав, как конвой начал замедляться, я откинула занавеску паланкина. В нос ударил запах ила и цветущих лотосов. Впереди расстилалась огромная, словно море, масса пресной воды — бескрайняя и сверкающая под полуденным солнцем. Это был Юньмэн, озеро, давшее имя целому краю. Моё сердце учащённо заколотилось, когда слуги поставили паланкин на землю и помогли мне спуститься. У причала были пришвартованы лодки — длинные, узкие, с изогнутыми, как лебединые шеи, носами. Слуги и адепты клана ловко перебрасывали багаж на борта, заставляя их неустойчиво покачиваться. — Госпожа, — почтительно произнёс один из слуг, указывая на ближайшую лодку. — Пожалуйста, пройдите. Я замерла у самого края деревянного настила. Ком в горле не позволил мне вымолвить ничего, кроме невнятного звука. Не спуская глаз с лодки, я сделала шаг назад. Я до смерти боялась воды. Слуги переглянулись и повторили приглашение — уже менее почтительно, более настойчиво. Я отступила ещё на шаг, чувствуя, как дрожат ноги. Вид этой тёмной, бесконечно глубокой воды под зыбким судёнышком вызывал во мне древний, животный ужас. Одно неловкое движение, один каприз волны — и тяжёлые юбки потянут меня вниз, туда, где владыка Яньло-ван всё же решит забрать свой долг. — Нет, нет, нет, — наконец выдавила я. Цзян Чэн, уже стоявший в лодке, обернулся. Его лицо, и без того хмурое, потемнело. — В чём дело? — грозно рявкнул он. — Госпожа… отказывается садиться в лодку, — замявшись, доложил слуга. Цзян Чэн посмотрел на моё лицо, бледностью сливавшееся с волосами. — Все садятся, — заявил он. — И ты сядешь. — Нет, — пролепетала я, задыхаясь. — Я пойду пешком или в обход, но по суше. Он шумно вздохнул, явно не желая разбираться с капризами. Затем одним прыжком оказался на берегу прямо передо мной. Я инстинктивно отпрянула, но его руки — сильные, не допускающие возражений — обхватили меня. — Пусти! — закричала я. Мой крик, пронзительный и полный чистого страха, разнёсся над пристанью, заставив всех вокруг замереть и обратить на меня взоры. — Она перевернётся! — К Пристани Лотоса не подобраться по суше, — прошипел он, пока я билась в его мёртвой хватке. — Я лично позаботился об этом. Не обращая внимания на смущённые взгляды свиты, он донёс меня до лодки и буквально бросил на деревянную скамью. Удар о твёрдое дерево отозвался во всём теле, на мгновение прервав мои вопли. Я тут же вцепилась в борт так, что костяшки побелели. Сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди. Цзян Чэн опустился напротив. Его лицо было каменным. — Греби, — бросил он не гребцу, а самой лодке, которая рывком отделилась от берега. На протяжении всей поездки я, зажмурившись, повторяла сутры своей богини — для усмирения разума и умиротворения души. Адепты, плывшие параллельно с нами, старательно отводили глаза, пряча ухмылки, когда пересекались с испепеляющим взглядом Цзян Чэна. Наверное, он и сам прикидывал, не будет ли проще действительно меня утопить, чтобы я наконец угомонилась. — Не трясись так сильно, — устало сказал он. — А то лодка перевернётся. Как только мы причалили, он первым ступил на берег и скомандовал слугам подготовить для новой госпожи дома Цзян покои, которые пришлись бы мне по вкусу. На этом всё. Он зашагал прочь, не удостоив меня даже взглядом. Слуги молча кивнули, принимаясь выгружать гору свадебных подарков. Мои ноги стали ватными, поэтому пожилой мужчина с длинной острой бородой помог мне выбраться из лодки. Это был управляющий Мао, человек, который держал в узде всю Пристань Лотоса, пока глава ордена был в походах. — Ну как вам Юньмэн, госпожа Цзян? — с улыбкой спросил он. Его тон был безупречно вежливым, но в глазах читалось снисходительное любопытство, с которым смотрят на новую породистую кобылу в конюшне. — Говорят, не найти на всём свете озера, что сравнится с его красотой, особенно на рассвете. Вам стоит посетить наш Нижний Причал с восточной стороны поместья. Там адепты часто купаются. Для этого даже есть ступени, уходящие прямо в воду. Вы любите плавать, госпожа Цзян? Я сжала ткань платья, позволяя гневу осесть глубже, чтобы не сказать и не сделать того, о чём потом пришлось бы жалеть. Это место было мне ненавистно, и каждое напоминание о моём новом статусе отзывалось физической тошнотой. — Я… ненавижу воду, — выдавила я сквозь зубы. Улыбка тотчас исчезла с лица слуги. — Ох, как грубо с моей стороны, — сказал он, покачивая головой как ни в чём не бывало. — Простите, госпожа Цзян. Теперь буду знать. Третье «госпожа» ударило словно молния. Я медленно повернула голову к старику, и от моего взгляда, лишённого всякой милости, он застыл, словно невидимое заклятие уже коснулось его губ. За то, что я намеревалась сказать, матушка покарала бы меня ударами палкой. Пять за одни лишь слова, десять за пренебрежение правилами и ещё двадцать за проявление скверного отцовского характера, который она так отчаянно пыталась из меня выбить, чтобы на его месте осталась только праведная жрица. — И вот ещё предупреждение, — медленно, но очень отчётливо произнесла я, ощущая на спине и ногах невидимые удары. — Слова имеют не только вес, но и цену. Назови меня так ещё раз, и я позабочусь, чтобы ты никогда больше не произнёс ни единого слова. Слуга побелел, судорожно сглотнул и поспешил закивать, боясь даже выдохнуть. Я знала, что к утру по кухне поползёт шёпот о «Белой ведьме» или «Змеином языке», но в моём положении подобное клеймо должно было сыграть мне только на руку. Если они будут бояться меня, то не захотят водиться со мной и оставят в покое, делая вид, что меня нет. Покои я выбрала гостевые, самые дальние от центральной части поместья. Узкий деревянный мостик вёл к моему павильону, окружённому водой с одной стороны и искусственно высаженной сливовой рощей — с другой. Стены из тёмного, почти чёрного лакированного дерева отражали скудный свет, проникавший сквозь решётчатые окна в форме лотосов. Из мебели здесь было только самое необходимое. В центре комнаты, на низком столике, стояла одна-единственная синяя фарфоровая ваза, а в ней — ветка цветущей сливы. Назначенную мне служанку звали Лишу. Управляющий Мао пристроил её ко мне спустя пару дней после моего приезда — видимо, затаив на меня обиду. У Лишу были лицо и манеры простолюдинки: ни красоты, ни отталкивающей грубости. Даже базовые знания этикета у неё напрочь отсутствовали. Она постоянно путалась в званиях и чинах, то присваивая одному человеку три степени вежливости, то переходя на неформальное «ты». Мне пришлось учить её всему: от поклонов до того, как вставлять шпильки. До этого, как она сама призналась, работала она только в поле, от заката до рассвета. Носила Лишу простую выцветшую одежду и вечно что-то нервно перебирала руками. Мои волосы стали её главной страстью — она неустанно теребила их, словно не могла оставить в покое. Все предлоги были хороши: то причёску поправить, то расчесать заново. Но я не злилась на неё, ведь она была единственной, кто разбавлял моё одиночество бесконечными сплетнями, подслушанными у прачек, и учила меня деревенским играм, которыми мы коротали монотонные дни. Даже официально считаясь госпожой этого дома, с Лишу я не ощущала себя притворщицей. Она не задавала лишних вопросов, почему ела я всегда у себя в покоях, отдельно от остальных, а слуги, наслышанные о моей дурной славе, обходили меня стороной. Так прошли первые недели. К тому времени я ввела в привычку прогуливаться по Пристани Лотоса под первым светом луны. Наверное, тогда мне казалось, что только всевидящая Богиня знает, закончатся ли когда-нибудь мои увядающие скитания среди причалов, от которых я не могла отплыть. И вот однажды, следуя за лунным лучом, я решилась проведать те самые ступени Нижнего Причала, где до этого не бывала. До меня сразу донёсся жалобный, полуотчаянный вопль. — Как же так, Фея? Я не мог его просто потерять! — раздался юношеский крик. Я свернула с деревянной тропы, чтобы протиснуться сквозь кусты и узнать, в чём дело, но наступила на что-то звонкое. Наклонившись, в полумраке я нащупала колокольчик ясности с нефритовой монетой на конце. — Что же ты за поисковая собака? — снова сказал юноша, на этот раз почти всхлипывая. — Мы не уйдём без маминого колокольчика. Я едва заметно отодвинула ветвь плакучей ивы, преграждавшую путь к ступеням, и увидела сперва тусклый свет бумажного фонаря, а после и юношу: держа его в одной руке, другой он прощупывал каждую щель между камнями. Рядом с ним виновато крутилась пушистая собака, заглядывая в те же места, где он уже искал сам. Юноша был облачён в дорогой наряд тёплого золотого оттенка, но, кажется, надевал он его в спешке. Пояс не был затянут, а влажное верхнее одеяние сидело небрежно. С прилипших ко лбу и шее прядей, неаккуратно спадавших из тугого хвоста на макушке, капала вода. Он ползал на коленях, отчаянно ища то, что обронил, когда купался. — Кто это, Лишу? — шепнула я стоявшей рядом служанке, которая как раз решила в третий раз за прогулку поправить выскочившую прядь моих волос. Лишу шумно выдохнула, будто только этого и ждала, и закатила глаза. — Это, барышня, «капризуля из Ланьлина», как адепты болтают, — проворчала она. — Юный господин Цзинь Лин, не иначе. Весь в дядю. Только в отличие от главы клана, этот просто изводит слуг своими выходками с рассвета до заката. У него даже друзей нет. Вот и бродит всё время один. Я посмотрела на колокольчик в руке, а после снова на юношу. Он вдруг опустил фонарь и, усевшись на ступенях у воды, резко вдохнул, будто собирался расплакаться. Собака печально присела рядом, опустив голову. Юноша крепко обнял её. Я вышла из-за кустов медленно, не желая спугнуть их. Доски под ногами скрипнули, и мальчишка резко обернулся, направив на меня фонарь. Яркий свет хлестнул по лицу, заставляя меня поморщиться. — Ты его ищешь? — спросила я, протягивая ладонь. Увидев потерянный колокольчик, Цзинь Лин соскочил на ноги, и лицо его преобразилось. Грусть отступила, обнажая искреннее, почти детское облегчение. Он взял колокольчик обеими руками — осторожно, почти благоговейно — и прижал к сердцу. — Спасибо… — выдохнул он, и голос его дрогнул от настоящей благодарности. — Я думал, что он упал в воду. И словно опомнившись, как неприлично он выглядит, юноша поспешил поправить одежду и привязать колокольчик к поясу. От него веяло дорогим, временами едким ароматом османтуса. Я вспомнила, как однажды, когда меня проносили в паланкине по Башне Золотого Карпа, я видела, как девушки собирали мелкие цветы османтуса на рассвете, пока роса не испарилась. Чтобы получить лишь пару капель этих духов, требовались тысячи лепестков и бесчисленные часы кропотливого труда. Но вряд ли для Цзинь Лина это имело значение — ароматный шлейф тянулся за ним, точно длинный павлиний хвост. Однако стоило за спиной показаться огням и послышаться смеху, как Цзинь Лин преобразился. Он мгновенно выпрямился, одернул мокрую одежду, и его взгляд похолодел. Трое юношей, на вид сверстников Цзинь Лина, шли плечом к плечу так тесно, что казались единым многоголовым существом. Один из них, самый рослый, что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками, а двое других то и дело толкали его в бок, едва не сбивая с ног. Увидев Цзинь Лина, они не замедлили шаг, но их громкий хохот разом сменился ядовитым шепотом. — Как ты посмела присвоить себе реликвию Цзян Яньли, госпожа? — демонстративно громко возразил Цзинь Лин, вскидывая подбородок и расправляя плечи. — Мало того, что пренебрегаешь своими обязательствами, так еще решила на чужом горе нажиться? Мне стоит рассказать обо всём дяде, чтобы он научил тебя приличию. Но так и быть, сегодня я проявлю к тебе снисходительность. Как будущий глава ордена, я прощаю тебя. Проваливай, пока я не передумал! Я застыла, поражённая этой мгновенной переменой. Лишу потянула меня за рукав. — Пойдёмте, барышня, — жалобно шепнула она, настороженно бросая взгляды то на Цзинь Лина, то на меня. — Луна красива со всех причалов. Мы найдём другое место. Но я знала: мудрая Богиня не просто так привела меня именно сюда. Она хотела, чтобы я что-то узрела. Ученики подошли ближе, переглядываясь с усмешками. — Глава клана прислал за подмогой, — сказал один из них. — В главном зале собирают на Ночную Охоту самых умелых. Ты с нами? — Ещё бы! — гордо выпалил Цзинь Лин, скрестив руки на груди точь-в-точь как его дядя. — На кого охота? — В Мертвых топях на юге объявился Шуйгуй-мо. — Шуйгуй-мо? — лениво переспросил он. — Кажется, я уже на него охотился. Или это всё-таки был Шуйгуй-лэ? Не важно. Мы с дядей были на стольких охотах, что я даже не помню всех тварей, которых убил. Идём! — Нет, — отрезал внезапно появившийся староста. На вид ему было едва за двадцать, но выправка была такая, словно за его спиной стоял сам глава клана. Форма сидела на нём безупречно, а пояс, обозначавший его статус, был затянут так туго, что, казалось, мешал дышать. — По указу главы клана Цзян, — продолжил староста, заложив руки за спину, — тебе запрещено участвовать в этой вылазке. Твой удел — свитки по управлению поместьем и гражданский этикет. Иди в библиотеку переписывать правила. Может, хоть так в голове что-то задержится. Лицо Цзинь Лина побледнело, словно ему только что влепили пощёчину. Он выглядел потерянным в своих золотых одеждах, точно маленькая рыбка, выброшенная на берег слишком сильной волной. — Но… — недовольно вымолвил он, сжимая кулаки. — Приказ главы, — сухо повторил староста. Он обернулся и бросил едкий взгляд на учеников, пресекая их смешки. Юноши тут же подобрались и вытянулись в струнку, хотя их строй оставался неровным и неуклюжим. — Остальные — за мной. Живее. Проходя мимо меня, староста остановился и, сложив руки в безупречном приветствии, совершил глубокий поклон. Лишу заметно удивилась, но поспешила гордо выпрямиться, словно почтение, оказанное госпоже дома Цзян, передалось и ей как моей верной служанке. Мне же от этого знака уважения стало тошно, и я отвернулась, стараясь не выдавать отвращения. Ученики, спотыкаясь и толкая друг друга, повторили жест старшего, после чего скрылись в темноте, оставив Цзинь Лина стоять на пустом, залитом холодным лунным светом причале. Я увидела, как он сжал губы, тяжело дыша и стараясь казаться беспристрастным. В тот момент он показался мне копией меня самой в его возрасте. И словно в подтверждение этому, Цзинь Лин сорвался с места и яростно побежал к главному причалу, где были пришвартованы быстрые, легкие лодки для вылазок. Я поняла: сейчас он совершит глупость. Эта опасная детская опрометчивость могла стоить ему жизни. Я одернула рукав, за который держала меня Лишу, и, переступив через свою уязвленную гордость, преградила ему путь. — Цзинь-гунцзы, ты же не собираешься идти один на Шуйгуй-мо, правда? — уверенно попыталась возразить я. Даже я, не будучи специалистом в охоте на нежить, знала: один на один с ним не выстоять без серьезной подготовки. Шуйгуй-мо, набравший достаточную силу, — коварный дух. Он не подходит для учебной охоты. — Отойди и не мешай мне, жрица, — раздраженно фыркнул он, окидывая меня взглядом с ног до головы, словно какую-то небрежно одетую прислугу. — Дядя купил тебя, чтобы ты за домом следила, а не учила меня уму-разуму. От его слов меня передернуло. Правда была настолько отвратительной, что мне захотелось влепить ему пощечину, но вместо этого я крепко сжала кулаки, с силой впиваясь ногтями в ладони. Цзинь Лин попытался меня обойти, но я снова шагнула ему наперерез. — Твой дядя приказал оставаться здесь. Ослушаться — значит показать неуважение главе клана. — Отстань от меня! — отчаянно выкрикнул он, и в его голосе прозвучала детская обида. — Я докажу дяде, на что способен! Я не бесполезный щенок! Он грубо оттолкнул меня, да так, что я чуть не свалилась в воду, если бы Лишу не подхватила меня вовремя. Тогда-то я не на шутку разозлилась. Рассудком я понимала: мне незачем его останавливать. Но в сердце всплыла давно забытая горечь. В отличие от него, свой урок я давно усвоила. — Своей глупой, отчаянной жаждой признания, — громко крикнула я ему в след, — ты угробишь себя прежде, чем заставишь дядю обратить на тебя внимание! Ты меня слышишь, Цзинь Лин? Но он уже убежал так далеко, что мои слова вряд ли донеслись до него. — Павлин надутый! — выругалась я, пока служанка помогала мне встать. — Лишу, доложи управляющему Мао. Скорее! Чего ты так на меня уставилась? Лишу испуганно кивнула и бросилась в сторону жилых корпусов, но почему-то от этого мне не стало легче. Луна, словно предчувствуя вместе со мной, что девушка не успеет найти управляющего вовремя, сама осветила мне путь. «Видеть и Беречь», — пронеслось в голове эхо клятвы. Если я позволю ему погибнуть там одному, пока я «соблюдаю приличия», то чем я лучше тех, кто стоял и смотрел, как горит мой собственный дом?