Глава 1.

      Веки дрогнули и медленно разомкнулись, щурясь от резкого света. Светло-карие глаза ещё несколько минут безучастно смотрели в потолок, а взгляд оставался расплывчатым, будто сознание не сразу решалось вернуться в тело. Девушка снова зажмурилась и, с усилием приподнявшись, приняла сидячее положение. Одной рукой она инстинктивно сжала виски — голову пронзала тупая, навязчивая боль. В горле першило, во рту стояла сухость, словно она долго не говорила — или долго кричала. Сглотнув, она медленно огляделась, всё ещё не до конца фокусируя взгляд.       — Где… это я?.. — вопрос сорвался с губ тихо, почти неслышно, будто адресованный не пространству, а самой себе.       Собрав остатки сил и преодолевая тяжесть во всём теле, она поднялась и осмотрела комнату. Спальня была ни тесной, ни просторной — ровно такой, чтобы не вызывать ни уюта, ни раздражения. Двуспальная кровать, высокий шкаф до потолка, туалетный столик с зеркалом; по периметру — мелкие, случайные вещи, словно оставленные здесь наспех. Всё выглядело обжитым, но при этом лишённым индивидуальности. Первым делом она подошла к зеркалу и отражение встретило её молча. Невысокая, худощавая девушка с тёмно-коричневыми, почти шоколадными волосами и светло-карими глазами. Не красавица — но и не страхолюдина. Лицо из тех, что легко забываются, стоит лишь отвернуться. Ничем не примечательная. Но дело было не во внешности. В животе тугим узлом сжималось тревожное чувство — это лицо было ей чужим. Совершенно. Сколько бы она ни пыталась ухватиться за хоть какую-то мысль, хоть за тень воспоминания, сознание оставалось пугающе чистым, как нетронутый лист бумаги. Пустота была не метафорой — она ощущалась буквально, давящей и холодной. От этого внутри нарастало напряжение, почти паника.       Проведя ладонями по лицу и волосам, она глубоко вдохнула и подошла к окну, раздвинув шторы. За стеклом открылся городской пейзаж. Небо нависало низко и тяжело, слоями серо-голубых туч, сквозь которые медленно просачивался мелкий дождь. Город тянулся вниз — сложный, многоярусный, будто запутанная мысль с бесконечными придаточными. Каменные громады зданий стояли вплотную друг к другу, их силуэты растворялись в тумане. В центре возвышалась башня с циферблатом; стрелки двигались, но разобрать время было невозможно — расстояние и дождь стирали детали. Где-то в стороне медленно вращалось огромное колесо — призрачное, почти нереальное. Оно не притягивало взгляд, а просто существовало, как навязчивая мысль, к которой возвращаешься против воли. Внизу дороги блестели от влаги, отражая редкие огни; движение было осторожным, сдержанным. Крыши, купола, шпили — всё тянулось вверх. А воздух казался плотным, насыщенным запахом сырости. И всё это — не вызывало ни отклика, ни узнавания. Ничего из увиденного не было ей знакомо.       — Что за чёрт… — прошептала она себе под нос.       Осторожно выйдя из спальни, она оказалась в просторном помещении, объединявшем в себе гостиную и кухню. Чуть дальше тянулся коридор, ведущий к прихожей и входной двери. Пространство было открытым, но казалось безжизненным. Всё вокруг утопало в серых тонах — возможно, из-за пасмурной погоды за окном, а возможно, потому что само место будто лишилось цвета. Она медленно осматривалась, и вскоре её взгляд зацепился за сумку, лежавшую на небольшом столике у дивана. Рядом с ней находился продолговатый предмет, сразу показавшийся странным. Это точно не была обычная ветка. Вещь выглядела сделанной вручную: около одиннадцати дюймов в длину, с резными узорами по всей поверхности; один конец был заметно тоньше другого. Однако девушка не стала заострять на нём внимание и переключилась на сумку. Внутри оказалось множество разрозненных предметов. Кошелёк с банкнотами разных номиналов и монетами, ещё один мешочек — с золотыми, серебряными и бронзовыми монетами, а также мелочи, значение которых ускользало от неё и не вызывало интереса. Лишь на самом дне сумки она нащупала плотную книжицу бордового цвета и достала её. На обложке был изображён незнакомый герб, а надписи сверху и снизу гласили: «Соединённое Королевство Великобритании и Северной Ирландии» и «Паспорт».       Девушка неспешно раскрыла документ. С одной из страниц на неё смотрела её собственная фотография — та же самая незнакомая внешность, что и в зеркале. Рядом значилось имя: Розали Клэр Гилберт. Ниже — дата рождения: двадцать пятое декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года.       «Значит… меня зовут Розали», — подумала она.       Мысль не принесла облегчения. Напротив — лоб нахмурился сам собой. Имя, как и лицо, ощущалось чужим, словно принадлежало кому-то другому. Кому-то, кем она больше не была — или, возможно, была когда-то, но уже не помнит.       Резкий, пронзительный звонок в дверь вырвал её из мыслей, а вслед за ним раздались настойчивые, почти агрессивные удары. Сердце дёрнулось и заколотилось быстрее, будто заранее почувствовало угрозу. Розали вздрогнула и, не глядя, запихнула содержимое обратно в сумку. Стук не прекращался — напротив, становился громче, требовательнее. Подойдя к двери, она на мгновение замерла, собираясь с духом, затем, дрожащими пальцами, приоткрыла её и осторожно выглянула в коридор. Перед ней стояли пятеро: четверо мужчин и одна женщина, все в тёмных плащах, строгих и одинаковых, словно сшитых по одному лекалу. Четверо держали в руках палочки — слишком похожие на ту странную вещь, что она только что видела у себя в квартире, чтобы это было совпадением. Кончики были направлены прямо на неё.       — Розали Клэр Гилберт? — произнёс мужчина, стоявший в центре, сделав шаг вперёд.       Его голос был ровным, лишённым эмоций — таким, каким зачитывают приговоры.       — Д-да… кажется, — неуверенно ответила она и тут же сглотнула, будто это слово застряло у неё в горле.       Мужчина не стал уточнять. Он лишь слегка кивнул, словно ответ был ожидаем.       — Мисс Гилберт, — продолжил он тем же официальным тоном, — вы арестованы по подозрению в незаконном применении чар, воздействующих на рассудок и память немагического населения, нарушении Международного Статута о секретности, а также по подозрению в использовании заклятия Империус.       Слова обрушились на девушку тяжёлой, непонятной массой, не складываясь ни в смысл, ни в логику. Прежде чем она успела осознать хоть что-то, женщина и один из мужчин шагнули вперёд. Их движения были быстрыми, отработанными. Они перехватили её руки и завели за спину. Розали испуганно переводила взгляд с одного лица на другое, пытаясь найти хоть тень объяснения.       — Подождите… — голос дрогнул. — О чём вы говорите? Что вы делаете? Кто вы такие?       Каждое слово звучало громче предыдущего, словно она надеялась, что крик сам по себе способен вернуть контроль над происходящим. Мужчина, предъявивший обвинения, приподнял бровь и подозрительно прищурил серые глаза. В его взгляде не было ни сочувствия, ни сомнения — только холодная оценка, как будто перед ним стоял не человек, а потенциальная угроза, подлежащая изоляции.       — Её волшебная палочка, сэр.       Мужчина, который несколькими минутами ранее без церемоний вторгся в квартиру, вернулся из глубины помещения и протянул находку тому, кто, по всей видимости, был здесь главным. В его руке лежал предмет, который ещё совсем недавно покоился на столе рядом с сумкой Розали. Она по-прежнему не понимала, что происходит. Это незнание, плотное и удушающее, медленно сводило с ума, разрастаясь внутри глухой, иррациональной паникой.       — Найтли, Уилсон, — отрывисто распорядился мужчина, даже не взглянув на подчинённых, — останетесь здесь и проведёте тщательный обыск.       Затем он вновь перевёл внимание на Розали.       — А вы, мисс Гилберт, отправитесь со мной в Министерство. Там состоится допрос, и вам будет предъявлено официальное обвинение.       Он позволил себе короткую, кривую усмешку. В ней не было ни юмора, ни доброжелательности — лишь холодная язвительность и самодовольная уверенность человека, привыкшего держать чужие судьбы в руках.       — Советую сотрудничать, — добавил он, понизив голос. — Это существенно упростит ваше положение.       Её повели, не дав ни времени, ни возможности задать ещё один вопрос. Чужие пальцы сжимали запястья крепко — без боли, но с такой уверенностью, что сама мысль о сопротивлении казалась бессмысленной.       — Не сопротивляйтесь, — сухо бросила женщина сбоку.       Розали не успела даже осмыслить услышанное, когда пространство вокруг внезапно сжалось. Воздух будто схлопнулся, разом выдавив из лёгких всё дыхание. Тело резко дёрнуло, словно её протащили сквозь узкое горлышко, где не хватало ни места, ни воздуха. Мир перекрутился, потерял форму и направление. В ушах заложило, желудок неприятно скрутило, а голову пронзила острая, почти ослепляющая боль. На одно короткое, пугающе ясное мгновение ей показалось, что её разрывают на части — не физически, а как нечто цельное и привычное, выдёргивая из одного места и грубо вталкивая в другое. Затем всё закончилось так же внезапно, как и началось. Розали пошатнулась и едва удержалась на ногах. Горло жгло, дыхание сбилось, перед глазами плавали тёмные пятна. Её удержали, не дав упасть, и лишь тогда она поняла, что больше не находится там, где была мгновением ранее. Пространство вокруг изменилось. Она стояла в огромном зале — настолько просторном, что потолок терялся где-то высоко вверху. Пол был выложен гладким тёмным камнем, холодным и безупречно отполированным. Свет здесь был странным: не ярким и не тусклым, а ровным, рассеянным, словно сам воздух светился изнутри. Вокруг двигались люди. Много людей. Они шли в разных направлениях, переговаривались, спешили, останавливались и снова исчезали в потоках коридоров и арок. Всё это напоминало сложный, идеально отлаженный механизм, в котором каждый знал своё место и функцию. Розали медленно повернула голову, пытаясь охватить взглядом происходящее. Высокие колонны, уходящие вверх, массивные двери, символы и надписи, смысл которых ускользал от неё. Где-то в стороне раздавались шаги, эхом отдающиеся в пространстве, где-то слышались голоса — деловые, спокойные, чужие. И всё это было абсолютно незнакомым. От этого осознания внутри вновь поднялась тревога — не резкая, а глухая и тяжёлая, словно холодный камень, положенный на грудь.       — Министерство магии, — произнёс мужчина рядом, будто между прочим, заметив её растерянный взгляд.       Слова должны были что-то значить. Должны были зацепить память, вызвать хотя бы смутный отклик. Но сознание оставалось пугающе пустым. Розали лишь сильнее сжала пальцы, ощущая, как под этой внешней тишиной внутри нарастает страх. Здесь, среди этих стен, она была не человеком — делом. Папкой. Именем в отчёте.       Её взгляд метался по залу. В воздухе летали бумаги, между этажами сновали лифты, а над головами то и дело мелькали птицы — странные, механические или может зачарованные. У многих людей в руках она заметила те же палочки — разных цветов, форм и узоров.       Её повели в сторону лифтов. И через какое-то время женский голос, лишённый интонаций, произнёс:       — Уровень второй. Отдел обеспечения магического правопорядка, включающий Сектор борьбы с неправомерным использованием магии, штаб-квартиру мракоборцев и административные службы Визенгамота.       Как бы Розали ни пыталась уловить смысл этих слов, связать их в единую цепь, у неё ничего не получалось. Боль в висках и глухой шум в ушах подавляли мысли, оставляя лишь усталое, липкое беспокойство.       Коридор, по которому её вели, оказался длинным, вытянутым, будто намеренно лишённым конца. Стены — тёмные, гладкие, без украшений, лишь местами пересечённые строгими линиями. Свет здесь был холоднее, чем в главном зале. Шаги отдавались гулким эхом, множились и возвращались обратно, словно пространство насмешливо повторяло каждый её шаг. Её вели быстро, не оглядываясь и не проверяя, успевает ли она — словно предполагалось, что у неё нет выбора, кроме как идти вперёд. По обе стороны коридора тянулись двери. Одинаковые. Закрытые. Некоторые были отмечены металлическими табличками с надписями, которые она не могла прочитать: буквы расплывались, отказывались складываться в смысл. От других исходило едва уловимое тревожное ощущение, словно за ними находилось нечто, чего лучше не видеть. Воздух казался плотным и тяжёлым. С каждым вдохом он будто оседал в груди.       Где-то вдалеке раздался скрип открывающейся двери. Чей-то голос — спокойный, деловой — произнёс несколько слов, которые эхом растворились в пространстве. Розали вздрогнула, хотя слова были обращены не к ней. И она вдруг остро осознала: если сейчас остановится, если откажется идти дальше, коридор не изменится. Он не станет короче, светлее или человечнее. Он просто будет ждать.       Они остановились у одной из дверей — ничем не примечательной, металлической. Мужчина впереди открыл её и отошёл в сторону.       — Прошу, мисс Гилберт.       Мужчина и женщина, державшие её за руки, отпустили её одновременно, и Розали пошатнулась. Она медленно шагнула внутрь, чувствуя, как холод каменного пола поднимается вверх — к коленям, к груди, к горлу. Внутри помещения она заметила лишь три вещи: стул в центре комнаты, письменный стол у стены и цепи. Цепи, прикреплённые к полу и небрежно лежащие на сиденье стула. Она глубоко вдохнула — и впервые с момента пробуждения подумала, что пустота внутри неё, возможно, может стать для нее приговором.       Не церемонясь, мужчина толкнул её внутрь и поволок к центру комнаты. Розали не успела ни подумать, ни сказать что-либо, как он уже защёлкнул на её запястьях кандалы с цепями.       — Даже не думайте прибегать к беспалочковой магии, мисс. Эти кандалы зачарованы на подавление магии, — произнёс он, оскалившись и глядя прямо в её перепуганные глаза. — Вы побудете здесь до начала допроса.       С этими словами он развернулся и вышел, захлопнув металлическую дверь. Наступила давящая тишина и темнота. Розали отчётливо слышала лишь гулкие удары собственного сердца, будто оно вот-вот пробьёт рёбра изнутри. Пошатываясь, Розали опустилась на стул и замерла, сжав скованные руки. Одна. Без памяти. И под замком. Она сидела, не двигаясь, словно любое движение могло нарушить хрупкое равновесие между сознанием и паникой. Кандалы холодили запястья, цепи тихо позвякивали при каждом непроизвольном движении, напоминая о своём присутствии. Металл был чужим, тяжёлым, безразличным — таким же, как и всё вокруг. Она попыталась глубже вдохнуть — и тут же почувствовала, как грудь сжало. Воздух доходил до лёгких, но не приносил облегчения. Сердце билось гулко и неровно, отдаваясь в висках. Слишком громко. Слишком близко. Будто оно единственное здесь живое. Розали опустила взгляд на свои руки. Запястья были тонкими, почти хрупкими. Кожа — бледной. Внутри всё было пусто. Не туманно — именно пусто. Как вычищенная комната, в которой ещё ощущается присутствие мебели, но саму мебель уже давно вынесли. Она пыталась зацепиться за что угодно: за имя, за ощущение себя, за хотя бы одну мысль, которая принадлежала бы именно ей. Ничего. Это пугало сильнее, чем цепи. Сильнее, чем обвинения, смысл которых она до конца так и не поняла. Сильнее, чем само Министерство с его холодными коридорами и безликими голосами.       — Я… — прошептала она, и звук собственного голоса показался чужим. Слова не продолжились. Им просто не за что было зацепиться.       Она закрыла глаза. Перед внутренним взором не вспыхнуло ни образов, ни лиц, ни воспоминаний — только темнота, плотная и вязкая.

***

      Кровать коротко и глухо скрипнула, когда парень поднялся. Он молча натянул брюки и привычным движением расправил ткань. Застёгивая пуговицы рубашки, он подошёл к окну. По стеклу лениво стекали капли лондонского утреннего дождя — мелкого, но настойчивого.       — Ты уже уходишь? Даже не попрощавшись? — донёсся из полумрака сонный женский голос.       Он обернулся. На кровати лежала брюнетка, имя которой он не удосужился узнать. Тонкий пододеяльник лишь условно скрывал её наготу, очерчивая изгибы тела, но взгляд его был равнодушен — скользнул и тут же ушёл.       — Да, — коротко ответил он.       Он накинул пальто и направился к выходу, не оглядываясь.       — Назови хотя бы своё имя! — крикнула она ему вслед, уже с примесью раздражения.       Парень замер на мгновение, будто взвешивая, стоит ли вообще оставлять после себя хоть что-то. Затем, не поворачиваясь, произнёс:       — Седрик.       И этого оказалось достаточно. Он поспешно покинул однокомнатную квартиру в одном из бесчисленных многоквартирных домов, населённых в основном людьми, привыкшими к тесноте и компромиссам. На лестничном пролёте он трансгрессировал и в следующий миг оказался у входа в Министерство магии. Спустившись внутрь, Седрик почти сразу столкнулся с коллегой-мракоборцем.       — Доброе утро, Найтли, — сказал он, когда они вместе вошли в лифт.       — Доброе, доброе, Диггори, — вздохнул тот, поправляя стопку бумаг в руках. — Ты сегодня будешь присутствовать на допросе? Вы с Поттером любимчики Робардса. Думаю, он хотел бы видеть вас обоих.       — На каком допросе? — удивился Седрик. В его голосе впервые за утро прозвучал неподдельный интерес.       Найтли приподнял брови.       — Ах да, ты ведь только появился. Помнишь дело о распространении тёмных артефактов и контрабанде редких компонентов?       Седрик кивнул. Он слишком хорошо помнил — это дело стало для их отдела хронической головной болью на протяжении последних месяцев.       — Так вот, сегодня утром поступил донос, — продолжил Найтли. — Предположительно на одну из участниц.       Он протянул Седрику досье. Тот машинально взял бумаги — и замер. Фотография. Имя. Розали Клэр Гилберт. Мир вокруг словно сместился, потеряв чёткость. Остальные документы, разговоры, планы — всё мгновенно ушло на второй план. Внутри что-то резко оборвалось, оставив после себя глухое, тяжёлое недоумение. Это было невозможно. Розали Гилберт, которую он знал, его Рози не могла иметь ничего общего с тем, что сухо и безлично значилось в этих строках.       — Слушай, Алекс, — быстро вернув досье Найтли, сказал Седрик, — ты не знаешь, где сейчас Розали Гилберт?       — Камера временного содержания, второй уровень, — ответил тот, не придав вопросу особого значения.       — Хорошо. Спасибо.       Седрик хлопнул его по плечу и, едва лифт остановился и сухой голос объявил прибытие на второй уровень, сразу же выбежал, не дожидаясь полного открытия дверей.       — Да что с ним сегодня такое… — пробурчал мужчина себе под нос и, приведя бумаги в порядок, тоже вышел на втором уровне.       Седрик почти бегом добрался до нужного коридора и лишь там резко остановился, заставляя себя перевести дыхание. У одной из дверей стояли двое мракоборцев. Он провёл рукой по растрёпанным волосам, стараясь придать себе хоть сколько-нибудь собранный вид, и подошёл ближе.       — Доброе утро, — произнёс он, натянув на лицо вежливую, почти безупречную улыбку.       — А, Диггори. Доброе утро, — отозвалась женщина, бросив на него внимательный взгляд. — Что тебя сюда привело?       — Мне нужно увидеться с Розали Гилберт, — ровно ответил Седрик, тщательно контролируя голос и выражение лица.       — Вообще-то это запрещено, но… — она замялась, задержав взгляд на его лице чуть дольше положенного. — Ладно. Тебе, Диггори, пожалуй, можно. Пять минут. Не больше.       Она отперла дверь. Та тихо, с протяжным скрипом приоткрылась, пропуская внутрь узкую полосу света. Эти несколько секунд показались Седрику бесконечными. Сердце билось слишком быстро, отдаваясь в висках и ушах. Кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели, а ногти болезненно впивались в ладони. Почти восемь лет. Восемь лет с тех пор, как он окончил Хогвартс и видел её в последний раз. Потом — письма. Редкие, осторожные, полные недосказанности. А спустя год — тишина. Он вновь написал ей, когда к власти пришёл Волан-де-Морт. Писал, когда началась охота на маглорождённых. Писал, не получая ответа ни разу. И только сейчас его настигла мысль, от которой внутри всё сжалось: с чего он вообще решил, что за этой дверью — та самая Розали? Он не знал о ней ничего восемь лет. Ни кем она стала. Ни через что прошла. Если даже он сам изменился до неузнаваемости — после войны, после потерь, после всего пережитого, будучи полукровкой, — то что могла пережить она, маглорождённая? Как всё это могло сломать, исказить, переписать её?       Он горько усмехнулся про себя. Да, должно быть, он и правда идиот, если позволил себе поверить, что перед ним всё ещё может быть та самая шестнадцатилетняя Розали — та, которую он бережно и упрямо хранил лишь в собственной памяти.       Он сделал шаг вперёд — и остановился на пороге, словно переступал не границу комнаты, а черту между прошлым и тем, что ожидало его по эту сторону двери. Полоса света скользнула по холодному каменному полу и выхватила из темноты силуэт. Розали сидела на стуле. Цепи на её запястьях тускло блеснули, когда она чуть пошевелилась. Они выглядели чуждо и неправильно — слишком тяжёлые, слишком грубые для её тонких рук. Волосы были спутаны, лицо бледным, почти лишённым красок, но даже в этом полумраке Седрик безошибочно узнал её. Или всё же — нет? Это была она и одновременно кто-то другой. Взгляд — когда она подняла глаза — был настороженным, пустым и вместе с тем напряжённым. Сердце Диггори болезненно сжалось.       — Рози… — произнёс он тихо, почти осторожно, словно боялся, что одно неверное движение разрушит хрупкое равновесие.       Она вздрогнула. Имя, произнесённое чужим голосом, заставило её нахмуриться, будто оно принадлежало не ей, а далёкому воспоминанию, смысл которого ускользал.       — Кто вы? — спросила она спустя мгновение.       Седрик почувствовал, как что-то внутри него медленно, но неотвратимо оседает. Он ожидал многого: холода, упрёка, злости, даже ненависти. Но не этого — не полного отсутствия узнавания. Не этой пугающей пустоты между ними.       — Это же я, — ответил он после короткой паузы. — Седрик.       Он сделал ещё шаг и дверь за ним закрылась. Он достал палочку и зажег свет, который упал прямо на её лицо, подчёркивая тени под глазами, следы усталости и боли, которую не скрыть никакими чарами.       Розали молчала. Она смотрела на него внимательно, изучающе, будто пыталась собрать его образ по разрозненным фрагментам, но ни один из них не складывался в цельную картину.       — Мне жаль, — наконец произнесла она. — Я вас не знаю.       Эти слова прозвучали тихо, без драмы, но в них было что-то окончательное. Как признание факта, с которым смирились и уже не спорят. Седрик медленно выдохнул, чувствуя, как реальность окончательно становится на свои места. Всё оказалось сложнее, страшнее и безнадёжнее, чем он предполагал. Он опустился перед ней, стараясь быть на одном уровне, не нависать, не давить — жест скорее инстинктивный, чем осознанный. Каменный пол был холодным, но Седрик не обратил на это внимания. Всё его внимание было приковано к ней.       — Как же не помнишь, Рози? — повторил он уже тише, почти с мольбой. — Что случилось? Как ты здесь оказалась?       Слова рвались наружу, теснились, требовали выхода, но он удерживал их с усилием, словно сдерживал поток, который мог снести хрупкую плотину её спокойствия. Он боялся задать лишний вопрос, боялся услышать ответ — или, что страшнее, увидеть в её глазах окончательное непонимание. Розали отвела взгляд. Её плечи едва заметно напряглись, словно он задел нечто болезненное, хоть и неосознанное. Пальцы сжались вокруг холодного металла цепей, и этот жест был слишком знаком — защитный, почти детский. Девушка вновь посмотрела на него, и в висках больно запульсировало; она зажмурила глаза и начала глубоко дышать.       — Рози?.. — тихо произнёс он.       — Я… я просто ничего не знаю, — прошептала она, опустив взгляд на пол. — Ни кто я, ни что я совершила, чтобы оказаться здесь.       Она замолчала на мгновение, будто проверяя внутри себя, не всплывёт ли что-то ещё. Но за паузой последовала лишь тишина. Его взгляд оставался неподвижным, полным удивления, смешанного с непониманием.       — Они говорили много, — продолжила она, снова поднимая глаза. — Обвиняли. Использовали слова, которые были мне абсолютно чужды. В моей голове пусто. Не так, будто я что-то забыла, а так, словно этого никогда и не было.       Её взгляд задержался на нём — внимательный, откровенный и почти болезненно честный. Среди всей тревоги, страха и других подавляющих эмоций ей почему-то казалось, что она может доверять ему. Его глаза, устремлённые на неё, действовали успокаивающе, словно удерживали её на поверхности, не давая утонуть в хаосе собственных мыслей. В этом взгляде не было ни осуждения, ни любопытства — только сосредоточенное, тихое внимание. И именно это сломало её сдержанность. Слова начали выходить сами, неровно, торопливо, будто она боялась, что если остановится хотя бы на миг, то снова погрузится в пугающую пустоту. Она говорила не потому, что знала ответы, а потому, что молчание уже становилось невыносимым.       — Мне говорят, что я делала страшные вещи, — добавила Розали, чуть дрожащим голосом. — Но я не чувствую ни вины, ни оправдания. Ничего. Только… страх. Потому что я ничего не знаю.       Седрик сжал челюсти, внутренняя буря нарастала медленно, глухо, почти опасно. Он хорошо понимал этот тон — это не была истерика, не слёзы, а ровная, выжженная пустота человека, у которого отняли не только воспоминания, но и опору, на которой держалась сама личность.       В этот момент дверь бесшумно, но настойчиво открылась, и на пороге появилась женщина, которая сторожила Розали.       — Тебе пора, Диггори.       Седрик обернулся через плечо, затем вновь перевёл взгляд на девушку и осторожно взял её холодные руки, скованные кандалами, в свои ладони — тёплые, уверенные, живые.       — Не бойся, хорошо? — тихо сказал он. — На допросе просто отвечай честно. Если ты действительно ничего не знаешь и не имеешь отношения к этому делу, тебя отпустят.       Розали коротко кивнула. Она даже не до конца понимала, о каком деле он говорит, но его слова действовали странно успокаивающе — словно в этом чужом, холодном и враждебном месте на мгновение появилась точка опоры, за которую можно было уцепиться, чтобы не сорваться окончательно.       Седрик задержался ещё на секунду, затем отпустил её руки и направился к выходу. Уже у двери он обернулся и на мгновение задержал на ней взгляд — пристальный, тревожный, полный невысказанных мыслей и сомнений, будто хотел что-то добавить, но так и не решился.       Дверь захлопнулась.       Темнота и тишина снова сомкнулись вокруг. Тепло, оставшееся от его прикосновения, рассеялось слишком быстро. Руки Розали вновь стали холодными — такими же чужими и безжизненными, как цепи, сковывавшие её запястья.