Глава 2.

      — Где Теодор? — где-то внизу, словно сквозь толщу воздуха, донёсся тревожный, сбивчивый голос.       Почти сразу ему ответил высокий, писклявый голос домовика:       — Х-хозяин… хозяин у себя в кабинете.       Теодор всё это слышал. Приоткрытая дверь кабинета на втором этаже пропускала звуки без искажений, но он не обернулся. Он по-прежнему стоял у окна, глядя на серое утро, и медленно пил дорогой виски, позволяя тишине удерживать его в привычном равновесии.       — Теодор! — мужчина ворвался внутрь, распахнув дверь слишком резко, почти грубо.       Нотт лениво повернулся. Его движения были выверенными, спокойными, будто ничто не могло выбить его из колеи. Перед ним стоял мужчина лет тридцати — в чёрной мантии, с небритой щетиной и тревожно округлившимися глазами. Он дышал часто, словно поднимался бегом по лестнице.       — Я искренне надеюсь, — бесцветно произнёс Теодор, делая глоток из хрустального бокала, — что причина, по которой ты ворвался ко мне с утра, окажется действительно веской.       — Гилберт… — мужчина запнулся, будто собираясь с силами. — Гилберт поймали мракоборцы.       И этого оказалось достаточно. Холодный, отстранённый взгляд Теодора изменился почти незаметно, но резко. Зрачки расширились, словно свет в комнате стал ярче. Лицо, до этого застывшее в безразличии, ожило: напряглись скулы, челюсть сжалась, по виску прошла тонкая жила. Он медленно опустил взгляд на бокал в руке — и сжал пальцы сильнее, чем следовало. Хрусталь не выдержал. Тонкая сеть трещин мгновенно расползлась по поверхности, и бокал лопнул с сухим, резким звуком. Осколки разлетелись: одни упали на пол, другие впились в ладонь, оставляя алые следы. Боль была острой, ощутимой — и именно поэтому необходимой. Она отрезвляла лучше любого зелья. Теодор даже не посмотрел на кровь.       — Ты отправишься со мной в Министерство, — твёрдо произнёс он.       Он обошёл мужчину быстрым, решительным шагом и вышел из кабинета, не оглядываясь. Тот, поколебавшись лишь мгновение, поспешил следом.

***

      Великобритания, Англия, Лондон, улица Уайтхолл. Министерство магии, уровень 10.       Розали вели уже довольно долго. Настолько долго, что время перестало ощущаться как нечто измеримое — оно распалось на шаги, повороты и резкие остановки. Каменные коридоры сменяли друг друга, одинаковые и бесконечные, словно она спускалась не по лестницам, а внутрь самой земли. Она не задавала вопросов. Не потому, что не хотела — просто страх сжимал горло слишком крепко, чтобы из него могла вырваться хоть одна связная фраза. Все попытки ухватиться за происходящее заканчивались пустотой: в голове стояла глухая тишина, будто память выжгли дотла, оставив лишь тревожное эхо. Двое мракоборцев шли по бокам, не глядя на неё. Их шаги были размеренными, отточенными до автоматизма — такими ходят люди, для которых подобные прогулки давно стали рутиной.       Она просто шла, ведомая за руки, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится холоднее и гуще, словно само пространство постепенно отказывалось быть дружелюбным. Коридор, в который они вышли, напоминал подземелье. Мрачный, вытянутый, почти лишённый жизни. Грубые каменные стены давили своей тяжестью, а в закреплённых держателях горели факелы — их огонь был неровным, живым, отбрасывающим резкие тени. Эти тени скользили по массивным деревянным дверям с железными засовами, по обитым железом замочным скважинам, словно пытались ожить.       Они остановились у двери, отличавшейся от остальных. Закопчённая с внешней стороны, с огромным железным замком и тяжёлой ручкой, она выглядела так, будто сама по себе была приговором. Когда дверь открыли, Розали охватило острое, почти физическое чувство страха. Зал был квадратным, сложенным из тёмного камня, который поглощал свет. Освещение здесь было тусклым, факельным, и от этого пространство казалось ещё более гнетущим. Справа и слева поднимались ряды скамей, расположенные амфитеатром, но людей было немного. И именно это пугало сильнее всего — пустота, в которой каждый взгляд ощущался вдвойне тяжёлым. Её ввели внутрь, и взгляд Розали метался, не находя опоры. Она узнала лица. Троих других, что арестовали её в квартире. Их присутствие резало сознание неприятным, тревожным узнаванием. И ещё один.       Седрик.       Она узнала его мгновенно — не памятью, а чем-то более глубоким и необъяснимым. Сердце дрогнуло, будто откликнувшись на знакомый ритм. Рядом с ним стояли ещё двое: темноволосый парень в очках с сосредоточенным, серьёзным выражением лица и рыжий, веснусчатый. Их взгляды были направлены в её сторону, и Розали стало не по себе — словно она оказалась под прицелом чужих мыслей.       Посреди зала стоял стул. Одно-единственное. С цепями на подлокотниках. От одного взгляда на него внутри всё сжалось. Страх, до этого глухой и фоновый, вдруг стал резким, паническим. Розали поняла: это место для неё. Для человека, которого она не знала. Для имени, которое ей принадлежало, но не отзывалось в душе.       Её подвели ближе. Каждый шаг отдавался гулким эхом в ушах. Дыхание сбилось, ладони похолодели, а в груди разрасталось чувство, похожее на падение — долгое, бесконечное, без надежды на дно. Она ничего не понимала. Не знала, в чём её обвиняют, кем она была, что сделала, чтобы оказаться здесь. Пустота в голове становилась не защитой, а ловушкой. Когда её усадили на стул, она не сразу осознала, что произошло. Лишь когда холодный металл пришёл в движение — живой, скользящий, — Розали вздрогнула. Цепи, словно змеи, сами подползли к ней, защёлкнувшись вокруг запястий и лодыжек. Звук замков прозвучал оглушительно громко, окончательно утверждая реальность происходящего.       Паника накрыла её волной.       Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух будто застревал в горле. Сердце билось так сильно, что казалось, что его слышат все в этом зале. Взгляд метнулся к Седрику — неосознанно, отчаянно, словно он был последней ниточкой, связывающей её с человечностью. Она не знала, кем он был. Не помнила. Но знала одно: она не должна быть здесь.       И всё же была.       Одна. Закованная. В зале суда, который не интересовался тем, что она чувствует. Седрик отвёл взгляд первым. Не резко — скорее вынужденно, словно напомнил себе, где находится и какую роль обязан играть. Но прежде чем это произошло, Розали успела заметить: его челюсть была сжата, а в глазах мелькнуло что-то похожее на вину. Не за совершённое — за невозможность помочь. Для него этот зал тоже был ловушкой. Он понимал это ясно. Он видел, как её ведут к стулу, как она держится из последних сил. Видел страх в ее глазах.       — Розали Клэр Гилберт, — нарушив повисшую в зале тишину, заговорил мужчина, сидевший прямо напротив девушки. Его голос был ровным, сухим, лишённым всякой интонации, — Вы были задержаны по обвинению в незаконном применении чар, воздействующих на рассудок и память немагического населения, нарушении Международного Статута о секретности, а также по подозрению в использовании заклятия Империус.       Он сделал короткую паузу, словно давая словам осесть, но тут же продолжил без малейшего смягчения:       — Согласно показаниям свидетеля, видевшего вас в момент предполагаемого инцидента, вы, мисс Гилберт, также можете быть причастны к распространению тёмных артефактов и контрабанде редких компонентов.       Мужчина был немолод: резкие, почти высеченные черты лица, тяжёлый взгляд, в котором не оставалось места сомнению или сочувствию. Он говорил долго, словно зачитывал приговор, а не выслушивал показания. Каждое слово ложилось в пространство зала тяжёлым камнем, но до Розали они доходили уже притуплёнными, искажёнными, словно сквозь толщу воды.       Она слушала — и не понимала.       Фразы распадались, смысл ускользал, а знакомые слова теряли очертания. Незаконное применение чар. Рассудок и память. Немагическое население. Всё это звучало так, будто говорили не о ней, а о ком-то другом — далёком, абстрактном, существующем лишь в сухих отчётах и архивных папках. Имя, произнесённое в начале — её имя — казалось случайным совпадением, ошибкой, допущенной по небрежности.       Розали сидела неподвижно, чувствуя, как цепи на подлокотниках едва заметно натягиваются, реагируя на учащённое дыхание. Сердце билось слишком быстро, сбиваясь с ритма, словно пыталось вырваться за пределы грудной клетки. В голове царила пустота — не ясная и спокойная, а вязкая, тревожная, наполненная гулом. Чем дольше мужчина говорил, тем отчётливее она осознавала: ей не за что зацепиться. Ни за одно воспоминание. Ни за одну мысль, которая могла бы связать её с тем, в чём её обвиняют.              Империус.       Слово прозвучало особенно отчётливо — холодно, весомо, почти приговором. В зале кто-то едва заметно шевельнулся, но Розали этого не увидела. Она смотрела прямо перед собой, туда, где тёмный камень стены был испещрён трещинами, и ловила себя на странной, почти абсурдной мысли: если бы она действительно сделала всё это — разве могла бы забыть?       Когда голос наконец умолк, тишина показалась оглушительной. Она не была пустой — напротив, она давила, требовала ответа, решения, слов, которых у Розали не существовало.       — Вам есть что сказать?       Вопрос прозвучал почти вежливо. И от этого стал ещё страшнее. Розали медленно подняла взгляд. На мгновение её глаза метнулись в сторону — туда, где стоял Седрик. Затем она снова посмотрела вперёд. Губы разомкнулись, но ни один звук не последовал за этим. Мысли путались, слова рассыпались, не успевая оформиться. Она могла бы солгать — но не знала, о чём. Могла бы оправдываться — но не понимала, перед кем и за что.       — Я… — голос дрогнул, сорвался, оставив после себя болезненную паузу. — Я ничего не знаю.       Эти слова прозвучали слишком тихо для зала суда и слишком громко для неё самой. В них не было ни защиты, ни стратегии — только обнажённая правда, от которой стало ещё холоднее.       Брови судьи медленно изогнулись, складываясь в сдержанное, почти академическое недоумение — так смотрят на показание, не укладывающееся в стройную схему обвинения.       — О чём именно вы не знаете? — уточнил он, выделяя каждое слово с холодной тщательностью.       Розали с трудом проглотила тяжёлый, жгучий ком в горле. Он будто царапал изнутри, мешая дышать. Она сделала над собой усилие, выровняла дыхание, пытаясь усмирить сердце, колотившееся так, словно оно стремилось выдать её раньше, чем она успеет сказать хоть что-то в свою защиту.       — Я… — голос дрогнул, но она не позволила ему окончательно сорваться. — Я правда понятия не имею, о чём вы говорите. И… в чём меня обвиняете.       Слова прозвучали просто — почти беззащитно. Без расчёта, без игры, без попытки выиграть время. В них была лишь та единственная правда, которой она располагала. На краткое мгновение Розали закрыла глаза, и в памяти всплыли слова Седрика — негромкие, уверенные, произнесённые с той редкой интонацией, которой верят даже в самых безнадёжных обстоятельствах. «На допросе просто отвечай честно. Если ты действительно ничего не знаешь и не имеешь отношения к этому делу, тебя отпустят.»       Она уцепилась за эту мысль, как за тонкую нить в кромешной темноте. Отчаянно, почти наивно надеясь, что он окажется прав.       Как только судья открыл рот, намереваясь продолжить, за спиной Розали скрипнула дверь. Звук шагов — быстрых, сбивчивых — разрезал напряжённую тишину зала. К кафедре судьи подошёл запыхавшийся мужчина; он склонился к нему и что-то торопливо прошептал на ухо. Лицо мужчины заметно переменилось: челюсть напряглась, брови сошлись, во взгляде вспыхнуло раздражение.       — Возможно обознался? — холодно произнёс он, и в его голосе уже звучала неподдельная злость. — Приведите его сюда. Пусть внимательнее рассмотрит её лицо.       Незнакомец исчез так же стремительно, как и появился. В зале повисло плотное, почти осязаемое напряжение. С разных рядов послышался приглушённый шёпот — осторожный, любопытный, тревожный. Розали сидела неподвижно, словно любое движение могло обернуться против неё. А минут через пятнадцать дверь вновь открылась. Тот же мужчина вернулся, но теперь рядом с ним шёл другой — молодой, темноволосый, с карими глазами.       — Мистер Малькольм, — судья говорил резко, не утруждая себя вежливостью, — мне сообщили, что вы, возможно, ошиблись. Утверждаете ли вы, что девушка, которую вы видели — не Розали Гилберт?       Парень повернулся к ней. В тот миг, когда их взгляды встретились, по телу Розали пробежала волна ледяного озноба, будто её облили холодной водой. Его глаза были странными — потухшими, отстранёнными, почти безжизненными. В них не было ни сочувствия, ни враждебности — лишь равнодушие, от которого хотелось сжаться, исчезнуть, стать незаметной. В них словно не было жизни.       Малькольм отвернулся и снова посмотрел на судью.       — Мы с Розали учились на Пуффендуе, — начал он, тщательно подбирая слова. — Я был на курс старше, поэтому часто видел её в течение шести лет и хорошо знал в лицо. Позавчера вечером, когда я сидел в баре, я действительно заметил девушку, которая была волшебницей и колдовала. Я находился далеко, и издалека она очень напомнила мне Розали. Прошло много лет — память, знаете ли, может подводить. Мы не были близки, чтобы я мог с уверенностью утверждать, что помню её внешность до мелочей. К тому же я не успел как следует рассмотреть ту девушку: стоило мне отвлечься — и её уже не было.       Он сделал короткую паузу, словно ставя точку в собственных сомнениях.       — Но сейчас, видя Розали перед собой, я могу сказать точно: это была не она.       В зале воцарилась тишина — густая, звенящая. Розали, не моргая, смотрела на затылок этого парня. В её груди медленно, осторожно разгоралось чувство, которому она не смела дать имя. Облегчение? Надежда? Как бы там ни было, в этот миг он казался ей единственным человеком во всём зале, кто смог существенно отодвинуть от неё пропасть. Несколько долгих секунд ничего не происходило. Слова Малькольма словно зависли в воздухе, не находя себе места — ни оправданием, ни приговором. Судья смотрел на него пристально, с холодной оценивающей внимательностью, будто пытался разглядеть трещины в сказанном, уловить фальшь или колебание. Но Малькольм стоял ровно, хоть и напряжённо, с опущенными плечами человека, который уже сказал всё, что мог, и теперь лишь ждал последствий. Розали чувствовала, как под тканью одежды медленно отступает сдавливающий грудь спазм. Дыхание всё ещё оставалось неровным, сердце — беспокойным, но страх, прежде цельный и оглушающий, начал распадаться на отдельные, более терпимые осколки. Она не смела повернуть голову, но кожей ощущала взгляд Седрика где-то сбоку — тяжёлый, сосредоточенный, полный сдержанного напряжения. Ей казалось, что он тоже боится вдохнуть лишний раз.       Судья медленно откинулся в кресле, закрыл глаза и устало помассировал переносицу.       — То есть вы утверждаете, — проговорил он наконец, — что дали ошибочные показания, основываясь лишь на смутном сходстве?       — Да, сэр, — тихо, но твёрдо ответил Малькольм. — Это была ошибка, и я приношу свои извинения.       В зале снова зашептались, но теперь в этих голосах слышалось уже не любопытство, а сомнение. Неуверенность. Тонкий сдвиг настроения, который Розали чувствовала почти физически — как изменение давления перед грозой. Она опустила взгляд на собственные руки, скованные цепями, и вдруг поймала себя на странной мысли: если бы не этот человек, если бы не его слова, её судьба могла бы решиться прямо здесь и сейчас — без воспоминаний, без понимания, без права объясниться. Осознание этого было пугающим и оглушающим одновременно.       Где-то совсем рядом Седрик едва заметно выпрямился. Их взгляды снова пересеклись — на мгновение, украдкой. В его глазах читалось то, что он не мог позволить себе сказать вслух: осторожная надежда, смешанная с тревогой, и глухая, почти болезненная решимость не дать этому делу закончиться несправедливостью. Розали всё ещё ничего не знала — ни о прошлом, ни о себе, ни о том, что будет дальше. Но впервые с момента ареста ей показалось, что тьма вокруг неё дала трещину. И сквозь неё, пусть совсем слабо, но пробивался свет.       Судья нахмурился, сжимая губы, словно пытаясь осмыслить новые обстоятельства. Он поднял взгляд от бумаг, медленно переводя внимание на Розали, которая сидела, почти полностью неподвижная, с цепями на руках, глаза её расширены от смеси страха и облегчения.       — Если это так, — произнёс он, слегка наклонившись вперёд, — Мисс Гилберт, на основании новых свидетельств и недостатка доказательств, подтверждающих вашу виновность, я вынужден признать, что обвинения, выдвинутые против вас, более недействительны. Принимая во внимание ваши заявления и факт, что показания свидетеля были ошибочны, вы освобождаетесь от всех предъявленных обвинений.       В зале воцарилась тишина. Слова судьи отозвались в сердце Розали странным эхом — словно голос, которого она давно не слышала, уверенный, решительный, освобождающий. Цепи на её руках тускло зазвенели и медленно расцепились. Она почувствовала, как холодные металлические оковы отпадают, оставляя лёгкость, которую она позабыла.       — Заседание закончено, — повысив голос, произнёс судья, — можете быть свободны.       В зале сразу же зашуршали бумаги, скрипнули ножки стульев. Мужчина, сидевший за столом, поспешно собрал документы и почти бегом покинул помещение. Один за другим потянулись к выходу и остальные. А Розали всё ещё сидела неподвижно, словно приговор — любой, неважно какой — всё ещё продолжал звучать у неё в голове. Плечи были напряжены, пальцы сжаты так крепко, что побелели костяшки. Седрик спустился с помоста и подошёл к ней не сразу — будто боялся нарушить хрупкое равновесие этого мгновения. Лишь затем осторожно положил руку ей на плечо, почти невесомо, едва касаясь, словно проверяя, реальна ли она. Розали вздрогнула, словно очнувшись, и медленно подняла глаза.       — Всё хорошо, — произнёс он тихо, ровно и сдержанно, — Теперь ты свободна.       Эти три слова, такие простые, наконец прорвали плотину. Впервые с момента ареста Розали позволила себе вдохнуть полной грудью. Напряжение, копившееся часами, отступило, оставив после себя усталость и странную, почти болезненную лёгкость. И впервые за всё это время она улыбнулась — неуверенно, слабо, но по-настоящему. Теплое ощущение облегчения прокатилось по телу, словно тяжёлый камень с груди был снят. Её взгляд встретился с его, и в этих глазах она увидела не только поддержку, но и знакомую точку опоры в этом странном, пугающем мире.       — Пойдём, — мягко добавил он. — Я провожу тебя домой.       Перед тем как покинуть Министерство, Седрик зашёл в штаб-квартиру мракоборцев, чтобы предупредить коллег, что сегодня он уйдёт раньше. Объяснять не стал. И так было ясно: этот день выжал из него больше, чем любой дежурный рейд. Лишь после этого они вышли на улицу, где холодный вечерний воздух показался Розали непривычно резким. А затем — резкий рывок, знакомое ощущение сжатия пространства, и они оказались на лестничной площадке перед её квартирой — адрес Седрик без труда нашёл в досье.       В квартире было тихо. Слишком тихо — как бывает в помещениях, где давно никто не смеялся и не ждал гостей.       — Раньше ты жила в частном доме, — заметил он, оглядываясь, когда они вошли внутрь.       Розали медленно прошла внутрь и села на диван, словно боялась, что ноги подведут.       — Я совсем этого не помню… — тихо ответила она, опуская взгляд.       Седрик сел рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие.       — Неужели правда ничего? — спросил он мягко. — Расскажи мне всё, Рози.       Он бережно заправил прядь волос ей за ухо и аккуратно взял её руки в свои. Розали подняла на него глаза, и когда он улыбнулся, она почувствовала, как страх, паника и напряжение, накопленные за этот бесконечный день, начинают медленно отступать, уступая месту тёплому, почти забывшемуся ощущению безопасности.       — Я просто… сегодня проснулась, — прошептала она, глядя на их переплетённые пальцы. — И не знала ничего. Ни кто я, ни где нахожусь. В голове абсолютная пустота. Будто там никогда ничего и не было.       — Ты потеряла память, — глухо сказал Седрик, нахмурившись. — Но нужно понять, от чего. Неужели тебе сегодня совсем ничего не показалось знакомым? Может… я?       В его голосе мелькнула надломленная надежда, почти стыдливая, которую он тут же попытался скрыть. Но Розали лишь медленно покачала головой. На минуту между ними повисла тяжелая тишина.       — Кстати… — вдруг вспомнил он и достал палочку. — Чуть не забыл вернуть.       Розали приняла её и машинально прокрутила между пальцами, не понимая ни назначения, ни смысла этого предмета.       — Я помогу тебе, — внезапно сказал Седрик твёрдо. — Помогу вернуть твою память. Не переживай.       Гилберт искренне улыбнулась с благодарностью.       — Спасибо.       — Что-ж, мне уже пора, — произнес парень, заглянув на свои наручные часы. — Обещаю заглянуть, как только освобожусь.       Он мягко погладил её по волосам и поднялся. Проходя мимо комода, Седрик невольно остановился, заметив колдографии. Его губы тронула тёплая улыбка, когда взгляд упал на одну из них — Хогсмид. Он, шестнадцатилетний, обнимает четырнадцатилетнюю Розали, прижимая её к себе и склоняя голову к её макушке. Он прекрасно помнил ту весну. Третий курс Рози — первые разрешённые выходы в Хогсмид. Его собственные изматывающие подготовки к СОВ. Беззаботное время, когда его жизнь ещё не была искалечена войной и потерями. У него самого хранилась такая же колдография — одно из самых дорогих воспоминаний.       — Это мы с тобой? — тихо спросила Розали.       Её голос вырвал его из мыслей.       — Да, — кивнул Седрик. — Весна тысяча девятьсот девяносто четвёртого. Ты была на третьем курсе, я на пятом. В Хогвартсе.       Розали хотела спросить, что такое Хогвартс, но проглотила вопрос. Почему-то именно сейчас ей не хватило смелости задать этот, как ей показалось, очень глупый вопрос.       Но улыбка Седрика померкла, когда он заметил другую колдографию. Розали сидела на стуле, а позади неё, положив руки ей на плечи, стоял Теодор Нотт. Слишком близко. Слишком уверенно. Оба были в школьных мантиях. Она выглядела старше — вероятно, шестой курс.       — Кто этот парень? — спросила Розали, заметив его напряжённый взгляд. — Ты его знаешь? Мы с ним, кажется, были близки.       — Теодор Нотт, — ответил Диггори после короткой паузы. — Твой однокурсник из Слизерина.       Он резко сменил тон, словно отсекая собственные мысли:       — Я, пожалуй, пойду. Завтра загляну, если смогу. Спокойной ночи, Рози.       Когда дверь закрылась за ним, помещение вновь погрузилось в тишину, наполненную несказанными вопросами — и её, и его.       Седрик не мог выбросить из головы одно: неужели Розали была так близка со слизеринцем, известным своей ненавистью к маглорожденным. Но он понимал, насколько неуместен был бы этот вопрос сейчас. С мыслями, наполненными вопросами без ответа, которые так и не смогли найти выход, он вышел из здания и исчез в трансгрессии.       Лишь убедившись, что Диггори ушёл, из тени соседней многоэтажки вышел Теодор Нотт.       — Что будем делать с Генри Малькольмом? — спросил мужчина рядом. — Если Империус спадёт и он разболтается — нам всем конец.       Взгляд Теодора оставался холодным и непроницаемым. Засунув руки в карманы, он смотрел на одно-единственное окно. Через мгновение к нему подошла Розали, взглянула на улицу и задернула шторы.       — Ты прав, Дэвис, — наконец сказал Нотт спокойно. — Поэтому ты найдёшь этого ублюдка. Напоишь его до беспамятства и избавишься.       Он слегка улыбнулся.       — Пусть маглы решат, что он перебрал и умер по собственной глупости. Детали на твоё усмотрение.       Не дождавшись ответа от спутника, Теодор хлопнул Дэвиса по плечу, сделал шаг и тоже исчез в трансгрессии.

***

      Скромная квартира встретила мракоборца прохладой и почти оглушающей тишиной — той особой, что не успокаивает, а давит, словно воздух в закрытом помещении. Её нарушали лишь негромкий звон ключей да глухие шаги по полу. Седрик, не задерживаясь, снял верхнюю одежду и небрежно бросил её на диван; уже на ходу расстёгивал пуговицы рубашки, словно спешил избавиться не только от ткани, но и от тяжести прожитого дня. Спальня встретила его тем же холодом. Кровать приняла его безучастно — холодными, почти враждебными объятиями. Он рухнул на неё, закрыл лицо ладонями и тяжело, прерывисто выдохнул, будто только сейчас позволил себе усталость. Пальцы скользнули вверх, зарылись в волосы, и взгляд упёрся в белый потолок, рассечённый тонкой, одинокой трещиной — такой же упрямой и неизменной, как его собственные мысли.       Нащупав цепочку на груди, Седрик вытянул её наружу. Маленький бумажный журавль тускло поблёскивал в полумраке. Он медленно покрутил его в руках, словно пытаясь на ощупь вернуть утраченное время, затем крепко сжал в кулаке и прижал к груди, туда, где сердце билось глухо и тяжело.       — Что же с тобой произошло, Рози?.. — почти неслышно прошептал он в темноту.       Он повернулся на бок и закрыл глаза. И впервые за долгие годы ночь оказалась к нему милосердной. Сон пришёл тихо, без привычного напряжения, без резких провалов и криков из прошлого. Впервые за восемь лет его не настигли кошмары. Вместо них ночь бережно укутала его воспоминаниями — далёкими, но самыми драгоценными. Вот он осторожно вытирает слезу с её щеки, боясь причинить боль. Вот она, смущённая, протягивает ему цепочку с журавлём, краснея и отводя взгляд. Вот она улыбается — светло, чисто, почти по-детски, — а он гладит её по волосам, словно стараясь запомнить это мгновение навсегда.       В эту ночь Седрик действительно спал крепко. По-настоящему. И впервые за восемь лет, просыпаясь, он не чувствовал желания немедленно вернуться в реальность — потому что во сне ему впервые за долгое время было хорошо.