V.

      Август проносится как скоростной экспресс: быстро и неотвратимо. С Марком почти не общаемся: он весь в своей Германии, счастливый, беззаботный и воссоединившийся с семьёй. Когда он возвращается, не знаю, даже не думаю об этом. Мне достаточно того, что на сайте университета около его фамилии стоит галочка, означающая то, что оригиналы документов уже в приёмной комиссии. Около моей скромной персоны такая тоже есть, и осознание того, что мы в одном списке, радует невероятно.       Я уже сообщил администратору, что увольняюсь из кафе, купил несколько тетрадок и пару ручек, а так же выдумал около десяти вариантов шутки, которую озвучу, едва ребёнок поймёт, что я поступил туда же. Хоть бы мы в одну группу попали, хоть бы!       На этот процесс повлиять никак не могу, поэтому только молюсь и надеюсь. Шанс в принципе пятьдесят на пятьдесят – групп с уклоном в перевод, на который подался Зальцман, всего две, хотя в принципе филологических аж восемь.       «Первое сентября» для меня наступает двадцать девятого августа: кажется, в универе это называют «днём первокурсника», но это скорее выглядит как обычная церемония начала учебного года, потому как первокурсники здесь далеко не центр внимания. В основном тут всем заправляют активисты со всех курсов и специальностей, студенческие клубы и особо жаждущие внимания преподаватели, невероятно гордые тем, что могут толкнуть очередную речь.       Морщусь, потому как ректор жутко напоминает мне отца: тот тоже всегда любил блеснуть перед прессой и публикой. Да и до сих пор любит, наверное. Ну и пусть, к чёрту его.       Людей перед Дворцом Студентов – так называется это старинное, принадлежащее университету здание – сегодня просто тьма: первокурсники, их родители и родственники, остальные студенты, просто прохожие…       Я стою в уголке небольшой площади, наблюдая за водоворотом событий, равно как и большинство новичков. Не особо похож, конечно, на только что выпустившегося из школы юнца, в конце концов, жизнь неплохо меня помотала, но и не слишком выделяюсь в толпе влетающих в новую жизнь детей. Интересно, где же мой ребёнок?       Осматриваюсь и сразу признаю, что искать его здесь безнадёжно: десятки людей, снующих туда-сюда в разнообразии цветов и текстур. Поневоле обращаю внимание на огромные клёны, обрамляющие площадь: сейчас все они уже жёлтые, но ещё не сбросившие большей части листьев, хотя несколько больших куч на газоне под деревьями уже собрано. Красиво… Я и не заметил, как осень наступила.       Включают какую-то особо громкую песню в динамике, и я морщусь от звука, косо поглядывая на взбудоражившихся первокурсников вокруг. Все они для меня дети: слишком шумные и чересчур активные, взбудораженные поступлением. Как там говорят? «Я слишком стар для этого дерьма?» Вот уж точно!       Внутренне хихикаю, хваля себя за смешную мысль, и именно в этот момент взгляд находит вдруг её.       Чёрт подери! Не ожидал такого от себя, но на какое-то время я напрочь забываю и о собственном поступлении, и о ребёнке, и о том, какой сюрприз для него готовил всё это лето.       Она идеальна. Безумно красива. Роскошные длинные волосы светло-русого оттенка, сейчас лишь слегка прихваченные сзади заколкой, миловидные черты лица, гладкая, словно фарфоровая кожа, выразительные искусно накрашенные глаза…Совсем малышка, но такие, наверное, все дети из поколения Зальцмана – выглядят гораздо младше своих лет. И вот это с ней я буду учиться?! Интересно, на какой она специальности?        − Привет, потрясающе выглядишь, − начинаю флиртовать раньше, чем это осознаю. – Сложно, наверное, быть такой красивой и умной одновременно!       Подкат тупой, даже очень, но незнакомка мило хихикает, то ли восприняв его как комплимент, то ли искренне не поняв. Поневоле оцениваю формы под платьем и уже готов признать, что хочу её. Прям сразу, без долгих прелюдий.        − Я Кир, а ты?        − Алина, − чуть краснеет, мило поправляя прядку. – Поздравляю с началом учебного года.        − Взаимно, − смотрю ей в глаза долго и проникновенно. – Давай отметим после церемонии! Сходим куда-нибудь, м-м?       Теряется, явно не ожидав от меня столь активных действий. Щёки покрываются румянцем, взгляд нервно скользит по толпе, будто в поисках кого-то.       «Ну же, не бортуй меня, котик! Я красивый, обходительный и умею делать женщинам приятно! Сейчас у меня даже деньги есть, так что смогу угостить кофе! Соглашайся!»       Наверняка, слишком тороплюсь, позволяя преждевременно считать свои намерения. Что ж, в этом весь я – всегда ва-банк, либо всё, либо ничего. Вижу в её прекрасных глазах свой проигрыш: в них плескается гнев и отвращение, но не без нотки самодовольства. Себе не соврёшь, малышка, тебе льстит внимание! Будь ты хоть немного более раскована, могло бы получиться…        − Нет, спасибо, − Алина находит, наконец, в себе силы для ответа и ускользает, словно листок клёна при порыве ветра.       Теряю её в толпе почти сразу, но прежде чем начать об этом сожалеть, нахожу взглядом снова: на этот раз вместе с широкоплечим темноволосым парнем. Упс, как говорится… Упс!       Моментом позже осознаю, что смотрит он в мою сторону, и поневоле сглатываю комок. Тот ещё качок. И что самое ужасное, сообразительный качок: раскусил меня моментально, как только увидел. Это понятно по взгляду, который он на меня бросает, когда Алина прекращает говорить и касается его щеки идеально накрашенными губами, теми самыми, которые я планировал целовать уже сегодня вечером. Наивный идиот… О чём я вообще думал?       Похоже, начинается обратный отсчёт: то, с каким выражением лица он сокращает между нами расстояние, даёт возможность предсказать судьбу лучше, чем любая гадалка. Блин, не хочу сейчас драться! И выяснять отношения тоже не хочу! Как можно было вляпаться в первый же день?! Талант, что тут сказать, просто талант!       Ныряю в толпу, надеясь скрыться, и на какое-то время даже получается: на импровизированной сцене начинается какое-то выступление, все увлечены процессом. А мне, пожалуй, самое время валить… Официальную информацию о первом дне учёбы я прочитал на стенде ещё в самом начале, а больше здесь ничего такого не будет. Ребёнка не найти, а значит…       Ужом протискиваюсь между людьми, намереваясь обойти дворец с обратной стороны. Тут почти никого нет, лишь высокие клёны и кучи ароматных жёлтых листьев. И музыка не так слышна, блокируемая самим зданием. Всё так хорошо… до тех пор, пока на плечо мне не опускается тяжёлая рука.        − И куда собрался?       Бьёт больно и очень прицельно, наверняка чем-то занимается. Падая, по уличной привычке прикрываю лицо, но туда он и не метит, прописывая ещё пару ударов куда-то под дых. За собственным кашлем не слышу «важное наставление», брошенное им напоследок, и остаюсь, наконец, один.       Лежу в куче листьев, и их аромат приятно щекочет ноздри. Думаю об Алине, о ребёнке, о том, почему даже не попытался ответить обидчику, восстанавливаю дыхание, аккуратно ощупывая рёбра.       Да уж, в этом весь я. Всегда безрассудный и практически постоянно проблемный. Вот зачем, тянусь я, наверное, за ребёнком… Лишь его не по-детски сильная рука способна вытащить меня из этой «кучи листьев»: из драк, из глупостей, из тьмы…       Здорово, что всё-таки поступил.

***

      Ещё два дня дорабатываю в кафе последние смены, а в понедельник к девяти еду в универ. Планировал, конечно, проснуться пораньше и дойти пешком, не так-то «альма матер» и далеко, но наличие каких-то денег в кармане очень расслабляет: позволяю себе даже маршрутку и приезжаю минут на двадцать раньше, сразу же решая, что вот она возможность покурить.       Таких как я тут много: всё крыльцо кажется затянутым никотиновым смогом. Можно было бы легко найти себе друзей, но именно сейчас я не слишком готов к общению. Успевшие выступить на теле за субботу и воскресенье синяки неприятно ноют, и только сигарета позволяет немного отвлечься от ощущений.       Жду Зальцмана. В глубине души жутко боюсь, что он не придёт, передумал или вообще не вернулся из-за границы, но, к счастью, долго волноваться не приходится: вон он, вылезает из явно недешёвой иномарки, машет рукой отцу и, глубоко вздохнув, несётся к универу, чей самый парадный первый корпус блестит инновационным синим стеклом. Огромный повод для гордости это самое стекло, да и корпус тоже… Только вот после первой зимы в нём, дрожа в куртках и пытаясь писать конспект задубевшими от холода пальцами, мы поймём, насколько же «гадость эти ваши инновации»… А пока лишь блаженное неведение и искреннее восхищение дизайном.       Видит меня на крыльце почти сразу. Пищит, лезет обниматься, лопочет что-то на адской смеси языков, из чего я могу понять только то, что он скучал и очень рад меня видеть. Слово за слово, доходим до лифтов, поднимаемся на последний тринадцатый этаж, где находится искомая кафедра перевода. Здесь всё до боли просто: два списка, две аудитории, два куратора. Вижу себя в первой группе сразу: благо, повезло иметь фамилию на букву А. Ну или не очень повезло, тут уж как посмотреть.       Ребёнка найти в списке не успеваю: он делает это быстрее и устремляется – о, чудо! – к нужной мне самому аудитории! Всё-таки, я действительно фартовый… Теперь можно расслабиться и приготовиться к завершению спектакля – к удивлённому и счастливому лицу… своего лучшего друга, наверное. Да, именно так, лучшего друга!       В коридоре шумно: новоявленные студенты снуют туда-сюда, ищут нужные кабинеты, параллельно знакомясь и сбиваясь в группки. Нужная нам дверь призывно открыта, но около неё Марк замирает и говорит, чуть с сожалением, но не теряя улыбки:        − Спасибо, что провёл, Кир! Дальше тебя, наверное, уже не пустят…        − Да брось, − подыгрываю, едва сдерживая торжествующее хихиканье воплотившего шалость мальчишки. – Дай посижу с тобой, хоть посмотрю, на что это похоже! Выгонят – так встану и уйду!        − Ну ладно, хорошо! – ребёнок не спорит, и мы заходим в комнату, сразу же неосознанно скользя взглядами по остальным находящимся внутри людям.       Марк забивает парту, оставив на ней вещи, и уходит общаться с будущими (а хотя уже нынешними) одногруппниками. Я следую его примеру и сканирую класс, выбирая кандидата на ни к чему не обязывающий «smalltalk». В конце концов, лучше подружиться сразу.       Люди в кабинете, однако, уже разделены на тройки и пары: все мило болтают, и моё присутствие как будто становится лишним. Спонтанно решаю заговорить с первым, кто войдёт сюда следующим, и судьба явно за что-то меня карает (я даже знаю, за что!), потому как переступивший порог студент оказывается мне до боли знаком. Ха-ха, какой каламбур!       Тело вмиг начинает ныть сильнее, будто вспоминая неприятный контакт с его кулаками, а я вновь сглатываю неприятный комок в горле, совершенно не желая того, что уже не изменить.       Качок тоже меня узнаёт: взгляд моментально становится жёстким, на лбу проступает морщина, а брови хмурятся, явно давая мне понять, что повторить случившееся на церемонии для него будет только в радость. Вот уж повезло, ничего не скажешь!       От нового конфликта спасает куратор: заходит в класс сразу за последним студентом и призывает всех садиться. Опускаю глаза и плюхаюсь на стул, рядом с Марком, благополучно моего позора не видевшим. И хорошо, что вчера его не было. Не хватало ещё, чтобы и ему досталось…       «Классный час» начинается, и я абстрагируюсь от мыслей, пытаясь слушать. Преподаватель симпатичная: невысокая, тёмненькая, с короткой стрижкой и очень улыбчивая. Поздравляет нас, представляется, быстро сообщает какую-то организационную информацию, диктует расписание на сегодня, и в конце решает проверить присутствие по списку.       Вот он, час икс! Ребёнок на стуле ёрзает, боясь, что сейчас меня вытурят, а его выругают за постороннего, я же лишь ухмыляюсь, готовый действовать в нужный момент.        − Акимова!        − Есть!        − Арзамасов!        − Есть!        − Артемонов!        − Тут, − поднимаю руку, и вот он, тот самый удивлённо-непонимающий взгляд! Такой растерянный, такой смешной! Жаль, я не догадался заготовить телефон, чтобы сфотографировать!        − В смысле? – шипит, стараясь не мешать куратору. – В смысле, Кир? Какого хрена? Как?!        − «Не сдашь, не сдашь!» − передразниваю его тем же шёпотом. – Выкуси, ребёнок!        − Но почему именно сюда? – чуть ли не прыгает, не в силах совладать с эмоциями.        − Совершенно случайно, − тихо ухмыляюсь. – Методом научного тыка и рандомного подбора!        − Врёшь! Не верю!       Дальнейшая перепалка затихает под укоряющим взглядом Марии Александровны, по крайней мере, так, насколько я запомнил, зовут нашего куратора. Фамилии качка я так и не узнаю: видимо, прослушал, пока шептался с Марком.       По пути на первую в новой жизни пару стараюсь держаться к Зальцману поближе, а от виновника моих травм подальше. У нас сейчас латынь, и я поневоле втягиваюсь, находя процесс очень и очень интересным. Так уж вышло, что дома у нас этот мёртвый язык употреблялся по поводу и без (чаще всего без), так что мне даже есть чем удивить преподавательницу, приятную пожилую женщину в старомодном брючном костюме.       Фамилию качка – Вдовин – а заодно и имя его гордое Владислав узнаю, к сожалению, в конце этой пары на очередной перекличке. Почему к сожалению? Да потому что теперь и он знает мои данные. А ещё потому, что увлёкшись латынью, совсем забыл про отсроченные по времени проблемы, а теперь приходится вспоминать. Эх, как бы выкрутиться?       Ребёнок ни о чём не подозревает, он счастлив и весел в блаженном неведении и уже перезнакомился со всеми, разве что кроме пресловутого Вдовина. Интересно, когда заметит его явно агрессивные взгляды в мою сторону? И не получит ли сам, если вдруг попытается завести дружбу?       Ребёнок же, как Джек-Рассел терьер: активный и беззаботный попрыгунчик, счастливый просто от того, что можно бегать и прыгать. А этот Влад – как бульдог: вцепится мёртвой хваткой и не отпустит, пока жертва не перестанет дёргаться. Бр-р…       Всю лекцию по литературоведению, бывшую в расписании следующей, воображаю собачьи бои, не в силах сосредоточиться на очень нудном по сравнению с латынью конспектировании. Интересно, а какой собакой был бы я? Шотландской колли, может, ведь отросшие за лето волосы почти такие же, как их шерсть… Хотя нет, наверное, далматинцем! Необычный, красивый и самоуверенный, но… тупой как пробка, потому что, блин, ну как можно было нажить врага ещё до начала учёбы?!       На перемене снова не отхожу от Марка. Вдовин на меня уже, кажется, не смотрит, но всё равно ощущаю на себе его тяжёлую ауру: как будто та рука, что опустилась мне на плечо за секунду до удара, до сих пор лежит там, напоминая и раздражая. Дальше у нас немецкий, и тут ребёнок сияет, вызывая восхищение преподавателя и привлекая внимание всей группы.       Говорит он, действительно свободно: живо и бегло, блестя глазами и активно жестикулируя руками. Жаль только недолго: немка выделяет по минутке на каждого, чтобы понять общий уровень группы, а затем начинает с алфавита и правил чтения, что Марк находит очень скучным.       Пока все мы конспектируем впитанные им с молоком матери (хотя нет, у него же немецкие корни от отца!) знания, ребёнок вертится на стуле как юла, не зная, чем себя занять. И замечает. Конечно, он замечает и мою нервозность, и те взгляды, что я изредка кидаю на Вдовина, сидящего чуть впереди, и резкие выдохи, когда случайно задеваю рукой один из синяков.       Всё-таки, он потрясающе догадлив, этот наполовину немец Марк Зальцман. Выждав, пока преподаватель отвернётся к доске, он бесцеремонно поднимает край моей футболки, делая какое-либо притворство далее невозможным: сине-фиолетовые кое-где уже с желтизной кровоподтёки говорят ему больше, чем я мог бы.        − Ну, не домогайся на людях, − шепчу, всё ещё надеясь отшутиться. – Давай хоть конца пары дождёмся.        − Когда ты умудрился? – ребёнок игнорирует юмор и хмурится, пытаясь казаться серьёзным. – Ты же его первый раз видишь! – кивает на Вдовина и смотрит явно вопросительно. – Из-за чего?        − Второй, − бурчу, не особо желая сознаваться в преступном влечении к, скорее всего, девушке Влада. – Неважно.        − Нет, важно! – в глазах ребёнка ярость, и я понуро киваю, понимая, что придётся во всём сознаваться.       Мы дожидаемся звонка с пары, и идём к лифтам, плывя в потоке студентов как безвольные бревна. Старая привычка кричит, чтобы я оторвался от Зальцмана и сбежал, избегая объяснений, но решение жить по-новому уже принято, так что останавливаю этот порыв и каюсь ему, словно святому отцу в церкви.       Слушает внимательно, не сводя с меня взгляда, а затем серьёзно заявляет:        − Всё равно это же не повод тебя бить! Пошли разберёмся! Наваляем ему вдвоём!        − Эх, ребёнок, − отмахиваюсь и мотаю головой. – Забудь. Я виноват – я получил. Всё, вопрос закрыт.       Не хочу его втягивать. Не хочу вымазывать его, такого белого и пушистого, в ту грязь, из которой сам едва вылез, но которая тянется за мной и ещё неизвестно сколько будет тянуться. Не заслуживает он такого.        − Но всё-таки!..        − Марк, − кажется, впервые обращаюсь к нему по имени, глядя в глаза в упор, − пожалуйста, не надо. Тяни меня вверх, и не позволяй мне тянуть тебя вниз, ладно?       Растерянно кивает, и мы идём дальше, выходя из корпуса вместе с потоком людей. По глазам вижу, что задумался, но не могу считать, о чём.       Нам обоим надо на транспорт и по домам, но расставаться не хочется, поэтому по инерции сворачиваем в парк, граничащий с ботаническим садом. Это ещё одна прелесть первого корпуса национального университета: он окружён зеленью с трёх сторон, и если между парами будут «окна», то их всегда есть, где провести – здесь много лавочек, укромных мест и ларьков с кофе и шаурмой.       Разговор не клеится: мы оба озабочены каждый своим, но через несколько десятков метров ребёнок всё же подаёт голос, привлекая моё внимание.        − Смотри-ка, − звучит торжествующе, указывая пальцем на своеобразный «шатёр» из очень густых кустарников, обрамляющих небольшую поляну, − а вот и карма!       Следую взглядом за его рукой и резко выдыхаю, узнавая широкоплечую фигуру Вдовина. Сейчас он в компании троих явно не очень дружелюбных молодых людей, что-то говорит, сжимая кулаки, напряжён, как натянутая струна. Стоит к нам в профиль, а потому через проход в кустах я отлично вижу эмоции на его лице: гнев, озлобленное отчаяние и презрение. Словно бульдог, окружённый гиенами. Силён, но не настолько быстр и свиреп, чтобы разорвать их на части. Нет-нет, он не боится драться, хотя и знает, что против троих не выстоит. Есть что-то ещё, что не позволяет ему…       Решаю вмешаться спонтанно, не думая о последствиях. Слишком уж знакомое мне чувство: быть загнанным в угол, терпеть насмешки и издевательства… В тот момент я не думаю о нашей с ним вражде. В тот момент во мне играет наркоман, не раз бывавший на грани безумства и беззакония. И сейчас желающий это продемонстрировать.        − Проблемы, уважаемые? – подхожу ближе, не глядя на Вдовина, хотя уверен, что он сейчас сверлит меня удивлённым и непонимающим взглядом. – Очень советую не усугублять.       Рука натренированным движением раскладывает нож-бабочку. Давно, чертовски давно им не пользовался, но пальцы всё равно помнят… Равно как и сам нож удивительным образом кочует из шорт в джинсы, из джинсов в куртку и так далее. Клянусь, никогда не беру его с собой специально, это уже что-то на подсознательном.        − Слышь, ты… − один из парней угрожающе шипит, хотя по глазам вижу, что он малолетка и просто испугался.        − Думаешь, я не знаю, чьи вы шестёрки? И кто вас крышует? – иду в атаку, бессовестно блефуя. На самом деле, я понятия не имею, кто сейчас «держит» наш район, слишком давно уже с этим не соприкасался.       Но, как известно, главное в этом деле уверенность, и она действует: хулиганы уже напуганы, осталось только дожать.        − И вам, − продолжаю уже чуть тише и вкрадчивей, − должно быть известно, кто крышует меня. И его, − тут киваю на остолбеневшего Вдовина. – Настойчиво повторяю: не усугубляйте.       Ещё несколько секунд в «клетке из кустов» стоит тишина. Мы как дворовые коты, готовые сцепиться в любую секунду: стоим, ощетинившись, оценивая друг друга. Я только сейчас осознаю, что ребёнок не на дорожке в двадцати метрах, а здесь, рядом со мной, нервно и рвано дышит. Кажется, даже слышу, как колотится под футболкой его сердце. Чёрт, надо было сказать, чтоб ждал на лавочке! Хоть бы не сделал сейчас какой глупости! Равно как и этот спортзальный качок, явно не имевший опыта уличных драк.       Но Марк молчит, впрочем, как и Влад, и паузу удаётся додержать.        − Брысь, − я делаю характерный жест головой, и двое малолеток ретируются, поджав хвосты.       Возвращаюсь на дорожку, запоздало ощущая, как адреналин прошивает тело. Чёрт, это было слишком опрометчиво! Хрен с ним, с Вдовиным, но ребёнок мог пострадать! И о чём я только думаю, блин?!        − Спасибо, − вчерашний соперник догоняет и вновь кладёт мне руку на плечо, но уже совершенно с другим взглядом. – Это отморозки из моей школы. Побил бы их сам, но Алина всё ещё там учится. Не хочу, чтобы у неё были проблемы.        − Сильно ты её любишь, − выдавливаю улыбку, но Вдовин совершенно не считывает тех стараний, которых это требует.        − Конечно! Моя единственная сестра, я за неё кому угодно голову оторву! Вот только на расстоянии защитить её сложнее…        − Сестра? – моментально выдаю себя голосом, и Влад тут же хмурится, видимо, вспоминая мои похабные намерения.        − Даже не думай к ней приставать! Иначе повторю урок без колебаний! Ещё и на два умножу!       Угрожает, но в голосе его не слышно той агрессии, что раньше: видимо, это вмешательство значительно возвысило меня в его глазах, стирая нелицеприятное первое впечатление. Ещё пару мгновений мы смотрим друг на друга в упор, привыкая и оценивая, а затем он всё же отводит взгляд и спрашивает:        − Почему тогда не ответил? Ты явно мог…        − Не знаю, − улыбаюсь, возвращая голосу беззаботность. – Наверное, чувствовал себя виноватым.       Вру. Бесцеремонно вру. Я просто не хотел опять вернуться в старое. Не хотел выпускать Артемона: беспринципного, бесстрашного, безрассудного, носящего с собой нож и готового убить за дозу. Но Вдовину не нужно об этом знать. Равно как и Зальцману.        − Извини, − Влад протягивает руку, наконец, всё обдумав. – Бываю вспыльчив, особенно когда дело касается Алины.        − Ты тоже извини, − пожимаю ладонь в ответ. – Бываю прямолинеен и пошл. Особенно когда речь об Алине!       Одногруппник моментально меняется в лице, а я лишь хихикаю, понимая, что он правша, а значит, пока не отпущу его руку, я в безопасности.        − А ещё иногда глупо и неуместно шучу, − добавляю, чуть разжимая пальцы и давая ему свободу действий. – Пощади, о дракон, охраняющий принцессу, у меня ещё с прошлого раза не зажило!       Шутка действует, и Вдовин тоже пару раз хихикает, решая, видимо, в этот раз смиловаться.        − Учти, я буду за тобой следить! – добавляет он серьёзно, но уже без угрозы, и я улыбаюсь, чувствуя, как гора медленно, но верно падает с плеч. Неужели, я наконец-то обычный парень с друзьями и без криминальных проблем?        − К-хм! Мне кто-нибудь что-нибудь объяснит?! И может, с Алиной познакомите?!       Ребёнок явно недоволен тем, что нечто важное обошло его стороной, и выглядит это до невозможного комично. Предлагаю отметить нашу дружбу, а заодно и первый день учёбы, в пиццерии, и быстро получаю согласие обоих. Влад, когда не хочет меня покалечить, оказывается вполне себе приятным и юморным. Несмотря на то, что оба друга для меня детишки, чувствую себя на одной волне с ними: такими светлыми и благополучными. Наверное, вот оно, хорошее будущее? Так оно будет ощущаться? Если да, то я готов приложить все усилия, чтобы выкарабкаться из тьмы окончательно.       Во что бы то ни стало, ребёнок, я не отпущу твоей руки. Главное, ты не отпускай мою. И тогда я справлюсь.       Обязательно.