Глава восемнадцатая: Прощальный ужин

      Одна неделя до ритуала. Конец октября.       Предлог был тонким, как паутина, и все видели дыры в нём, но правила приличия не позволяли их обличать. Гермиона, с одобрения Нарциссы, разослала приглашения: скромный семейный ужин в Маноре в честь предстоящего дня рождения Элоизы. «Я не могу больше отмечать этот день на кладбище, — написала она Гарри и Рону, и это была не ложь, а лишь часть правды. — И не хочу, чтобы в свой день Элоиза чувствовала только мою грусть. Давайте встретимся чуть раньше».       Приглашение для её родителей было более простым: «Очень скучаю. Приезжайте, пожалуйста, просто повидаться». Они приехали первыми, нервные и немного потерянные в мраморных залах. Элоиза, уже почти оправившаяся от простуды, стала их проводником, серьёзно объясняя, «кто нарисован на этом страшном портрете» и «почему фонтан во дворе такой грустный».       Затем прибыли Гарри, Джинни с детьми (шумная, жизнерадостная орда, мгновенно нарушившая гробовую тишину Мэнора), Рон с новой девушкой (милой, но слегка ошарашенной аудиенцией), Молли и Артур. Сам факт того, что Уизли и Поттеры переступали порог Мэнора как гости, а не как захватчики, был сюрреалистичным. Люциус и Нарцисса встретили их с ледяной, безупречной вежливостью. Это было похоже на дипломатический саммит на минном поле.       Ужин проходил в Малой столовой — самой уютной из возможных. Нарцисса проявила чудеса такта, убрав со стола самое вычурное серебро и добавив простые, но изысканные блюда, которые могли понравиться всем. Разговор вёл Артур, с искренним интересом расспрашивавший Люциуса о магической защите поместья («Чисто профессиональный интерес, знаете ли!»). Люциус, к всеобщему удивлению, отвечал сдержанно, но по существу.       Гермиона сидела во главе стола, улыбалась, кивала, подкладывала Элоизе пюре. Но её взгляд был стеклянным, а пальцы, сжимавшие нож и вилку, были белыми от напряжения. Она ловила на себе взгляды. Гарри, изучающий её с подозрительным прищуром, каким смотрел в Хогвартсе. Рон, который хмурился, когда её смех звучал на полтона выше и резче, чем нужно. Джинни, чьё выражение лица колебалось между тревогой и пониманием.       Когда подали десерт (имбирный пудинг, любимый Элоизой), Гермиона встала, слегка пошатнувшись, и подняла бокал с тыквенным соком.       — Я… я просто хочу сказать спасибо. Что вы все здесь. Для Элоизы. Для меня. — Её голос дрогнул. Она сделала глоток, чтобы выиграть время. — Последние годы были… трудными. Но ваша поддержка, наша семья… это то, что держало меня на плаву. Больше, чем вы думаете. Я хочу, чтобы вы это знали. Что бы ни случилось.       Она посмотрела на каждого: на родителей, на Молли и Артура, на Джинни, на Гарри, на Рона. В её глазах стояло что-то окончательное, как прощание. Она пила за их здоровье, за их семьи, за их будущее. Но не за своё.       Гарри положил свою вилку.       — Гермиона, — сказал он тихо. — Ты в порядке?       — Конечно, — она засмеялась, и этот звук был похож на треск льда. — Просто эмоции. День рождения, знаете ли. Четыре года. Это веха.       Рон пробормотал что-то вроде «странная ты стала», но под столом Джинни сильно наступила ему на ногу.       После ужина, пока взрослые перешли в гостиную, а дети носились по коридорам под присмотром эльфов, Гарри загородил Гермионе путь в одном из переходных залов.       — Что происходит, Гермиона? На самом деле.       Она смотрела на него, и её защита на миг дала трещину. В её глазах мелькнул старый, знакомый ему огонь — безумной решимости, смешанной со смертельным страхом.       — Я делаю то, что должно быть сделано, Гарри. И я не могу тебе рассказать. Потому что ты попытаешься меня остановить. А я не могу позволить, чтобы меня остановили.       — Это опасно, — не вопрос, а утверждение.       — Опаснее, чем всё, что мы делали, — подтвердила она. — Но если это сработает… — она не закончила, только покачала головой. — Пожалуйста. Доверься мне. Как тогда, в Тайной комнате. Как в палатке. Просто… будь готов. На всякий случай.       Он хотел спросить «к чему готов?», но увидел в её взгляде мольбу оставить это. Он кивнул, коротко, по-военному. Он ненавидел это. Но он доверял ей.       Пока гости собирались уезжать, случился один из тех нелепых, почти комичных моментов, которые врываются в самую гущу драмы. Раздался оглушительный хлопок, и в центре холла, обметая с себя мелкие листочки и капли воды, появился Крестник. Он был облачён в нелепый комплект из вязаной шапки с помпоном и полосатого шарфа, который явно вязала сама Гермиона много лет назад.       — Госпожа! — пискнул он, увидев её. — Крестник принес! Дом в порядке! Но Крестник нашел! — Он судорожно рылся в мешковине, висевшей у него на боку, и вытащил оттуда… криво связанную, огромную, разноцветную варежку. — Для маленькой госпожи! Чтобы не мерзла! И… — он вытащил смятый конверт, — письмо от газетчика! Он спрашивал, правда ли, что леди Малфой продаёт дом «Серебряный сад»? Крестник сказал, что он сумасшедший, и выгнал его метлой! Но потом подумал… а вдруг госпожа и правда продаёт? И Крестнику нужно будет упаковывать книги?       Все застыли, глядя на взволнованного эльфа и на гигантскую варежку, в которую могла бы поместиться вся Элоиза или по-крайней мере её голова. Даже Люциус приподнял бровь. Гермиона, на грани истерики от напряжения, вдруг рассмеялась. Настоящим, живым смехом, полным слёз.       — Нет, Крестник, я не продаю дом. И спасибо за варежку. Она… идеальная. — Она взяла варежку, и её пальцы вцепились в грубую шерсть, как в якорь реальности.       Когда последние гости уехали, и в Маноре снова воцарилась тишина, Гермиона ощутила пустоту, острую, как нож. Она сделала это. Она попрощалась. На всякий случай.       Ночью она не могла уснуть. Она бродила по коридорам, пока не очутилась у двери в комнату Элоизы. Зашла внутрь. Девочка спала, её светлые волосы растрепались по подушке. Гермиона легла рядом, осторожно, чтобы не разбудить, и обняла её, втягивая детский запах шампуня и чистоты.       И тогда Элоиза, во сне, зашевелилась и прошептала:       — Не надо так грустить, мама. Он здесь. Видишь?       Гермиона замерла.       — Кто, солнышко?       — Папа. Он стоит у окна. Он смотрит на нас. Ему тоже грустно, но он… он улыбается глазами. Как бабушка.       Сердце Гермионы сжалось. Она не чувствовала ничего. Только пустоту. Но Элоиза говорила с такой уверенностью.       — Что он говорит? — тихо спросила она.       — Он говорит… что ты самая храбрая. Что он гордится тобой. Что… — Элоиза нахмурилась во сне, — что он хочет тебя поцеловать. Но стесняется, пока я не сплю.       Это было так нелепо, так иногда по-Драковски-неуклюже и так по-детски передано, что Гермиона снова рассмеялась, и на этот раз смех вырвался вместе со слезами. Она смеялась и плакала, прижимая дочь к себе, а та, не открывая глаз, обняла её в ответ.       — Скажи ему… — выдохнула Гермиона сквозь слёзы, — скажи, что пусть подождёт. Что ты скоро заснёшь. И что… что я тоже очень хочу его поцеловать.       Элоиза кивнула, уже на грани сна, и прошептала в пустоту у окна:       — Ты слышал, папа? Мама сказала — подожди. Немножко. Я уже досчитала дракончиков.       И через мгновение её дыхание стало глубоким и ровным. Гермиона лежала, прижавшись щекой к голове дочери, и смотрела в тёмный угол комнаты. Ничего не было. Ни тени, ни шороха. Но она чувствовала. Не призрачное прикосновение, а тяжесть той любви, которая связывала их всех — живых, мёртвых и тех, кто застрял между. Любви, которая через неделю либо спасёт их, либо окончательно разобьёт.       Она закрыла глаза. Страх был ещё там, холодный и липкий. Но под ним теперь было что-то ещё. Не надежда — это слово было слишком хрупким. Уверенность. Что какой бы исход ни ждал их, это будет их общий путь. Их общий выбор. Их последняя, самая отчаянная и самая прекрасная авантюра.       В темноте её губы шевельнулись, произнося слова, адресованные пустоте, призраку, будущему:       — Жди нас, Драко. Мы уже в пути.