Глава девятнадцатая: Обратный отсчёт

      Сутки до ритуала. 30 октября.       Манор на рассвете напоминал корабль, готовящийся к шторму. Тишина была не мирной, а звенящей, напряжённой, будто само здание затаило дыхание. В библиотеке уже горел свет — Люциус и Гермиона не спали, завершая последние приготовления.       На полу был выложен огромный, невероятно сложный круг. Он был составлен не из одной линии, а из трёх концентрических колец, соединенных тончайшими серебристыми рунами, которые Гермиона выводила специальным порошком из лунного камня и пыльцы белых роз. Внешний круг — для Нарциссы, как стабилизатора и щита. Средний — для Люциуса, источника крови и родовой магии. Внутренний, самый маленький и густо испещрённый символами, — для Гермионы, проводника и якоря. В самом центре круга лежала на бархатной подушке серебряная погремушка-дракон, а рядом — небольшая урна из тёмного дерева с прахом истлевшей физической оболочки Драко. Каркас.       — Проверь симметрию соединений между моим сегментом и твоим, — сказал Люциус, не отрываясь от пергамента с формулами. Его голос был сухим, лишённым эмоций, как у хирурга перед операцией. — Если фазовая синхронизация нарушится на более чем 0,3 секунды, обратная волна ударит по тебе первой.       Гермиона, стоя на коленях с измерительной лентой в руках, кивнула. Её пальцы дрожали от усталости и адреналина, но движения были точными. Она прожила эти формулы в кошмарах и наяву последние полгода.       — Я проверила. Расхождение не более 0,1. Ваши руны крови… они достаточно сильны, чтобы выдержать первичный резонанс?       Люциус указал на свой сегмент круга, где руны были начертаны не порошком, а его собственной кровью, смешанной с ртутью и толчёным алмазом — для прочности и проводимости.       — Они выдержат больше, чем моё тело. Вопрос в том, выдержу ли я. — Он произнёс это без тени жалости к себе. Как констатацию.       Нарцисса вошла, неся поднос с крепким чаем. Её лицо было маской спокойствия, но глаза выдавали ту же внутреннюю бурю.       — Элоиза проснулась. Няня её кормит. Она… спрашивает, что происходит.              — Скажите, что мы готовим сюрприз для папы, — быстро сказала Гермиона, даже не поднимая головы. — Большой, волшебный сюрприз.       — Она ребёнок, но не глупа, Гермиона, — мягко возразила Нарцисса. — Она чувствует напряжение. Лучше сказать частичную правду.       — Частичная правда в том, что она не должна быть здесь! — Гермиона вскочила, её нервы, натянутые до предела, не выдержали. — Я не могу рисковать ею. Если что-то пойдёт не так… энергетический выброс… её неокрепшая магия…       — Именно поэтому она и должна быть здесь, — раздался твёрдый голос Люциуса. Он отложил пергамент и посмотрел на неё. Его взгляд был неумолим. — Она — часть этой связи. Первая, кто её почувствовал. Её присутствие, её чистая, необременённая сомнениями вера — стабилизирующий фактор. Кроме того, — он сделал паузу, — если что-то пойдёт не так с нами, кто останется, чтобы удержать мост открытым? Чтобы быть маяком для него, если мы… исчезнем?       Гермиона замерла, поражённая жестокой, безупречной логикой его довода. Он предлагал использовать их дочь как запасной план. Как живую батарейку и антенну в одном лице. У неё перехватило дыхание от ужаса.       — Нет. Я не позволю. Она слишком маленькая.       — Она — Малфой, — холодно парировал Люциус. — И Грейнджер. И она уже четыре года живёт с одним родителем-призраком и другим — на грани помешательства от горя. Она сильнее, чем ты думаешь. И она имеет право быть там, где решается судьба её отца.       Спор был прерван тихим шорохом у двери. В проёме стояла Элоиза в своей ночной рубашке, босиком. Её огромные глаза переходили с одного взрослого на другого.       — Вы ругаетесь из-за меня, — констатировала она.       Гермиона кинулась к ней, но Люциус поднял руку, останавливая её.       — Войди, Элоиза. Садись.       Девочка осторожно вошла, её взгляд задержался на сложном рисунке на полу. Она подошла к краю круга, но не переступила его — инстинктивно чувствуя границу.       — Это дорога для папы? — спросила она.       — Да, — сказал Люциус. — Но дорога опасная. И нам нужна твоя помощь.       Гермиона вскрикнула:       — Люциус, нет!       — Мама, — тихо сказала Элоиза, глядя на неё. — Я хочу помочь. Я не хочу, чтобы вы все ушли туда, где папа, и оставили меня одну. Что я буду делать одна?       Этот детский, простой страх, высказанный вслух, обезоружил Гермиону. Она опустилась на колени перед дочерью, схватив её за руки.       — Солнышко, я не хочу, чтобы тебе было страшно. Или больно.       — Мне будет страшнее и больнее, если вас не будет, — сказала Элоиза с такой взрослой уверенностью, что у Гермионы снова навернулись слёзы. — Дедушка прав. Я чувствую папу. Я разговариваю с ним. Я… я часть этого. Отправьте меня к няне, я всё равно буду чувствовать. Лучше я буду здесь. С вами.       Нарцисса подошла и положила руку на плечо внучке.       — Ты будешь в безопасном месте, дитя. Рядом, но за пределами круга. Твоя задача — слушать. Если ты услышишь его голос сильнее нашего, или почувствуешь, что мы слабеем… ты должна позвать его. Просто позвать. Как ты делала всегда. Ты сможешь?       Элоиза кивнула, её лицо стало сосредоточенным и серьёзным. Она понимала ответственность.       Гермиона сдалась. Она обняла дочь, чувствуя, как её маленькое, тёплое тельце прижимается к ней. Она знала, что Люциус прав, как бы это ни разрывало её сердце. Они все были в этой игре по самые уши, и Элоиза — с самого начала.

***

      В течение дня напряжение только нарастало. Гермиона проверила каждый символ, каждое соединение, перепроверила расчёты энергии. Люциус медитировал в своём кабинете, настраиваясь на отдачу родовой магии — процесс болезненный и истощающий для него в его состоянии. Нарцисса готовила комнату для Элоизы — небольшую смежную с библиотекой горницу, откуда будет виден круг, но куда не должна была дотянуться побочная энергия. Она наполнила её мягкими подушками, книгами с картинками и тем самым плюшевым гиппогрифом.       Вечером, когда все собрались на лёгкий ужин (никто не мог проглотить и куска), Элоизу накрыло. Возможно, это был накопившийся стресс, возможно, инстинктивное понимание масштаба того, что произойдёт завтра. Когда Гермиона попыталась увести её спать пораньше, сказав, что завтра «большой день», девочка залилась истерикой.       — Не хочу спать! Не хочу! Вы все умрёте! Как папа! И я останусь одна! — рыдала она, вырываясь из объятий матери, её маленькое тело сотрясали судороги отчаяния.       Никакие уговоры не помогали. Гермиона, сама на грани срыва, трясла её, умоляла успокоиться. Люциус наблюдал из двери, его лицо было каменным. Затем он вошёл, грузно опустился на колени рядом с ними (его трость осталась у стены) и взял Элоизу за подбородок, заставив посмотреть на себя.       — Послушай меня, сокол, — сказал он, и его голос, обычно ледяной, звучал непривычно твёрдо, но без резкости. — Завтра мы идём в бой. Не на смерть. На возвращение. Страх — это нормально. Но ты не можешь позволить ему управлять тобой. Твой страх сейчас — это слабость в нашей обороне. Дыши. — Он сделал глубокий вдох, показывая пример.       Элоиза, захлёбываясь слезами, попыталась повторить. Несколько раз. Её рыдания стали реже.       — Я… я не хочу вас потерять, — прошептала она.       — И мы не хотим терять тебя, — сказал Люциус. — И его. Поэтому мы делаем это. Вместе. Ты — наша самая сильная карта. Ты — та, кто верит без оглядки. Не отказывайся от своего оружия сейчас.       Он поймал взгляд Гермионы над головой ребёнка. В его глазах была нежность, такая неожиданная и хрупкая, что она едва не расплакалась сама. Он успокаивал её дочь, когда она не могла.       Элоиза, наконец, утихла, измотанная эмоциями. Нарцисса унесла её, обещая почитать сказку — не волшебную, а реальную историю о первом Малфое, который выстоял против дракона не силой, а хитростью.       Позже, когда в Мэноре воцарилась ночная тишина, Гермиона стояла в библиотеке перед готовым кругом. Руны светились в темноте мягким, фосфоресцирующим светом. Завтра в это время всё будет кончено. Либо они будут праздновать победу. Либо… не будет ничего.       К ней тихо подошёл Люциус. Он казался постаревшим на десять лет за один день.       — Всё готово, — сказал он. Не вопрос.       — Всё, что от нас зависит, — кивнула Гермиона.       — Тогда остаётся только ждать. И верить в то, что он… что он найдёт свою сторону двери.       Он повернулся, чтобы уйти, но она окликнула его:       — Люциус.       Он обернулся.       — Спасибо. За… за всё. За Элоизу. За то, что не дали мне сломаться.       Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, которое выходит за рамки простой договорённости.       — Вы… вы делаете для моего сына то, чего не смог сделать я. Спасибо должен говорить я.       И он ушёл, его шаги, отмеряемые тростью, медленно затихли в коридоре.       Гермиона осталась одна в полумраке, глядя на серебряного дракона в центре круга. Завтра он либо оживёт, либо станет просто куском металла над тремя новыми могилами. Она положила руку на сердце, чувствуя его бешеный стук. Страх был. Но под ним — стальная решимость. И любовь. Та самая, которая, как верила её четырёхлетняя дочь, способна пробить любую стену, даже стену между жизнью и смертью.       Завтра они проверят эту теорию на практике.