1 часть. Порталы слишком непредсказуемы

Коридор Хогвартса стих не сразу — как стихает зал после слишком громкой музыки: сперва исчезают голоса, потом остаётся эхо, и только после него можно услышать, как факелы потрескивают в нишах. Гарри сидел на лавке у каменного льва. Свет не был уютным — он был внимательным: выхватывал из мрака острые края барельефов, тёмные швы между плитами, случайные блёстки инея на стекле, что было не характерно для августовских ночей. В такие ночи замок не обещал покоя; он лишь делал вид, что не смотрит. Шаги послышались ещё до того, как появилась она — лёгкие, быстрые, и почти сразу за ними треск искр: сухое, знакомое заклинание осушения волос. Джинни вышла из-за поворота закутанная в чёрный халат с вышитым гербом Гриффиндора. Рыжие пряди, подхваченные тёплым потоком, вспыхивали и гасли, будто языки пламени. Гарри поднялся и пошёл ей навстречу. — Джинни, я… — Молчи, — она подняла руку, и тёплый воздух, досушявший её волосы, коснулся и его, заглушая слова. — Не надо объяснений. Я всё и так знаю. Где ты был? На четвёртом этаже? Или у МакГонагалл? А может, снова кому-то помогал залатать стену или успокоить привидение? Он хотел ответить, но она не дала. — Ты герой для всех. Для директора, для студентов, для замка. Для всех, кроме меня. Я ждала тебя семь ночей подряд, Гарри. Семь. И это не считая того, что с самого начала лета ты будто бы специально меня избегаешь. Ты помогал восстанавливать библиотеку, разбирался с ледяными наростами в подвалах, ещё черт знает чем занимался. Сегодня… давай угадаю. Нашёл ещё чью-то проблему, которая оказалась важнее нас? — Джинни, это не честно. Школа пострадала в битве, нарушение магических потоков ставят под вопрос начало нового учебного года, а ты вместо того, чтобы помогать, сходишь с ума по попаданию в Холихедские Гарпии и ведёшь себя так, будто ничего не происходит. Она застыла, и в её глазах вспыхнуло что-то острое, обжигающее. — О, да. Я такая легкомысленная. Я тренируюсь, мечтаю играть, строю свою жизнь, нашу жизнь, пока ты… ты что делаешь, Гарри? Снова спасаешь мир? Или просто убегаешь от того, что, между нами, уже трещит по швам? — Я не убегаю! — его голос стал громче, эхо побежало по коридору. — От успеха восстановления зависит не только Хогвартс. Зависит моя судьба как мракоборца. Моя репутация. Будущее. Наше будущее. Или ты думаешь, после войны всё просто волшебным образом наладится? Пора взрослеть, Джинни. Она смотрела на него, и гнев в её глазах медленно таял, сменяясь усталой горечью. — А наша судьба? Наше будущее? Оно зависит от того, сможешь ли ты развеять очередную аномалию? Или от того, помним ли мы ещё, как быть просто людьми? Не героями. Просто… Гарри и Джинни. Он замолчал. Слова, которые он приготовил, рассыпались где-то внутри. Он видел её лицо — не злое, не капризное, а уставшее. Уставшее ждать. Уставшее быть второй в его списке приоритетов, который вечно растягивался на весь замок. Он шагнул ближе и обнял её. Взял так, как берут то, что можно потерять: крепко, но бережно. Она сначала напряглась, потом обмякла, уткнувшись лицом в его плечо. Её волосы пахли цитрусом и чем-то домашним. — Прости, — прошептал он. — Ты права. Сегодня — только мы. Во что бы то ни стало. Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Дай мне это слово. Только мы. Без библиотек, без МакГонагалл, без ледяных наростов. Даже если весь замок начнёт рушиться прямо над нами. — Дал, — он кивнул. — Куда идём? — В гостиную Гриффиндора. Там хоть диван есть и что более важно, по пути туда мы точно никого не встретим, кому бы снова понадобилась твоя помощь. Гриффиндорская гостиная ночью была не тёплой, а выстывшей, как комната после долгого отсутствия хозяев. Камин выгорел, луна рисовала на ковре холодные пятна, портреты притворялись сонными — но их веки были прищурены не до конца. Джинни сбросила халат. Под ним она стояла в одних белых кружевных трусиках — тонких, ажурных, почти прозрачных в лунном свете. Её тело было бледным и гладким, как мрамор, отполированный призрачным светом. Кружево мягко облегало изгибы бёдер, а тонкие лямки врезались в кожу, оставляя лёгкие розовые отпечатки. Гарри замер, и воздух между ними стал густым и тихим. Он подошёл не сразу — сначала просто смотрел, как свет играет на её коже, как дышит её грудь, как мурашки пробегают по животу от холода или от ожидания. Потом протянул руку, и его пальцы коснулись её талии — сначала кончиками, едва, как будто проверяя, не мираж ли она. Его рука легко скользнула по ткани, ладонь оказалась между бёдер, и она вздохнула — негромко, прерывисто. И где-то на этаже выше, далеко, но отчётливо, прозвучал громкий скрип — будто тяжёлая дверь медленно отворялась на ржавых петлях. Гарри невольно замер, его взгляд метнулся к потолку. — Ничего, — прошептала Джинни, проводя пальцами по его виску. — Старый замок. Он всегда так дышит. Он кивнул, но напряжение в его плечах не ушло полностью. Он наклонился и прикоснулся губами к её ключице — сначала просто касанием, потом поцелуем, потом оставил там лёгкий влажный след. Его губы двигались вниз, медленно, не спеша. Он целовал её грудь, кончиком языка проходя по твердым соскам. Ёё пальцы впились в его волосы. — Гарри... — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло в тишине. Он не ответил, только опустился ниже, целуя её живот — плоский, напряжённый, с едва заметной дрожью под кожей. В этот момент из коридора донёсся приглушённый, но явный звук шагов — неторопливых, тяжёлых, явно не принадлежащих ученику. Шаги замерли прямо за дверью. Гарри резко выдернул руку. Джинни схватила его за запястье, её глаза были широко раскрыты. — Филч, — прошептала она. — Или дежурный. Они не зайдут. Не посмеют. Они замерли, не дыша. Шаги постояли ещё мгновение, потом медленно затихли, удаляясь. Но атмосфера была уже испорчена. Напряжение висело в воздухе, как густой дым. — Не может же быть, — прошептал Гарри с горькой усмешкой, — чтобы даже здесь, в самой дальней комнате, нас не нашли. — Тогда сделаем так, чтобы нас нельзя было найти вообще, — её голос прозвучал твёрдо, почти вызовом. — Нигде в этом замке. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло понимание. Он немного замялся, но теперь Джинни сама направила за запястье его руку, отодвигая ей белые кружева. Его пальцы опускались вниз по гладкой коже, пока вскоре не провалились в горячее и мокрое лоно Джинни. Он начинал двигаться в ней. Он хорошо знал, какие точки больше всего заставляют Джинни течь. И снова звук — на этот раз прямо под окном, снаружи: резкий, пронзительный крик ночной птицы, похожий на предостережение. Гарри вздрогнул, его губы оторвались от её кожи. — Чёрт возьми, — выдохнул он, закрыв глаза. — Даже совы против нас. — Забудь, — сказала Джинни, и её голос дрогнул. Она взяла его лицо в ладони. — Забудь обо всём, кроме меня. Хоть на пять минут. Пожалуйста. Он посмотрел на неё, увидел в её глазах ту же усталую, яростную жажду близости, что горела и в нём самом. Его глаза в полумраке казались совсем тёмными, но в них горел тот самый огонь, который она помнила. — Ты вся дрожишь, — прошептал он. — Это от тебя. Пробили часы. Гулкий, тяжёлый бой, от которого задрожали стёкла в рамах. Гарри замер, его тело напряглось, как у зверя, почуявшего опасность. Джинни прошептала его имя — не от желания, а от мольбы. Не сейчас. Не сейчас. Бой закончился. В наступившей тишине их дыхание казалось оглушительно громким. — Всё, — сказала Джинни тихо, но твёрдо. Она села, прикрываясь руками. — Здесь мы не сможем. Ни здесь, ни в нашей комнате, нигде в этом замке. Он не позволит. Гарри отстранился, его лицо было лишено эмоций. Он протянул ей халат. — Тогда куда? — Туда, где нет замка. Где нет часов, Филча, дежурных и скрипящих дверей. Думаю, что знаю такое место. И в её глазах он увидел не просто желание, а решение. Отчаянное, рискованное, но единственно возможное. Джинни скользила от колонны к колонне, делая остановки и позволяя Гарри себя нагнать. Освещённая лишь косым лучом с потолка, она прижималась спиной к холодному камню, когда он её настигал. Её чёрный халат, подпоясанный на талии, приоткрывался в такт движению, а рука то ли поправляла, то ли удерживала полы шелковистой ткани. Иногда — намеренно или нет — пояс слабел, и халат распахивался, открывая взгляду бледное тело в полумраке зала. Редкие лучи луны, пробивавшиеся сквозь высокие окна, скользили по стройному силуэту, выхватывали из тени округлость груди, очерчивали контур очевидно набухших, тёмных сосков. Мерцающий свет скользил и по задней поверхности бёдер, на миг выхватывая из мрака плавный изгиб под тонкой материей. Это был не просто жест — это была демонстрация. Дразнящая и намеренная. И по лёгкой улыбке, тенившейся на её губах, было ясно — ей нравилась эта игра. Она знала, что он видит. Знала и то, что в глубоких рамках живописных полотен, украшавших стены, шевелятся фигуры. Засонные рыцари и дамы в напудренных париках наверняка прильнули к холстам, наблюдая за этим ночным безобразием, но тьма и расстояние скрывали её лицо, оставляя лишь силуэт в струящемся халате — анонимный, пленительный и дерзкий. Портреты увидят лишь шаловливую незнакомку, но не смогут никому ничего толком рассказать — ни имени, ни точных черт. Этой мысли, казалось, она и улыбалась, едва повернув голову в его сторону, прежде чем снова прикрыться и раствориться за следующей колонной, оставив за собой лишь лёгкий шорох шёлка. Игра в кошки-мышки закончилась у входа в кабинет старосты — последняя точка, где можно было исчезнуть из мира хотя бы на пол часа. У входа в кабинет старосты она остановилась, оглянулась на него через плечо — коротко, хищно и ласково одновременно. — Ну что, Поттер… теперь точно без свидетелей? Она подняла палочку: — Alohomora. Щелчок прозвучал слишком громко в тишине, но замок поддался. Внутри пахло старой древесиной и воском. Джинни зажгла тусклый свет: — Lumos minimum. — Джинни… — Гарри едва улыбнулся. — Ты уверена? Она не ответила сразу. Подошла к столу в углу, где стояла небольшая арка с рунами — словно декоративная рамка, которой забыли объяснить, что она опасна. — Помнишь рассказы близнецов? — шепнула Джинни. — Сеть настольных транслокаторов. Между кабинетами. Для мелочей, для записок… Когда-то. — Она же не работает. — Обычно нет, — сказала она. — Но сейчас ремонт. Половина помещений опечатана, контуры переплетают заново. И старые цепи магии иногда «просыпаются». Она повернулась к Гарри, и в темноте её глаза были очень яркими. — Хочу сдать сюрприз тебе. Кстати, по ту сторону должна быть опечатанная аудитория. Никаких портретов. Никаких обходов. Никаких случайных свидетелей. Только портал и мы. От этих слов у Гарри по спине прошёл жар — не только желание, но облегчение. Наконец-то можно не оглядываться. — Рисково, — сказал он. — Да, — согласилась Джинни. И на секунду улыбнулась той улыбкой, от которой у него всегда начинало подкашиваться спокойствие. — Но это стоит того. Она подняла палочку: — Portae aperio. Руны вспыхнули холодным голубым, а центр арки стал чёрным, непрозрачным — как зеркало, которое не отражает. Свет Lumos рядом будто стянуло, он стал слабее, словно боялся. — Будь сейчас со мной, — её губы, влажные и тёплые, снова приникли к его, заставляя забыть о прошлых неудачных попытках. Её рука скользнула между ними, пальцы нашли пряжку ремня, а затем — проникли под пояс брюк. Ладонь обхватила его член, уже твердого и влажного, ощущая каждое биение пульса сквозь тонкую ткань. Гарри ахнул в её рот, его тело на мгновение обмякло, полностью отдавшись этому прикосновению. — Сними это, — прошептала она, прерывая поцелуй, но не убирая руки. — Всё, что мешает. Она медленно вытащила руку из штанов и демонстративно облизала два пальца. Не сводя с него тёмного, полного обещания взгляда, она отступила к арке портала. Она повернулась к нему спиной, поставила ладони на край стола и легко взобралась на него, встав на четвереньки перед тёмной аркой. Ещё один взгляд через плечо — и она начала медленно, почти змеиным движением, погружаться в непроглядную темноту, будто её засасывала сама тень. Для Джинни переход занял несколько минут — полной дезориентации, когда тело будто растягивалось в нити, а разум висел в безвременье. Наконец, перед её лицом возникла другая твёрдая поверхность. Она с усилием протолкнулась вперёд, и пространство отпустило её. Она оказалась в помещении, похожем на подземную лабораторию. Воздух был тяжёлым, пахнущим пылью, металлом и чем-то химически-терпким. Зелёный свет газовых фонарей отбрасывал дрожащие тени на каменные стены. По углам, покрытые пылью стояли различные алхимические колбы и перегонные кубы. Лёгкая растерянность сменилась облегчением: портал сработал. Упершись ладонями в гладкую поверхность стола, она попыталась вытянуть из арки нижнюю часть тела. Но бёдра и поясница всё ещё находились в плену портального устройства. Тогда, краем глаза она уловила движение. Резкое. Чёрное. Пятно в зеленоватой тени у стены, которое отделилось и стало медленно приближаться. — Glacius Portus! Голос прозвучал в темноте не басом, а низким, размеренным и леденяще спокойным бархатным тембром. Синее свечение портала вспыхнуло фиолетовым, и Джинни почувствовала, как её тело намертво сковало на границе миров, словно вморозило в саму ткань пространства. Паника, острая и слепая, ударила в виски. В инфернальном, зелёном свете газовых фонарей сбоку от стола с аркой портала вышел Кай Руквуд. Он был высоким, худощавым, одетым в простую тёмную одежду с гербом Слизарена. Его волосы были почти белыми, платиновыми, как первый зимний иней, и резко контрастировали с тёмными ресницами и бровями. Лицо — бледное, с чёткими, острыми чертами и светлыми, серо-голубыми глазами, которые казались кусками льда, вобравшими в себя весь холод этого подземелья. Он двигался бесшумно, хищным скольжением, и просто вынул палочку из её онемевших пальцев. — Уизли, — произнёс он беззвучным шипением. В его голосе не было ни гнева, ни раздражения — лишь холодное, почти научное наблюдение. — Статистически предсказуемо. Поттер и его… спутники. Вечно тянутся к тому, что плохо лежит. К чужим секретам. — К-кай… — выдавила она, всё тело содрогалось от напряжения и ужаса. — Не спится? Включать обесточенные порталы в комендантский час и проникать на территорию другого факультета. Да ещё в халате, — он оценивающе окинул её взглядом. — Это что-то новое. На тренировках по квиддичу бладжер в голову, случаем, не прилетал? Джинни молчала, отчаянно пытаясь сдвинуться с места, но ноги будто вросли в пол. Он неторопливо подошёл к столу и взял небольшой флакон с мерцающей серебристой жидкостью. — Полноценный «Веритасерум», конечно, требует разрешения. Но это… мой собственный рецепт. Он сделает тебя куда разговорчивее. Его движения были стремительны и безжалостны. Одной рукой он крепко зажал её скулы, заставив рот открыться, а другой вылил содержимое флакона ей в глотку. Она попыталась выплюнуть, захлебнулась, но зелье уже текло вниз, обжигая холодным огнём. Кай отступил, вытер пальцы о платок и лишь затем достал пергамент и самопишущее перо. — Теперь поговорим. Только не разочаруй меня. Он сделал паузу, и в его глазах на миг вспыхнуло что-то острое, личное. — Поверить не могу, что смогу отыграться за всё вот так просто. Да ещё и по вашим же правилам. После битвы за Хогвартс моя семья хлебнула унижений сполна. Правила нарушали все — ты и вся твоя свора. А наказали лишь нас, проигравших. Он цыкнул языком и покачал указательным пальцем из стороны в сторону. — Цк-цк-цк… Нет-нет. На сей раз правила — одни для всех. И наказана будешь ты. Давай, — он неторопливо положил перед ней пергамент. Перо замерло в ожидании. — Что вы с Поттером собирались провернуть этой ночью? Джинни лежала, не двигаясь. Прошла минута. Другая. Кай ждал. Наконец, он протянул руку, чтобы отодвинуть прядь волос с её шеи. В тот момент, когда его пальцы коснулись кожи, она резко дёрнулась и захватила ртом его указательный палец, обвив его губами и языком. Кай не одёрнул руку. Он лишь поднял бровь. — Неожиданный побочный эффект. Модификация, видимо, усиливает не только вербализацию, но и… снятие социальных запретов. — Вам весело? — спросил он тем же ровным тоном. — Тогда расскажите, что вы здесь делаете. В данный момент. — П-прямо сейчас? — её голос стал томным, сиплым. — Прямо сейчас. Она закатила глаза, сладко потянулась, выгибая спину на столе. — Ммм… Прямо сейчас… по ту сторону… Гарри и «Джо» дуэтом играют со мной. Наше изобретение. Заколдованный гель… принимает форму щупалец. Очень… гибкий и влажный, скользкий. — Для какой цели? — голос Кая не дрогнул. — Для какой? — она приоткрыла рот, ловя воздух. — Ах… Вот… вот так… Он… Джо… своим скользким щупальцем… исследует меня… внутри. И Гарри, тоже внутри. – Её белоснежные зубы оскалились в немного безумной улыбке. Она выгнулась в спине закрыв глаза. Он увидел, как её грудь почти вываливается из халата, но, к его удивлению, Джинни это не волновало. Кай медленно перевёл взгляд с неё на флакон, потом обратно. — Любопытно. Эйфория, тактильные галлюцинации… Что ещё ты чувствуешь, Джинни Уизли? — Хм… необычного? — её голос приобрёл томную, густую медлительность. — Необычно то… что, когда этот холодный гель заполняет одно место… всё другое становится уже, горячее. А Гарри… — она не открывала глаза сосредоточившись на ощущениях, я чувствую его полностью — Вы задумывались, — произнёс он мягко, — что эта авантюра может стать последней каплей? Не только для вас. Для всей вашей шумной, вездесущей семьи. — Ох, Кай… — она протянула его имя, влажно и томно, будто это было зелье на её языке. — Хочешь знать, чего я боюсь на самом деле? Недавно… мылись с Гарри в большой факультетской ванной. Я, вся в пене и смехе, говорю ему: «Гарри, это безрассудство. Вдруг сейчас войдет вся команда?» А он… — её голос снизился до интимного, виноватого шёпота, — а он, разгорячённый игрой и мной, прижал меня к прохладной плитке и сказал… сказал, что конечно войдут. Что он проиграл меня старшекурсникам в гоблиновские камни после тренировки. Что долг — дело святое, и они придут забрать своё. Она закатила глаза, губы растянулись в стыдливой, пьяной от зелья улыбке. — Это была шутка. Глупая, дерзкая шутка, чтобы ошеломить, чтобы щекотало. Но в ту секунду, Кай… в густом пару, где его лицо было размытым пятном… я не отпрянула. Я затаила дыхание. И мне… — её голос сорвался, — мне стало дико интересно, а что, если? Что, если это правда? Что, если дверь откроется, и это будут не его, а чужие руки в этом пару? Это так низко, так грязно. Я гоню эти мысли. Каждый день. Но под этим зельем… — она посмотрела на него распахнутым, мокрым от внутренней борьбы взглядом, — сейчас я боюсь не того, что это случится. Я боюсь, что я уже этого хочу. Осознанно. И что это желание… оно теперь здесь, внутри, и его уже не выжечь. — Вы омерзительны. Оба — закончил он за неё, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме льда — тихое, личное удовлетворение. Она положила палец себе на влажные губы, медленно провела им, затем взяла в рот, не сводя с него глаз. — Впрочем, это не отвечает на вопрос, зачем вы здесь. Ваш разум достаточно открылся. — Он сосредоточился на легилеменции. Попытки проникнуть в разум не приносила ничего конкретного. Это был белый шум, но он четко ощущал возбуждение, как его дыхание становится более глубоким и тяжелым. — Разве только мы? — Она внезапно рванулась вперёд, насколько позволяло скованное телом положение. — Легилименция… она работает в обе стороны. И в этот момент, когда их взгляды сплелись, а барьер между сознаниями истончился под напором ответной легилименции, её разум провалился в его. Не как вор, а как невольный свидетель, увлекаемый бурным потоком чужого подсознания. Она увидела то, что кипело под ледяной коркой его контроля. Пожар похоти, тёмный и беспощадный. Она чувствовала влажное, грубое прикосновение его языка на своих губах. А потом видение сменилось, углубилось, стало ещё отчётливей и унизительней. Она увидела себя — беспомощную, скованную магией портала, с запрокинутой головой. И его — уже не просто наблюдателя, а хозяина положения. В ментальной проекции его желания, он пользовался её ртом — методично, безжалостно, с холодной расчётливостью, превращающей унижение в ритуал власти. Она чувствовала призрачное, но от этого не менее яркое ощущение наполненности, тяжести, навязчивого ритма, который задавал он. И тогда в реальности её собственный язык, лежавший за сомкнутыми губами, вдруг ощутил на своём кончике гладкую, упругую выпуклость. Иллюзия была настолько полной, что слюна наполнила рот. Она почувствовала головку члена, влажную, горячую, давящую на нёбо в её же собственной фантазии. И этот призрак желания — его желания, проявленный через легилименцию, — вызвал в ней не отвращение, а внезапный, всепоглощающий ответ. В ментальном слиянии она не сопротивлялась. Наоборот, её тело, разгорячённое игрой Гарри по ту сторону портала, отдавалось в тёмном, всепоглощающем экстазе подчинения, жгучем стыде, который становился топливом. И в вихре этого ментального кошмара-соблазна её воображение ответило мастерством. Не покорно, а искушающе. Её воображаемый язык скользнул по чувствительной уздечке, нашла тот самый ритм, от которого мужчина теряет контроль. Она влила в разум Кая картину, как обвивает его, ласкает кончиком, давит основанием — умело, расчётливо, с циничным знанием дела. Она создала видение, как его холодная расчётливость даёт трещину под её натиском, как его ровное дыхание срывается, как в его ледяных глазах вспыхивает не ярость, а животная, беспомощная потребность. Она не просто принимала его ментальное насилие — она, в глубине этого видения, овладевала им. И от этой мысли, шокирующей и пьянящей, её реальное тело отозвалось новой волной жара. Ей захотелось отдаться этой власти. Она захотела доказать, что даже в роли жертвы его фантазий она может быть охотницей. И Джинни в реальности, застывшая в сантиметре от его лица, не могла устоять. Её собственное сознание, опьянённое зельем и этим шокирующим, взаимным ментальным вторжением, слилось с реальностью. Она не просто видела его фантазию — она чувствовала её на своих губах и в своём теле. Её нервы реагировали на несуществующие прикосновения в то время, как бёдра по ту сторону портала покачивались в такт проникновения в теперь ещё более влажное и горячее лоно. Она отдалась этому полностью. Звонкая пощёчина, резкая и точная, выбила её из ментального мира, как удар током. Связь порвалась. Джинни жадно вдохнула воздух, который показался ей обжигающе холодным после душного плена чужих фантазий. Её руки, освободившиеся от оцепенения, инстинктивно упёрлись в стол. Голова тяжело склонилась, будто под невыносимым напором того, что она только что пережила — и в сознании Кая, и в собственных, взбесившихся нервах. И этого оказалось достаточно. Волна, копившаяся в её низу живота всё это время — от страха, от зелья, от шокирующего вторжения, от этого извращённого чувства власти даже в унижении, — наконец прорвалась. Электрическая волна жара от живота выгнула её спину, заставив коротко вскрикнуть, и она буквально растеклась по холодной поверхности стола. Обнажённая грудь прижалась к дереву, лицо уткнулось в собственный локоть, дыхание стало тяжёлым, прерывистым, вырываясь из груди хриплыми, влажными звуками. Она не могла пошевелиться, её тело жило своей отдельной, конвульсивной жизнью, выжигая остатки напряжения. Кай стоял над ней, и остаточная магия легилименции, тонкая, как паутина, всё ещё тянулась между их сознаниями. Он чувствовал это. Чувствовал, как по её телу пробегают последние токи, как пульсируют мышцы, как тепло разливается под кожей. Это знание, физическое и неоспоримое, ударило по его собственной броне холодной ярости с неожиданной стороны. Не просто гнев. Что-то более острое, щекочущее и отвратительное. Он видел, как его ментальное насилие, его скрытые желания, выставленные напоказ, привели её к этому животному финалу. И это его сделало соучастником. Это знание было для него почти так же унизительно, как и для неё. Его обычно бесстрастное лицо исказила лёгкая, едва заметная судорога. Он с силой сжал пергамент в руке, тонкая бумага хрустнула. В его светлых глазах бушевала тихая буря — ярость, направленная не только на неё, но и на самого себя, за потерю контроля, за эту утечку самых тёмных уголков его разума. Он был потрясён. Не её оргазмом, а глубиной собственного разоблачения и тем, как она, даже будучи беспомощной, сумела обратить его же оружие против него. Это был новый, тревожный фактор в его расчётах. — Всё это, — его голос прозвучал ниже, с новой, опасной хрипотцой, которую он не сразу смог подавить, — записано здесь. Подробно. Твои «галлюцинации». Твои признания. Твоя… физиологическая реакция на экспериментальный состав. — Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, борясь с какой-то внутренней бурей, которая мешала его привычной, ледяной точности. — Этот документ отправится в архив Министерства. Не как донос. Как отчёт об исследовании. А ты, мисс Уизли, станешь фигуранткой этого отчёта. На долгие годы. И каждый раз, когда тебе или твоему герою понадобится чистая репутация, этот пергамент будет висеть над вами дамокловым мечом. Ты поняла? Джинни, всё ещё лежащая на столе, лишь слабо кивнула головой, не в силах вымолвить слово. Её взгляд был мутным, отрешённым. Его собственные пальцы, державшие пергамент, слегка дрожали. Эта дрожь, этот признак потери контроля, разозлила его больше всего. Он резко, почти яростно, повернулся к застывшему порталу, всё ещё мерцающему фиолетовым в местах ледяного сковывания. — Exolvio Glacius Portus! — его заклинание прозвучало не как приказ, а как выдох, как попытка стряхнуть с себя всё, что только что произошло. Фиолетовый свет погас, сменившись безразличной синевой. Ледяные оковы, сковывавшие Джинни, исчезли. Она не успела даже попытаться встать — пространство портала, теперь снова активное, резко втянуло её обратно, как пылесос. Она ввалилась в чёрное зеркало нелепо, почти комично, с глухим звуком. В последнее мгновение, уже падая в небытие перехода, она успела встретиться с ним взглядом. И увидела не холодного стратега, не мстительного демона. Она увидела глаза, полные растерянности. Глубокой, яростной, неприкрытой растерянности человека, который только что допустил нечто непоправимое — не в плане шантажа, а в плане самого себя. Он проиграл часть своей битвы за абсолютный контроль, и они оба это знали. А потом темнота сомкнулась. Джинни вывалилась обратно в кабинет, едва удерживаясь на ногах. Гарри сидел напротив, в полумраке. Он уже привёл себя в порядок, хотя тёмные пятна на его брюках были красноречивее любых слов. — Я уже думал бежать за подмогой, — сказал он, и в его голосе слышалось сдерживаемое напряжение. — Порталы — это слишком. Но сюрприз был… необычным. Надеюсь, с моей стороны всё прошло не менее убедительно. Она, не отвечая, доковыляла до него и опустилась на колени перед его креслом, положив голову ему на ноги. Она подняла голову и поцеловала его. Глубоко, отчаянно. Его губы были тёплыми, знакомыми, и на их фоне её собственные горели памятью о другом вкусе — терпком, чуждом, властном. Она прикрыла глаза, прижавшись лбом к его груди и хихикнула. — Что такое? – уточнил Гарри. — Да просто представила, как забавно смотрелась наша ситуация на карте Мародёров. Хорошо, что её никто не видел. — Пусть, — он обнял её, и его голос смягчился. — Я просто счастлив, что нам удалось побыть вместе. Ведь эта и была твоя задумка, верно? Застрять в портале? — Конечно, Гарри, — она прижалась к нему, и он не увидел её ехидной улыбки, полной тёмного удовлетворения. Она забралась к нему на колени, уткнувшись лицом в шею, ищущая не страсти, а забвения. Отдыхая в объятиях друг друга и заботливых поцелуях, они просидели ещё немного. Затем через гостиную Гриффиндора ушли в свои покои. Тишина вокруг была обманчивой, и лишь Джинни знала, что она теперь наполнена не обещанием покоя, а тихим, неумолимым тиканьем часов, заведённых Каем Руквудом.