2 часть. Точки разлома

Джинни проснулась от ощущения пустоты там, где должно было быть тепло. Простыня с левой стороны кровати была холодной и идеально гладкой. Она не открывала глаза, позволяя сознанию медленно всплывать. И первыми пришли воспоминания, написанные на её теле. Мышцы бёдер приятно ныли — знакомое чувство после ночи с Гарри. Она потянулась, и её кожа вспомнила вес его ладоней. Он касался её, как чего-то хрупкого и бесконечно ценного. Она улыбнулась в полумгле, тонув в его запахе. Но улыбка растворилась. Потому что тут же, без спроса, явилось другое. Резкое, как щелчок. Холодная рука в ментальной проекции, держащая её, чтобы зафиксировать, подчинить ритму, который задавала не любовь, а обезличенная потребность. Её рот помнил вкус. Это воспоминание ударило не в сердце, а ниже, послав по животу спазм острого, стыдного возбуждения. Она тихо ахнула, впиваясь пальцами в матрас. Ужас был не в памяти — а в том, как её тело, предательски, отзывалось на неё. Она села, сбросив одеяло. Утренний воздух обжёг оголённые плечи. Она сидела, обхватив колени, пытаясь развести по разным берегам два этих потока. Любовь. И… признание. Признание силы, которая видит в ней не героиню, а просто плоть, способную на грех. Подойдя к зеркалу, она будто подошла к границе двух миров. В одном — девушка, любимая Гарри Поттером. В другом — та, чьё темное отражение поймал Кай Руквуд. Она медленно провела руками от рёбер вниз. Здесь лежали руки Гарри. Потом её взгляд упал на ключицу. Когда она коснулась этого места, подушечки пальцев вспомнили другое. Жар хлынул ей в лицо, а между ног — предательская, тёплая волна. Она пристально всматривалась в своё отражение. Та девушка в подземелье… не стыдилась. В её взгляде тогда был вызов. Джинни наклонилась к зеркалу, её дыхание затуманило стекло. Она была разорвана. Одна часть кричала от ужаса и предательства. Другая, новая, тихо ликовала от смелости, от того, что познала густую, сладкую тьму. Два таких разных желания жили теперь в ней, сплетаясь в один невозможный узел. Она чувствовала себя сосудом, в который налили два разных вина — одно лёгкое и солнечное, другое — тёмное, пряное, опьяняющее. И они смешались, создав третий, неведомый напиток, от которого кружилась голова. «Я люблю его, — подумала она. — Я люблю его всем сердцем». Это была правда. Но тут же, тише, пришла другая: «А с ним хочу ещё раз испить эту тьму. И боюсь этого желания». Она глубоко вдохнула, поймав в зеркале свой беспокойный взгляд. В нём не было ответов. Было лишь обещание бури. Дверь в кабинет была распахнута настежь. Гарри сидел за столом, похожим на поле битвы. Пергаменты и свитки лежали хаотичными стопками. Сам он, сгорбившись, водил пером по листу, затем яростно его зачёркивал и комкал. Она тихо вошла. Он не отреагировал, погружённый в свой мыслительный шторм. Его лицо было нахмуренным, с глубокой складкой между бровей. Он выглядел измотанным. — Опять эти бумаги, — пробурчал он, не поднимая головы. — Бессмысленное занятие. Джинни подошла к столу. — Что случилось? — Что случилось? — он откинулся на спинку стула. — МакГонагалл хочет «полную картину». А какая картина? Цветы вянут, свет мигает, стены плачут. Картина маслом под названием «Всё идёт не так, но мы не знаем почему». Он швырнул листы обратно на стол. — Что я должен с этим сделать? Написать: «Уважаемая директор, в замке странно. Рекомендую сухие полотенца»? В его голосе была усталая досада. Джинни обошла стол и села на его край. — Может, в этом и есть смысл? Просто собрать всё воедино. Чтобы было видно масштаб. — Масштаб чего? — он с грохотом откатил стул и начал мерить комнату шагами. — Мелких неприятностей? После войны… выцветшие обои кажутся незначительными. Не нашим уровнем. Меня пригласили заниматься восстановлением заклинаний защиты, а не составлять каталог бытовых неполадок! Он остановился перед окном. — И всё тянется почему-то к нижним ярусам, к подземельям… — он махнул рукой, отмахиваясь от собственной мысли. — Ладно. И я даже не понимаю, зачем это всё сводить в один отчёт. Каждая группа сама знает свои проблемы. Он повернулся к ней с выражением школьной досады. — Знаешь, это как домашнее задание по истории магии. Нужно переписать кучу фактов, а смысла не видишь. Джинни слезла со стола и подошла к нему. Она взяла его за руку. — Тогда просто сделай это. Сделай это домашнее задание. Аккуратно, без лишних мыслей. Он посмотрел на неё, и раздражение сменилось усталой благодарностью. — Ты права. Просто… когда ждёшь серьёзного дела, а тебе подсовывают кроссворд, это выводит из себя. — Битва закончилась. Сейчас время кроссвордов. И у тебя всегда хорошо получалось доводить дело до конца. Она подвела его обратно к столу, усадила в кресло. — Так. «Сводный отчёт о ходе восстановительных работ в Хогвартсе по состоянию на…» Гарри махнул пером и начал писать. Медленно, неохотно, но уже без ярости. Джинни, стоя у него за спиной, думала о том, как тонка грань между слепотой к деталям и спокойствием перед бурей. К полудню хаос был условно укрощён. Гарри отложил перо и потянулся. — Ну вот. «Полная картина». Теперь у МакГонагалл будет документ. Он встал, накинул мантию. — Будешь на собрании? Она кивнула. По дороге в Большой зал они шли молча. Гарри был погружён в мысли, а Джинни чувствовала, как с каждым шагом тревога в ней сгущается. Большой зал в полдень был неестественно тих. За дубовым столом для совещания восседала Минерва МакГонагалл. Рядом — Гермиона Грейнджер, мадам Помфри, Филч, Невилл. И Кай Руквуд. Он сидел почти напротив Гарри, в своей тёмной одежде. Его волосы, платиновые, как первый зимний иней, резко контрастировали с тёмными ресницами. Он был похож на лезвие — красивое, смертоносное и холодное. Он просто ждал. Директор открыла совещание без преамбул. — Коллеги. Отчёты о ходе работ. Мистер Поттер, представьте общую картину. Гарри кивнул, развернул отчёт. Его голос звучал уверенно, деловито. — Благодарю, директор. Общая картина — положительная. Однако, фиксируется ряд локальных, не критичных аномалий. Он начал зачитывать, перечисляя пункт за пунктом: увядание растений, иней в библиотеке, сырость в лазарете, упадок сил у волонтёров. — Как видите, ничего системного. Ряд технических проблем, характерных для масштабных работ. Все они решаются в рабочем порядке. В зале повисла пауза. Затем тихий, ровный голос раздался с места Кая. — Позвольте внести ясность, директор. Все взгляды обратились к нему. — Сводный отчёт мистера Поттера точен в констатации фактов, — начал он, — но ошибочен в их интерпретации. То, что представлено как «локальные аномалии», является взаимосвязанными симптомами одного глубинного процесса. Он слегка наклонился вперёд. — Рассмотрим цепочку. Угнетение растений, чья магия связана с солнцем. Сбои в заклинаниях света. Очаги холода в зонах, исторически связанных со смертью или тёмной магией. Психосоматические реакции у людей — апатия, вспышки гнева. Он сделал паузу. — Вывод: мы имеем дело не с набором случайных неполадок. Мы наблюдаем системный сдвиг магического фона Хогвартса. Смещение баланса от «тёплых» видов магии к «холодным», теневым. Причина — массированный выброс энергии в ходе битвы, поглощённый древними узлами замка. Образовался устойчивый гештальт-шрам, перекачивающий магическую экосистему в аномальное состояние. В зале стало тихо. Гермиона смотрела на Кая широко раскрытыми глазами. — Ваши доказательства, мистер Руквуд? — голос МакГонагалл был сух. — Картографические данные, — Кай развернул лист со сложной диаграммой, где точки соединялись в зловещую паутину. — Замеры магического фона, образцы камня. И прогноз: если процесс не стабилизировать, к началу учебного года мы получим непредсказуемую среду, опасную для здоровья студентов. Он замолчал. После его доклада отчёт Гарри выглядел детским лепетом. — Позвольте, — голос Гарри прозвучал резче. — Гипотеза интересна. Но она остаётся гипотезой. Перенаправление всех сил на выслеживание фантома «сдвига спектра» может остановить всё, что мы уже наладили. Он пытался звучать убедительно, но в словах слышалась раздражённая беспомощность. — Вполне резонное опасение, мистер Поттер, — произнёс Кай, его голос был подобен гладкому обсидиану. — Жаль, что вы путаете причину и следствие. Ваши «реальные дыры» — это материальное воплощение проблемы. Можно сколь угодно искусно их латать, но это не выведет яд из крови. Продолжая бороться с симптомами, мы создаём иллюзию порядка, пока организм не рухнет от системного коллапса. Вы предлагаете переставлять мебель в комнате, где пол уходит в пропасть. Усердно. Но бессмысленно, если не остановить обвал. Гарри почувствовал, как жар ударил ему в лицо. — Мы занимаемся восстановлением, а не перестановкой мебели. — О, в этом я не сомневаюсь, — парировал Кай. — Но восстановление требует правильного диагноза. А для диагноза нужен единый доступ ко всем системам. Координация всех ресурсов, людей, артефактов. Чтобы избежать ситуации, когда левая рука не ведает, что творит правая, а обе заняты бесполезным трудом. Иначе мы не успеем к учебному году, и последствия будут опасны для каждого в этих стенах. Он плавно повернулся к МакГонагалл. — Для этого потребуется полная интеграция с командой мистера Поттера. На всех уровнях. Только так мы сможем работать как единый организм. Слова повисли в воздухе. Для Джинни они были нагружены двойным смыслом. МакГонагалл медленно перевела взгляд с Кая на Гарри, затем на Гермиону. — Мисс Грейнджер? Ваше мнение? Гермиона вздрогнула. Её взгляд скользнул по Гарри с немой жалостью. — Аргументация мистера Руквуда методологически верна. Она объясняет и предсказывает феномены. С позиций арканометрии изъянов не вижу. А предложение о тотальной координации… — она чуть помедлила, — при выявлении структурной магической дегенерации это единственный способ не развалить наши усилия. Если, конечно, он понимает, что делает, и его методы будут под контролем. — Контроль будет обеспечен еженедельными отчётами непосредственно мне, — холодно парировала МакГонагалл. Она посмотрела прямо на Кая. — Вы уверены, что сможете локализовать источник, не усугубив ситуацию? — Уверен, директор. Риск бездействия намного выше, — ответил Кай без тени сомнения. МакГонагалл кивнула, её лицо стало резче. — Констатирую. Ситуация признаётся феноменом структурной магической дезинтеграции. Мистер Руквуд, вы получаете полномочия руководителя оперативной группы. Все группы, включая группу мистера Поттера, переподчиняются вам. Приоритет — локализация и устранение источника. Отчитываться непосредственно мне. — Её взгляд перешёл на Гарри. — Мистер Поттер, вы обеспечиваете полную прозрачность и безоговорочное содействие вашей команды. Все текущие проекты, не связанные с жизнеобеспечением, замораживаются. Все силы — на новую задачу. Это включает все данные и оперативные возможности. Всё ясно? Гарри кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он был низведён до поставщика «данных и возможностей». Совещание было объявлено закрытым. Люди начали расходиться. Гарри механически собрал свои бумаги. Когда он поднял голову, Кай уже стоял перед ним, блокируя путь. — Мистер Поттер, одна деталь, — его голос был холодно вежлив. — Какую ещё деталь? — раздражённо отрезал Гарри. — Я получил полномочия. А теперь мне нужно получить сотрудничество. Полное. А это предполагает доверие и открытость. Со всеми вытекающими последствиями. Вам придётся делиться. И не только отчётами. — Его взгляд, ледяной и неумолимый, на миг скользнул через плечо Гарри туда, где замерла Джинни. — Всем, что может представлять ценность для общего дела. Без исключений. Это новая реальность. Постарайтесь принять её достойно. Он не стал ждать ответа, кивнул и растворился в толпе. Джинни, слышавшая каждое слово, поняла всё с убийственной ясностью. Гарри вышел через боковой выход, ведущий в заброшенную галерею портретов. Он шёл впереди, пока не остановился возле высокого стрельчатого окна. Он не обернулся, когда Джинни встала рядом. Просто упёрся лбом в холодное стекло. — Это был не просто провал, Джин, — его голос прозвучал приглушённо. — Это был разгром. И самое мерзкое — я даже не понял, как. Он отстранился от окна и повернулся к ней. В его глазах плавала растерянность. — Я стоял там и зачитывал свои… списки. А он взял эти обломки и собрал из них чертёж. Чертёж бомбы, на которой мы все сидим. Он засмеялся безрадостно. — МакГонагалл посмотрела на меня с сожалением. Как на ученика, который забыл включить голову. А на него — как на специалиста. И я не могу сказать, что он не прав! В этом весь ужас. Почему я этого не увидел? Я действительно так слеп? — Ты не слеп, — прошептала она. — Ты другой. Ты — про людей. Про то, чтобы им было хорошо, безопасно. А он… он про механизмы. Про шестерёнки и рычаги. — А механизмы сейчас важнее людей, — мрачно констатировал Гарри. — Чтобы людям стало хорошо, нужно сначала починить сломанный механизм. А я… я даже не знал, что он сломан. Я думал, он просто скрипит. Он наконец повернулся в её объятиях, и она увидела в его глазах отчаянное решение. — Мне нужно понять, что он знает. Больше, чем сказал. У него есть ключ. Нужно как-то до него добраться. Но он отгорожен своей… ледяной компетентностью. Он произнёс это с отвращением. И в этом отвращении Джинни увидела свой шанс. — Ты всё равно обязан это делать, — сказала она мягко, но неумолимо. — МакГонагалл приказала. «Полная прозрачность», «безоговорочное содействие». Тебе придётся с ним разговаривать. Докладывать. Я вижу, как тебя от одной этой мысли корёжит. Гарри мрачно кивнул. — Так не делай этого, — выдохнула она. — Поручи это мне. Он резко поднял на неё взгляд. — Я не могу просить тебя… — Ты не просишь, это я предлагаю. Лучшей кандидатуры просто нет, — её слова были чёткими, как расставленные фигуры. Я делаю это ради него… и не только, — пронеслось у неё в голове. — У тебя куча других обязанностей. И ещё, ты не можешь просить других гриффиндорцев о том, о чём можешь попросить меня. Шпионить и выискивать информацию. Они не поймут. А я понимаю. Ради тебя. Она подошла ближе и положила руку ему на грудь. — Ты избежишь необходимости лицемерить с ним каждый день. А я… я возьму эту работу на себя. Он смотрел на неё, и в нём рушились последние барьеры. — А если он догадается? — Тогда что? Он пожалуется МакГонагалл? — Она усмехнулась. — Он слишком умён. Он будет играть в свою игру. А мы… мы будем играть в нашу. Гарри закрыл глаза, и его плечи обмякли. — Только… будь осторожнее, чем когда-либо. — Я крикну тебе, — солгала она, пряча лицо в его шее. Где-то глубоко внутри шевелилось тёмное, ликующее чувство. Теперь у неё был официальный пропуск. Вечером в их покоях царила странная атмосфера. Гарри метался, собирая всё, что могло понадобиться для «координации». Он делал это с лихорадочной энергией, не замечая, что происходит в десяти шагах от него. Джинни стояла перед зеркалом в спальне. Это была подготовка. Тщательная, почти ритуальная. Она лёгкой кистью провела по векам лёгкий мерцающий хакит, делающий взгляд глубже. Затем нанесла бальзам с лёгким розовым оттенком на губы. Она сжала их, разгладила, изучая эффект. Потом она открыла шкаф. Её рука, почти против воли, потянулась к школьной юбке в цветах Гриффиндора — к той самой, для которой в её нынешней жизни не находилось ни повода, ни места. Она надела её вместе с простой белой блузкой и повязала тёмно-синий галстук. В зеркале мелькало отражение Гарри, суетящегося в дверном проёме. Он был слеп к её метаморфозе, не видя в этом костюме ничего, кроме случайного выбора одежды. — Джинни! — позвал он наконец, засовывая последний свиток в папку. — Всё, готово! Ты только отдай и сразу записывай, что он скажет, хорошо? Он наконец поднял на неё взгляд, появившись в дверях. На мгновение он замер. — Ты… ты сегодня как-то собралась. — Это хорошо, — сказала она, приняв нейтральное выражение. — Пусть видит, что мы относимся к этому серьёзно. Он протянул ей тяжёлую папку. — Ты уверена? Она взяла папку, ощутив её вес. Вес его доверия. — Уверена. Не волнуйся. Она поцеловала его в щёку быстрым, лёгким движением, стараясь не оставить следа от бальзама. Его губы пахли кофе и озабоченностью. — Удачи. И… спасибо. — Не за что, — тихо ответила она, уже поворачиваясь к двери. Она вышла в коридор, держа перед собой папку как щит. С каждым шагом она всё больше отдалялась от человека, которого любила. Джинни замерла на пороге небольшой комнаты в подвале закрытой секции Слизарена. Воздух был плотной тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием свечи на столе. На том самом массивном дубовом столе. Волна воспоминаний нахлынула с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она физически ощутила призрак тех прикосновений. Между ног вспыхнул постыдный жар. Кай поднял на неё взгляд из-за стопки пергаментов. Он сидел в том же кресле. Его поза была расслабленной, властной. В его голубых глазах вспыхнула вспышка глубокого, холодного удовлетворения. Он видел её реакцию. — Проходите, мисс Уизли, — его голос был низким, бархатным. — Извините за беспорядок. Его лицо с острыми скулами было бледным, почти фарфоровым. Волосы — платиновые, как первый зимний иней — резко контрастировали с тёмными бровями. Он был похож на лезвие. Он взял у неё папку, его пальцы на мгновение коснулись её. Они были сухими и прохладными. — Присядьте. Это займёт несколько минут. Джинни опустилась на стул напротив, стараясь не смотреть на стол. Она чувствовала себя эмоционально голой. Кай медленно листал документы, делая пометки. Его движения были безмятежны. Прошло несколько тягостных минут. Затем он отложил перо. — Кажется, есть нестыковка в графике. Мне нужно уточнить это с моими людьми. Подождите, пожалуйста. Я вернусь. Он встал и вышел, оставив дверь приоткрытой. Тишина после его ухода стала громче. Джинни сидела, слушая удаляющиеся шаги. Пергамент. Тот самый. Он был здесь. Она поднялась. Ноги были ватными. Она обошла стол. Верхний ящик щёлкнул и поддался. Безупречный порядок. Ничего. Средний ящик. Свитки, инструменты… И тогда она увидела край знакомой, плотной бумаги под стопкой чертежей. Её сердце заколотилось. Она потянулась… — Надеюсь, вы нашли то, что искали, мисс Уизли. Голос прозвучал прямо у неё за спиной, тихо, но так чётко, что она вздрогнула. Он стоял в двух шагах, опираясь о косяк теперь закрытой двери. — Надеюсь, вы нашли то, что искали, мисс Уизли. Прежде чем она успела что-то сказать, он стремительно сомкнул расстояние. Он схватил её за запястья и с размаху прижал к холодной каменной стене. Её спина ударилась о шершавый камень. — Очень, очень наивно, — прошипел он, его дыхание коснулось её губ. — Вы действительно думали, что я оставлю такой свиток в незапертом ящике? Или что уйду по-настоящему? Я просто хотел посмотреть, как долго вы будете искать. Вы продержались почти две минуты. Для любителя — неплохо. Он прижал её запястья выше головы, одним захватом удерживая оба. Его тело вплотную прижалось к ней. — Я… я хотела его вернуть, — выдохнула она, и в голосе смешались правда и отчаянная ложь. Пусть думает, что я испугалась только за свои грязные секреты. Это и есть моя маска. — Прозвучало в разуме Джинни. — Теперь он мой. И не только он, — его взгляд скользнул по её лицу, отмечая расширенные зрачки, учащённое дыхание, лёгкую дрожь в уголках губ. — Я не привык делиться своими игрушками. В его словах была двусмысленность, которая обожгла её. Джинни поняла, что поймана. И её тело, предательски, отозвалось на эту ловушку. Волна жара смыла остатки страха, оставляя лишь острый, запретный азарт. Она перестала сопротивляться. Наоборот, выгнулась, прижимаясь к нему ещё теснее. Играй роль. Играй её так, чтобы он поверил. — Ты его просто… размазал, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, и в её голосе была смесь восхищения и чего-то влажного, похотливого. — На собрании. Он с его отчётами… а ты со своей холодной ясностью. Могу представить его лицо. Он не понимал, что происходит. Как ребёнок, у которого отняли игрушку. Она чувствовала, как при этих словах его тело напряглось по-другому. Не как у охотника, а как у человека, которому льстят. И льстят именно там, где он этого жаждет. Глаза Кая сузились, в них вспыхнула не просто ярость, а тёмная, личная гордость. — Он слеп, — коротко бросил он, и его пальцы ослабили хватку на её запястьях. Свободной рукой он скользнул вниз, к пряжке красной юбки. — Он видит только то, что хочет видеть. Удобные, простые истины. Щелчок пряжки прозвучал оглушительно громко. Молния расстегнулась. Его пальцы провели подушечкой большого пальца по кружевному краю трусиков, ощущая под ними гладкую, горячую кожу. — Мне понравилось, — призналась она, и это была чистая правда, вырвавшаяся сквозь все барьеры. — Как ты всё контролируешь. Как ты… руководишь. Может быть… такого руководства нам… мне и не хватало всё это время. Это были слова-ключи. Они сорвали последние предохранители. Кай больше не сдерживался. Он сдвинул тонкое кружево в сторону, и его пальцы проскользили по гладкой коже в обжигающую, липкую влагу. Джинни томно выдохнула, её бёдра дёрнулись навстречу. — Вот так? — его губы были в сантиметре от её, дыхание смешивалось. — Так я должен руководить тобой, Джинни Уизли? Заставлять течь на пальцы мужчины, который унизил твоего героя? — Да… — она прошептала, и её собственные руки, уже свободные, впились ему в плечи не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Она двигалась на его пальцах, ловя каждый толчок. Герой. Скажи это. Добейся его. — Он… он не герой. Не здесь. Здесь… здесь герой ты. — Он и вся ваша команда «золотых детей», — прошипел он, вводя в неё ещё один палец, заставляя её выгнуться и тихо застонать. — Вы всё проспали! Битва, эта победа, была не финалом! Она стала детонатором! Она пробила брешь не в стенах, а в самой ткани между мирами! И теперь оттуда, из той щели, дует холод, который вашему милому, тёплому мирку скоро настанет конец! И этот замок — лишь первая линия. Джинни, пьяная от ощущений, цеплялась сознанием за каждое слово сквозь туман наслаждения: «брешь… между мирами… холод». — А Гермиона… — она выдохнула, цепляясь за имя, пытаясь вытянуть больше, — …она бы поняла? — Грейнджер? — Кай усмехнулся, и это был звук полного презрения. — Она закопалась в своих правилах и отчётах. Она смотрит в микроскоп на падающий метеорит. Думаете, залатаете дыры, и всё будет как раньше? Но ветер уже поднимается, Джинни. Холодный ветер разлома. И когда он сметёт ваши иллюзии… тогда я возьму свой реванш. За все ваши снисходительные взгляды. За то, что мне пришлось выгрызать своё место, пока вы купались в лучах славы. Не для того, чтобы вы страдали. Чтобы вы наконец увидели реальность. Чтобы установился порядок, а не иллюзия. Это было признание. Глубинное, сырое, настоящее. И Джинни, чьё собственное возбуждение достигло критической точки, подхватила его, обвивая его бёдра ногами. — Возьми его сейчас, — выдохнула она ему в губы, её голос был хриплым от желания и расчёта. — Отыграйся на мне. Возьми контроль. Покажи, как ты… как ты можешь руководить… мной. Он резко развернул её, оторвав от стены, и вновь прижался к ней — но теперь спиной к себе. Его ладонь легла на её живот, прижимая к себе, а другой рукой он продолжал удерживать её запястья, опустив их ниже. Они оба оказались прислонёнными к краю массивного стола, заваленного бумагами. Джинни почувствовала, как её спина упирается в его грудь, а бёдра — в его ноги. Она опиралась на него, и в этой зависимости была странная безопасность. — Вот так, координатор, — его губы коснулись её уха. — Обопрись. И покажи, как хорошо ты умеешь следовать указаниям. Теперь он изучал. Медленно водил подушечками пальцев вдоль её лона иногда задерживаясь и потом медленно вводя в неё свои пальцы, наблюдая в зеркальное отражение пыльного шкафа за тем, как меняется её лицо, как смыкаются ресницы, как губы размыкаются в беззвучном стоне. — Не ври, — прошептал он ей в ухо, чувствуя, как она вся затрепетала от одного лишь кругового движения. — Вот сейчас — правда. Что ты хочешь? От меня. Не от своей удобной фантазии. — Я хочу… чтобы ты решал, — выдавила она, её тело само двигалось навстречу его руке. — Но решай так, как тебе нравится. Не как мне удобно. Она чувствовала его возбуждение, твёрдое и горячее, через слои одежды у себя в спине. Это была и угроза, и награда. Он сдерживался, его дыхание было ровным, лишь чуть глубже обычного. Но она знала — он с трудом держится. И это знание сводило её с ума. Ей стало мало этой дистанции, этого контроля, когда он наблюдал, а она лишь реагировала. Ей захотелось проверить, способен ли он сорваться. Джинни вдруг упёрлась руками в стол и, используя его тело как опору, резко развернулась в его объятиях лицом к лицу. Их взгляды скрестились. — Ты всё время выбираешь дистанцию, — прошептала она, её губы были в сантиметре от его. — А я хочу увидеть, что будет, если её не будет. — Ты думаешь, это смелость? — спросил он, и в его глазах мелькнуло что-то острое, почти дикое. — Нет. Это слабость. Моя. И тогда, не отрывая от неё взгляда, Кай резким движением руки смахнул всё со стола. Свитки, фолианты и приборы с грохотом полетели на каменный пол, освобождая гладкую полированную поверхность. Джинни на миг застыла, поражённая. Так легко променять свои ответственные дела на страсть. Но в этом жесте не было безрассудства — была демонстрация выбора. Сейчас важнее она. — Ложись, — приказал он, и его голос потерял последние следы насмешки. Джинни повиновалась. Она легла грудью на прохладное дерево стола, того самого, на котором лежала беспомощной вчера. Теперь она делала это сама. Её оголённые бёдра и спина были открыты ему. Он стоял сзади, и его пальцы вновь нашли её, вошли в неё, но теперь с иным, властным знанием её тела. — Не останавливайся, — её голос звучал хрипло, она уже входила в раж, теряя осторожность. — Сделай мне приятно так, как ты хочешь. Мне нужно, чтобы ты не был добрым. Кай наклонился над ней, его губы коснулись её плеча, а затем — основания шеи. Его пальцы двигались внутри неё с безжалостной эффективностью, но он всё ещё сдерживался, не давая ей всего. — Ты просишь меня быть жёстче, — прошептал он, — потому что хочешь наказания или потому что хочешь правды? — Потому что с тобой я не могу притворяться хорошей, — выдохнула она, вжимаясь в стол. — Скажи вслух. Кто ты сейчас? — Твой инструмент, — сорвалось с её губ, и это было не сломом, а вызовом. Гордым признанием. Он замер на мгновение. Затем она услышала лёгкий звук — он протянул руку к единственной горящей свече на столе. Он поднёс её, и Джинни, через плечо, увидела, как он наклонил её, и капля расплавленного воска упала на тыльную сторону его собственной ладони. Он даже не моргнул. Затем его взгляд встретился с её. Он проверял её реакцию. Кай снова наклонил свечу. Первая капля упала ей на лопатку. Острое, обжигающее тепло, за которым последовало быстрое остывание и стягивание кожи. Она вскрикнула, но не от боли — от шока, от контраста с холодом комнаты и его ледяным контролем. Пока воск стекал по её спине, его пальцы внутри неё не прекращали своего движения, наращивая темп. — Ещё, — простонала она. — Пожалуйста. Вторая капля, ниже, на изгиб поясницы. Третья — на округлость ягодицы. Каждая — точный, выверенный удар, смешивающий жгучую боль с нарастающим сладким давлением внутри. Она уже не могла думать. Её мир сузился до стола под грудью, до его пальцев, доводящих её до края, и до этих капель, отмечающих её кожу, как тайные печати. — Я… Я не выдержу, — задыхаясь, прошептала она, чувствуя, как волна подступает к самой грани. — Выдержишь, — его голос прозвучал над ней твёрдо, но в нём впервые пробилась хрипота. Он тоже был на пределе. — Ты сильнее, чем думаешь. Как и он. Вы все сильнее, чем кажетесь. Но слепы. И это было последней каплей. Не воска, а правды. Её тело взорвалось спазмом такого насильственного, всепоглощающего удовольствия, что ей почудилось, будто комната наполнилась светом. Она кричала, вжавшись лицом в дерево, её пальцы царапали полировку, а волны экстаза долго и медленно откатывали, оставляя после себя дрожь и полную, блаженную пустоту. Когда она смогла снова дышать и открыть глаза, она поняла, что Кай всё это время держал её, не давая упасть. Его пальцы теперь лежали неподвижно на её спине, среди застывших капель воска. Его дыхание было неровным. Он медленно помог ей подняться. Её ноги подкашивались. Она повернулась к нему, её взгляд был мутным, благодарным, ищущим хоть какой-то связи. Она подняла руку, пальцы потянулись к его лицу, к его губам. Она хотела поцеловать его — не в страсти, а в этом странном, уязвимом послевкусии. Но он поймал её запястье, прежде чем она коснулась его. Его хватка была нежной, но неумолимой. Он отвёл её руку в сторону. — Оставь эти глупые эмоции для Поттера, — сказал он, и его голос снова был гладким, безразличным, лишь лёгкая тень хрипоты выдавала пережитое напряжение. — Тепло — его валюта. У меня другая. Ты здесь, потому что полезна. Инструмент. И мы оба это знаем. От этих слов по её коже вновь пробежали мурашки, и глубоко внутри, в самой потаённой и тёмной её части, вспыхнул новый, извращённый жар. Быть не желанной, а используемой. Быть не возлюбленной, а оружием. — Знаю, — выдохнула она, и в этом согласии не было покорности. Был вызов. Признание правил его игры. — Тогда используй. Он смерил её долгим взглядом, затем, небрежным движением поправив одежду, вернулся к своему креслу, обойдя хаос на полу. Он выглядел так, будто только что подписал важный документ. — Можешь рассказать Поттеру о бреши между мирами. О холоде, который не залатать цементом. Думаю, это успокоит его пылкую натуру, — в его голосе зазвучала знакомая, ледяная ирония. Он наклонился и из груды бумаг на полу извлёк тонкий, потрёпанный фолиант в кожаном переплёте. Протёрл его рукавом от пыли и протянул ей. — Вот, в награду за сегодняшнюю исполнительность. Найди такую же книгу про Йотунхейм. Мир вечных льдов и гигантов, откуда дует ветер перемен. Срок — до завтрашнего вечера. А теперь — иди. Меня ждёт работа. Её, как видишь, только прибавилось. Это был приказ. Чистый, без эмоций. Джинни, на ходу поправляя скомканную блузку и с трудом застёгивая пряжку, ощутила, как по её спине и бёдрам тянется стянутая кожа под воском. Физическое напоминание о его власти, о её предательстве. Она шла, и это ощущение было единственной реальностью в мире расплывающихся теней... Добравшись до их покоев, она замерла на пороге. Гарри метался по комнате. Увидев её, он бросился к ней, с силой втянул в объятия. — Боже, Джинни… Я места себе не находил. Она обняла его в ответ, вдыхая знакомый запах дома и любви. На фоне этого её кожа, казалось, всё ещё пахла озоном и холодным камнем. — Всё прошло… как и ожидалось, — сказала она, цедя слова сквозь наигранную усталость. — Хамил, изливал желчь. Но проговорился. Она мягко высвободилась. — Давай в ванную, — сказала она, и в её голосе прозвучала неподдельная, измождённая потребность смыть с себя всё. — Я хочу смыть этот вечер. Расскажу всё там. Под струями почти обжигающе горячей воды она пыталась растворить память. Вода смывала холод подземелья, запах пыли, озона и его кожи — мятной, металлической. Она стояла, скребя ногтями по коже, особенно там, где застывший воск образовывал причудливые наплывы на лопатках, пояснице и ягодицах. Горячий пар размягчал их, и они отходили кусочками, оставляя под собой нежную, покрасневшую кожу. Каждое отклеившееся пятнышко было напоминанием — о капле, о его взгляде, о её собственном просящем стоне. Она чувствовала и другие следы: синяки-отпечатки от его пальцев на запястьях, будто браслеты. Она терла их мочалкой, пока не стало больно. Гарри сидел на краю ванны, и она, укутанная в пар, рассказывала. Говорила о «бреши между мирами», о «холоде разлома», о книге про Йотунхейм. Она методично вычищала из слов Кая ярость и страсть, оставляя голый, пугающий каркас. Он слушал, хмурясь, кивая, задавая вопросы — деловые, сосредоточенные. Потом помог ей вытереться, его движения были бережными, заботливыми. Полотенце мягко скользило по её спине, и она задержала дыхание, когда ткань коснулась чувствительных, натёртых мест, где был воск. Но он ничего не заметил, или не подал виду. Он обнял её уже в полотенце, прижал к себе, и его поцелуй в макушку был бесконечно нежным, пахнущим мылом и теплом. В этот момент, в этой душной, запотевшей комнате, она снова почувствовала его любовь. Настоящую, солнечную, не требующую тёмных игр. Это тепло на мгновение растопило в ней что-то ледяное и сжавшееся в комок. — Спасибо, — прошептал он, его губы коснулись её влажных волос. — Ты не представляешь… Теперь я понимаю масштаб. Йотунхейм… Завтра же добуду этот фолиант. Спасибо, что ты есть. Что ты это вынесла. Она кивнула, уткнувшись лицом в его грудь, не в силах вымолвить ни слова. Он решил, что она просто устала. «Посижу ещё, проветрю голову», — сказал он, отпуская её. Джинни вышла, завернувшись в полотенце. Оставила дверь в ванную приоткрытой, и звук льющейся воды, смешавшись с тишиной спальни, стал её единственным ориентиром. Она остановилась посреди комнаты. Тишина здесь была иной — густой, звонкой, будто наполненной невидимыми нитями, которые она принесла с собой из подземелья. Медленно, не сводя глаз с собственного отражения в большом зеркале, она разжала пальцы. Полотенце упало к её ногам бесшумным облаком. В зеркале смотрела на неё девушка с бледной, почти прозрачной кожей. На запястьях алели чёткие, синеватые отпечатки пальцев. На бёдрах — лёгкие ссадины от грубой поверхности стола. Но главное — спина. Там, на лопатке, у изгиба поясницы, на округлости ягодиц, кожа была розовой, воспалённой, будто слегка ошпаренной. Рисунок из застывших капель уже стёрся, но память кожи — нет. Призрачное ощущение жгучего касания, за которым следовало быстрое, стягивающее остывание, всё ещё жило в ней, как эхо. Она провела кончиками пальцев по этим местам. Здесь не было следов любви Гарри. Здесь была карта другого континента — тёмного, запретного. Она закрыла глаза, и перед ней проплыл образ: холодная, чешуйчатая тяжесть, обвивающая её ноги, бедра, талию… белая змея. А затем — настоящее: его жесткие пальцы, впивающиеся в её кожу, его взгляд, полный холодного торжества, когда он наклонял свечу, и её собственный стон, когда воск касался кожи, смешивая боль с невыносимым наслаждением от его прикосновений внутри. И снова — физическое воспоминание, свежее и унизительное: как её собственная влага, смешанная с его слюной и запахом воска, оставалась на её коже, пока она шла по коридорам. «Я хочу увидеть этот момент с ним», — вспомнила она свой собственный шёпот на столе. И это была правда. Искренняя, ужасающая правда. Её возбудила не только его сила, но и сама эта тьма, которую он нёс, пророчество о конце иллюзий, жестокость его методов. В этом желании было предательство, более глубокое, чем физическое. Но затем в памяти всплыли другие руки. Тёплые. Бережные. И его голос, полный любви и благодарности: «Спасибо, что ты есть». Любовь и вожделение. Преданность и предательство. Солнечный свет и густая, сладкая тьма. Два вина в одном сосуде. Они не смешивались. Они бушевали, пытаясь разорвать её изнутри. Она стояла на грани двух бездн, и ни одна не звала её сильнее другой. Мысленный поток, обычно такой ясный и решительный, распался на осколки. Она не понимала, что она чувствует. Она не понимала, кто она теперь — невеста, шпионка, предательница, или всё это вместе, сплетённое в один тугой, невозможный узел. В зеркале девушка смотрела на неё без ответа. Только в глубине зелёных глаз, рядом с усталой любовью и холодным ужасом, мерцал новый, тревожный огонёк — огонёк человека, который позволил поставить на свою кожу клеймо горячим воском и нашёл в этом не только унижение, но и власть. Её сердце стало не просто полем боя, а той самой брешью, куда уже задувал холодный ветер из другого мира.