9. Ты платишь за песню полной луною

мне бы вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною,

я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя;

ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой;

в дальней стране, укрытой зимою,

ты краше весны и пьянее лета

♫ Мельница — Королевна

      Их покои должны были быть уютными — Эйегон лично отдавал приказы слугам, вытряхивая из кладовых все самое лучшее. Бархатный полог цвета запекшейся крови сменили на синий шелк. Поверх простыней из тончайшего льна Эйегон велел бросить ворох мехов, чтобы даже в самый ветреный вечер было тепло. Выложенный черным базальтом камин пылал почти круглосуточно, и по приказу короля гореть в нем должны были лишь сухой кедр и сосна, пахнущие лесом. Повсюду были расставлены свечи из дорогого воска, очищенного от гари. Высокое стрельчатое окно выходило на залив. На подоконнике стояла хрустальная ваза с веточками розмарина.       Джоселин забралась под одеяло и устроила голову на его плече с такой уверенностью, будто всегда спала именно так, и провела подушечками пальцев по ожогу на груди.       — Тебе пора спать, Джо, — тихо сказал Эйегон, пытаясь высвободить плечо, хотя на самом деле хотел прижать ее к себе еще крепче. — Уже поздно. Забудь про сказку. Я просто устал и сморозил глупость.       Зачем он вообще это ляпнул? Она ему кто — нянька? Она даже Джейхейре не должна была ничего рассказывать, но Джейхейра была ребенком, а он ее муж. Он старше на… великие боги, на семь лет, он король, он всадник самого прекрасного дракона в мире, и выпрашивает немного тепла у девушки, которую видит вторую неделю в жизни.       — Что значит забудь? — вдруг возмутилась Джо. — Я не устала! Я же сказала, что мне нравится рассказывать!       Он приоткрыл один глаз, глядя на нее сверху вниз. Джоселин смотрела на него так, будто он только что попытался отобрать у нее любимую игрушку, и на мгновение он почувствовал себя полным идиотом — она действительно хотела, чтобы ее слушали.       — Так вот, — Джо устроилась поудобнее. — Про Чугайстра и лесных дев ты слышал, да?       Эйегон приподнял бровь.       — Ты знала, что я стоял за дверью?       — Конечно, — она качнула головой так, что волосы щекотно мазнули его по щеке. — Ты ходишь тяжело и твердо, даже когда пытаешься красться, и я услышала твои шаги еще до того, как ты замер у порога. И свет в коридоре ярче, чем в спальне, так что я видела твою тень.       — Я не хотел мешать, — пробормотал он.       — Ты и не мешал. Ты же просто молча стоял, — Джо пожала плечами.       — Ты очень красиво рассказывала, — Эйегон прикрыл глаза. — Только… те твои мавки — они же не просто обиженные, да?       Джо невесело усмехнулась.       — Они мертвые. Это духи девушек, которые покончили с собой, или детей, которые умерли до рождения. Поэтому они убивают только мужчин. Они мстят.       — Вот оно что, — глухо сказал Эйегон, чувствуя, как по спине пробегает холод. — Правда жутко. Может… лучше расскажешь мне о себе? Какой ты была в детстве?       — Хм, — Джоселин на секунду задумалась. — В семь лет я любила бегать по горным лугам и искать одолень-траву. Знала, о чем кричит ястреб, откуда взялась кукушка, что в лесах полно леших, которые пасут там оленей, зайцев и серн, что там живет голос топора, что по скалам прячется щезник… что русалки выходят из воды на берег петь песни, а на закате солнца на камнях горных рек сушатся утопленники. Я их не видела, но… знала. Весь мир был сказкой, таинственной, прекрасной и жуткой.       — Боги, Джо, — Эйегон издал короткий смешок. — И тебе не было страшно?       — Если бы я их увидела, может, и стало бы, — беззаботно отозвалась она. — Но я же их не встречала. Мама говорила, что они никогда не посмеют меня обидеть, потому что я Дева Долины. На самом деле, — Джо помрачнела, — я бы предпочла их. Когда мне было десять, дядя поднял восстание. Мама осталась в низинах, собирая верных людей, а я оказалась заперта в осажденном замке и осталась за старшую. Пока дядя стоял под стенами, мы съели все — даже лошадей, собак и кошек, а когда закончились они, мои рыцари варили в котлах обрывки кожаной сбруи и собственные ремни. Потом пришла лихорадка. У нас не осталось ничего, чтобы сбить жар. Я ходила по коридорам, где лежали умирающие дети слуг, и все, что могла — гладить их по головам и закрывать им глаза.       Ей было десять?..       Когда в первую брачную ночь она кричала ему в лицо о мертвых кошках и семьях раненых солдат, он думал, что это случилось недавно, когда она была… хотя бы немного старше. В десять лет он сам едва научился держать тренировочный меч, воровал пирожные с кухни и прятался в библиотеке от наставников, и его самой большой проблемой была очередная нотация матери, а она осталась госпожой осажденного умирающего замка?       — Мама пришла в начале зимы, когда выпал первый снег, — ровным голосом продолжила Джоселин. — Ручьи у подножия Гнезда покраснели от крови, а тех, кто не пал в бою, она приказала вешать вдоль дорог. Мы очень быстро уехали в Лунные Врата, потому что зимой в Гнезде жить невозможно, и там… ну, там было лучше.       Эйегон думал, что Джо — изнеженная леди, защищенная от мира стенами гор, и завидовал, что у нее есть мать, которая ее любит… а она…       В комнате повисла почти осязаемая тишина — слышно было только, как в камине оседает прогоревшее полено.       — Я прятала корки хлеба под подушкой еще целый год, — сказала Джоселин. — Это было глупо, еды хватало, но…       Не дав ей договорить, Эйегон обнял ее так сильно, словно пытался спрятать под своей кожей.       — Клянусь тебе… Богами, драконами, собственной кровью… У тебя будет все, ты будешь купаться в золоте, ты будешь есть на серебре, я завалю твои комнаты лучшими яствами со всего мира, даже если мне придется лично грабить каждый корабль в Узком море! — схватив ее руки, он прижал их к губам, целуя ладони. — Я принесу тебе голову твоего дяди! Я занавешу окна тяжелым бархатом, чтобы ты не слышала, как кричат эти проклятые звезды… Если небо рвется — пусть рвется, я прикажу соткать новое…       Джо с изумлением поняла, что он дрожит.       Это было, конечно, жутко — то, что она тогда пережила, но она это пережила. Ее люди были обязаны сохранить ее любой ценой — и из искренней любви к своей маленькой леди, и из суеверного страха перед гневом Джейн Аррен, зная, что если с ее дочерью что-то случится, Дева Долины не оставит в живых ни одного человека в этих горах. Поэтому, пока рыцари варили кожаную сбрую, для Джоселин всегда находилась горсть овса, завалявшееся яблоко или крошечный кусок вяленого мяса, который старшие гвардейцы «находили» в пустых амбарах, отдавая ей свои собственные скудные пайки. Когда дрова закончились и камни промерзли насквозь, служанки и старые няни спали в ее комнате, грели ее собой и отдавали ей последние меховые накидки. Когда лихорадка начала косить слуг, мейстер держал последние капли макового молока и целебных настоек исключительно для Джо. Даже чернея от голода, рыцари старались выпрямлять спины и чистить доспехи перед тем, как войти к ней, обращались к ней «миледи», склоняли головы и уверяли, что помощь близко.       Она знала, что они делают все это, знала, почему, знала, что должна принимать эти жертвы, и пыталась быть сильной ради них. И была — насколько получалось.       Потом мертвых оплакали и отомстили за них, наступило лето, Джо перестали сниться кошмары и спустя годы это казалось просто страшным сном. Это было и закончилось, и она не ожидала, что Эйегон отреагирует… так. Он сам недавно пережил войну, чуть не сгорел и хоронил своих детей, он почти ее не знает, почему его так трясет от ее прошлого?       Эйегон осыпал поцелуями ее лицо, виски, макушку, и зарылся лицом в волосы, обнимая еще крепче.       — Это было давно… — осторожно сказала Джо.       Он отстранился ровно настолько, чтобы она могла видеть его лицо, и четко проговорил:       — Больше такого никогда не будет. Ты королева Вестероса, ты жена дракона и теперь ты под моей защитой.       Джо смотрела в его пылающие огнем глаза, и думала, что это очень странно, очень приятно и ужасно трогательно. Он знал ее так мало и ему было не все равно, что случилось с ней в детстве… выходит, правда влюбился? Несмотря на то, что прошло чуть больше недели? Несмотря на то, что уже один раз был женат? Может, это правда как в песне — дракон прилетел и похитил деву… только деву не нужно спасать никаким рыцарям, потому что дракон любит и хранит ее, как сокровище?       Это же был он, вдруг осознала Джоселин. В ту ночь в Свином Роге, когда ей снился кошмар. У нее бывали такие сны — жуткие, сюрреалистические, не о настоящих страшных вещах. В том сне кричали звезды и камни плакали от боли, и утром она сначала ничего не помнила, а потом вспомнила. И сон, и теплую руку на ее руке, и тихие слова.       — Ты уже обещал мне, что небо не порвется, — сказала она, коснувшись кончиками пальцев его щеки. — Боги, Эйегон, ты это помнишь.       Он накрыл ее ладонь своей.       — Сложно такое забыть. Ты говорила на валирийском.       — Да? — Джо удивленно распахнула глаза. — Не может быть. Я знаю валирийский… но чтобы говорить на нем во сне?       — Причем на удивительно чистом наречии, — подтвердил Эйегон, внимательно вглядываясь в ее лицо. — Будто это твой родной язык.       Джоселин задумчиво всмотрелась куда-то в пустоту сквозь него.       — Ты помнишь своего отца? — спросил он, лишь потом спохватившись, что прозвучало это, возможно, чересчур резко.       — Нет, — растерянно сказала Джо. — Его не было. Никогда не было.       — Странно, — тихо проговорил Эйегон. — Чтобы шептать в бреду, валирийский должен быть в крови или в самых первых воспоминаниях, когда тебя только качали в колыбели. Если не отец, то кто-то… кто-то очень близкий должен был петь тебе на нем песни, пока ты еще не умела ходить…       — Думаешь, я бастард? — Джоселин отвела руку от его лица и отстранилась, опираясь спиной на подушки.       — Ты слишком высокого мнения о чистоте крови моих предков, если считаешь, что на валирийском говорят только законные дети, — он горько усмехнулся.       — Я так не считаю, — отрезала Джо. — И, может, я действительно… бастард, но в Долине никто никогда не посмел бы меня так назвать. Тех, кто посмел, мать отправляла в Лунную Дверь. Я ее дочь и этого достаточно.       Эйегон приподнял ее подбородок, заставляя посмотреть в глаза.       — Мне безразлично, кто твой отец и какие слухи бродят по горным тропам, — твердо сказал он. — Если кто-то в моем королевстве посмеет хотя бы шепотом произнести слово «бастард» в твоем присутствии или за твоей спиной, я своими руками вырежу ему язык.       Лицо Эйегона в неверном свете свечей казалось отлитым из лунного камня. Платиновые волосы рассыпались по плечам мягким шелком. Глаза казались почти черными в полумраке. Король-дракон, который способен сжигать города ради ее покоя…       Внутри нее все затрепетало — вдруг остро, до покалывания в пальцах, захотелось поцеловать его, и Джо подалась вперед, накрыв его губы своими.

***

      Эйегон знал, что это глупо, но также знал, что иначе не может. Его порыв граничил с безумием, но — она прятала корки хлеба под подушкой, она видела, как люди едят кошек… что ела сама Джоселин, он предпочитал не представлять. В жизни Эйегона было много боли и лишений, но он никогда не знал, что такое настоящий голод, и даже в самые темные дни войны у него всегда была еда. Даже когда он приходил в себя на жалкие минуты, просыпаясь от тяжелого макового сна, ему в рот вливали бульон.       Если тогда ей было десять, то это было семь лет назад, когда у него родились близнецы, и весь замок утопал в ароматах жаркого и медового вина. Пока он гордо держал на руках своих первенцев, эта девочка смотрела в глаза умирающих, и это осознание отзывалось в нем почти отеческой защитной яростью.       Оставив Джо спать в тепле мехов, король покинул спальню и направился прямиком в Башню Десницы, зная, что найдет Тайленда именно там — тот редко появлялся в людных залах замка без крайней необходимости.       Десница вправду нашелся в своем кабинете — за столом среди бесконечных стопок пергаментов и догорающих свечей: слепцу не нужен был свет, но рядом с ним на низком табурете сидел молодой писчий, который до прихода короля зачитывал отчет о запасах зерна в Речных землях.       — Довольно, — прервал его Тайленд, подняв руку. — Оставь нас.       Слуга поспешно поклонился и выскользнул за дверь. Десница медленно повернул голову в сторону Эйегона.       Король подошел к столу и уперся в него ладонями, нависая над кипами бумаг.       — Мне нужно золото, — отчеканил он. — Я хочу, чтобы к вечеру покои королевы преобразились. Шелка, меха, лучшие сладости, какие только можно найти в портах, и самые чистые сапфиры.       — Ваше величество, — прошелестел Тайленд, — казна…       — Я знаю, что пуста! — перебил его Эйегон. — Я не сказал, что мне нужно золото из казны! Продай мои золотые кубки, переплавь тяжелые цепи и блюда, которые пылятся в моих покоях, выставь на продажу мои личные владения, что еще не превратились в пепел.       Тайленд молчал.       — Вы останетесь без личных накоплений, — наконец заметил он.       — Делай, что я сказал, — отрезал Эйегон. — И начни с ювелира. Я хочу видеть камни до полудня.

***

      Джоселин проснулась от изобилия различных запахов.       Стол у окна ломился от еды: пышные плетенки, посыпанные маком, круглые коврижки с изюмом, мелкие булочки, из которых вытекал растопленный мед, огромное блюдо с холодным каплуном, запеченным в травах, нарезанный тонкими прозрачными ломтиками окорок, перепелка, обернутая в полоски бекона, глиняные горшочки с густыми взбитыми сливками и засахаренными дольками апельсинов, круг мягкого овечьего сыра и бруски свежего сливочного масла, фиги, финики, персики…       В кресле рядом со столом сидел Эйегон — бледный и с лихорадочным блеском в глазах.       Джо моргнула, но видение не исчезло.       — Это… — она медленно села, переведя взгляд с короля на еду и обратно, — …это много. Зачем столько?       Эйегон поднялся, подошел к кровати и сел на самый край, почти касаясь своим лбом ее лба.       — Потому что я так хочу. Я хочу, чтобы ты просыпалась и видела, что еды в избытке. Что ее больше, чем ты сможешь съесть. Чтобы ты могла надкусить один персик и выбросить его, если он не покажется тебе достаточно сладким.       — Выбрасывать — уже слишком, — нахмурилась Джо.       — Не слишком, — Эйегон мотнул головой. — Понимаешь, ты можешь позволить себе быть расточительной, капризной, даже неблагодарной, и мир от этого не рухнет. Если ты выбросишь этот персик, это будет значить, что ты свободна от прошлого. Что ты веришь мне — завтра будет еще один. И послезавтра тоже.       — Я верю, но выбрасывать зачем?       Не слушая ее, Эйегон протянул руку к столу, нащупал одну из коврижек и, даже не разламывая, просто положил на одеяло.       — Ешь, потому что тебе вкусно. А если невкусно — отложи. Это приказ твоего короля.       — Я все не съем, — сказала Джо, беря коврижку.       — Тебе и не нужно съедать все, — отрезал он. — Откуси кусочек. Самый лучший. Тот, что в середине, где больше всего изюма и меда.       Джо показалось, что если она сейчас не подчинится, Эйегон начнет кормить ее с рук. Это было еще более странно, чем судорожные объятия после ее рассказа про осаду. Она думала, он давал все обещания под впечатлением, и выполнит только то, что касалось защиты, а он притащил сюда целый рынок.       Стараясь не поперхнуться под пристальным взглядом, она откусила кусочек из середины коврижки. Небо обволокла вязкая сладость густого цветочного меда. Мягкое сдобное тесто таяло на языке.       — Вкусно, — сказала Джо. — Очень. Спасибо.       Эйегон почти грубо выхватил у нее коврижку, отбросил в сторону на серебряное блюдо и взял персик — крупный и неестественно идеальный для зимы. Вынул кинжал, висевший у него на поясе, одним точным движением разрезал пополам, подцепил кончиком ножа косточку, выкинул ее на пол и протянул Джоселин половинку.       — Попробуй. Эти персики везли в бочках с медом из Тироша. Если в нем есть хоть капля горечи, скажи мне, я прикажу высечь того, кто посмел купить гниль для королевы.       Джо осторожно взяла персик, подумав, что лучше не спорить — Эйегон выглядел так, словно был не в себе, но если это и было то самое безумие Таргариенов, проявлялось оно не так уж и плохо. Персик был холодным и сочным, и, как только она откусила край, рот наполнился ярким вкусом южного солнца. Джо съела всю половинку, чувствуя, как липкий сок стекает по подбородку.       Эйегон следил за каждым ее движением с таким видом, будто от того, съест ли она персик, зависела судьба мира.       — Он чудесный, — тихо сказала Джо, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Правда. Очень сочный.       В его глазах наконец вспыхнуло что-то похожее на облегчение.       — Их еще целая корзина, и если захочешь, я прикажу снаряжать корабль в Тирош постоянно, чтобы к твоему пробуждению они всегда были на этом столе.       — Но казна…       — К черту казну! — перебил он. — Я переплавлю короны своих предков, если потребуется! Ты думаешь, твой муж не может обеспечить жену фруктами? Я король, и если не могу дать тебе даже этого — грош цена моей короне!       — Но…       — Смотри, — Эйегон потянулся к прикроватной тумбочке, взял шкатулку из слоновой кости, которую приготовил заранее и открыл крышку. — Сапфиры. Это из моего личного ларца. Я хочу, чтобы ты носила их сегодня. И завтра. Чтобы все видели: у тебя есть все, чего ты пожелаешь.       — Чтобы все болтали, что я заморочила тебе голову, требуя подарки? — Джо вскинула бровь. — Нет, это очень мило, и это прекрасные камни, и я обожаю сапфиры, но как это будет выглядеть?       — Пусть болтают, — отмахнулся Эйегон. — Пусть захлебнутся своим ядом. Ты хочешь угодить людям, которые вчера кричали «Слава королю», а завтра будут кричать «Смерть ему», если им не подбросят лишний кусок конины?       — Если все будут видеть, что пока в столице голод, я ношу драгоценности…       — То они поймут, что я могу дать это своей жене!       — О, — догадалась Джо. — А ведь точно. Тебе нужно показать им силу.       — Именно, — кивнул Эйегон. — Если королева в сапфирах, значит, трон стоит крепко. Пусть лорды гадают, откуда у меня золото… но дело не в них, а в том, что я просто хотел увидеть твою улыбку.       Джо протянула руку и мягко коснулась его щеки, убирая непослушную светлую прядь.       — Скажи мне, что тебе нравится, — почти попросил он.       — Боги, ты просто… — она растерянно качнула головой, — Ты самый заботливый муж на свете.       Эйегон замер, прильнув щекой к ее ладони.

***

      Солнце озаряло полумрак зала длинными пыльными полосами света. Несмотря на день, в бронзовых подсвечниках горели высокие восковые свечи.       Тайленд перебирал бумаги. Боррос сидел развалившись и явно чувствовал себя хозяином положения. Лорд Редвин задумчиво вертел в руках кубок. Корлис Веларион смотрел на карту залива. Ларис Стронг затаился в тени, опираясь на трость с набалдашником в виде кости. Слева от короля застыла Алисента в строгом платье цвета спелого можжевельника — хотя вдовствующая королева не имела официальной должности в Малом Совете, ее место рядом с сыном было неоспоримо. За спиной Эйегона застыл сир Уиллис Фелл в белом плаще.       — Хватит скулить о медяках, Ланнистер! — Боррос прервал Тайленда на полуслове. — Касвелл был предателем, и его земли в Просторе должны отойти Штормовому Пределу как плата за мою верность! И я хочу отмены налога на легитимизацию моих бастардов!       Эйегон молча выслушал это и медленно достал письмо с печатью Арренов.       — Нам действительно нужны мечи, чтобы сохранять порядок, но твои люди устали, поэтому я принял предложение моей королевы.       В зале повисла тишина. Баратеон нахмурился.       — Пятьсот рыцарей Долины выдвигаются из Лунных Врат, — проговорил король. — Они займут казармы Золотых Плащей и встанут гарнизоном у Драконьего Логова.       — Рыцари Долины?! — взревел Боррос, с грохотом опустив кулак на стол. — Они три месяца сидели за своими горами, пока мои люди проливали кровь в Речных землях, а теперь придут на все готовое?!       — Именно потому, что они сидели за горами, их кони сыты, а доспехи не измяты в стычках за каждую деревню, — Эйегон смерил Борроса ледяным взглядом. — Твои люди проливали кровь, и я этого не забуду, но сейчас город — это пороховая бочка, и если они начнут отнимать у бедняков последнюю корку хлеба, вспыхнет пожар, который мы не потушим.       — Ваша милость, но чем мы их накормим? — вскинулся Редвин. — Мои подвалы пусты…       Эйегон перевел на него взгляд.       — Ваши подвалы меня больше не заботят. С сегодняшнего дня Чаячий город объявлен свободным портом. Пошлины на зерно, фураж и сталь из Долины отменены на два года. Первый караван судов Арренов войдет в залив через десять дней.       — Эйегон, — нервно заговорила Алисента, — но это же означает, что Королевская Гавань не получит ни одного золотого дракона с северной торговли. На что мы будем восстанавливать флот?       — На те деньги, которые не потратим на подавление бунтов, когда люди начнут жрать друг друга в подворотнях, — Эйегон даже не повернул головы в сторону матери, продолжая рассматривать карту на столе.       — Его милость прав, — неожиданно пробасил Морской Змей. — Флот — это дерево, пенька и люди. Дерево и пеньку мы доставим из Долины без пошлин, а голодный матрос — это дезертир или мятежник. Если королева обеспечит нам провиант, мои верфи заработают вдвое быстрее.       Лорд Редвин нехотя кивнул.       — Если корабли Арренов придут через десять дней, то цены на черном рынке рухнут уже завтра и паника утихнет…       — Ваша милость, я обязан предупредить… — замялся Тайленд, — Если мы отменим пошлины для Долины, завтра того же потребуют другие. Вы создаете опасный прецедент.       — Пусть требуют, — усмехнулся король. — Когда другие смогут гарантировать мне бесперебойные поставки продовольствия и пятьсот верных мечей в придачу, я с удовольствием выслушаю их условия. Пошлины отменены только для товаров первой необходимости и стали. И только для тех, кто готов рискнуть своими кораблями в заливе прямо сейчас. Если кто-то еще захочет проявить такую же щедрость — мои двери открыты.       Тайленд склонил голову.       — Если Долина готова рискнуть своими амбарами и кораблями ради нас, было бы безумием наказывать их налогами за это рвение. Я подготовлю указы.       Алисента поджала губы.       Ларис едва заметно улыбнулся, потирая набалдашник трости.       — Пятьсот верных клинков королевы под самыми окнами Красного замка… А чьи приказы они будут слушать в случае… разногласий?       — Они будут слушать приказы своей королевы, — спокойно ответил Эйегон. — Пятьсот рыцарей Долины преданы леди Джоселин Аррен. Леди Джоселин предана мне. Это делает их самыми надежными клинками в этой выгребной яме, которую вы называете столицей, и если у кого-то из вас возникнут «разногласия» со мной, вам придется сначала объяснить свои претензии пяти сотням латников, которые по первому слову ее величества зальют эти улицы кровью любого, кто нарушит ее покой… Или мой.       — Ты вверяешь свою жизнь в руки женщины, которую едва знаешь, — побледнела Алисента. — Боги даровали тебе корону не для того, чтобы ты передал ее в приданое леди из Долины.       Эйегон выпрямился.       — За неделю эта леди из Долины сделала для стабильности моего трона больше, чем все ваши интриги за последние годы. Если ее мечи заставляют вас нервничать — что ж, значит, они уже выполняют свою работу. Совет окончен.       Двери захлопнулись за последним из лордов, и в зале остался только король, безмолвный сир Уиллис у входа и Алисента — она не двинулась с места, когда все стали выходить.       — Ты прогнал их, как нашкодивших пажей, — тихо сказала она. — Тех людей, на которых держится твой трон. Боррос не забудет этого унижения. Ты променял его верность на обещания девчонки, которая очаровала тебя за завтраком.       — Боррос проливал кровь? — Эйегон зло усмехнулся. — Он торговался! Пусть обижается, сколько угодно. Мне надоело заискивать перед каждым лордом, который путает верность с вымогательством.       Алисента медленно покачала головой.       — Ты ослеплен, Эйегон. Ты превращаешься в дойную корову для Арренов. Ты думаешь, я не знаю, что ты распорядился найти лучших ювелиров для ее украшений? Неужели ты настолько жалок, что боишься потерять ее расположение, если перестанешь ей платить?       Эйегон медленно обошел стол, приближаясь к матери.       — Жалок?! — крик сорвался с его губ внезапным хриплым лаем, от чего Уиллис у дверей невольно вздрогнул.       — Да, жалок! — рявкнула Алисента. — Ты ищешь любви там, где должен требовать повиновения! Я вырастила тебя королем, а ты ведешь себя как влюбленный мальчишка!       — Королем?! — Эйегон подался вперед, шипя ей почти в лицо. — Ты растила из меня послушную куклу, которая будет кивать, пока ты со своим отцом шепчешь мне в уши!       — Ты носишь корону только потому, что мой отец отдал жизнь за это! — Алисента вцепилась пальцами в край стола. — Ты забыл, какой ценой куплено это кресло? Ты забыл, как Рейнира вошла в этот город? Кровь твоего деда еще не высохла, а ты уже готов променять его жертву на улыбку женщины, чей дом еще вчера преклонял колено перед твоей сестрой?       — Не смей попрекать меня кровью деда! — зло выплюнул Эйегон. — Когда его вели на плаху, я гнил заживо в вонючей хижине на Драконьем Камне! Я не видел, как он умирал! Я вообще ничего не видел и молил богов, чтобы они позволили мне сдохнуть!       — И боги тебя услышали! — Алисента вскинула голову. — Они сохранили тебе жизнь, а что делаешь ты? Ты сам подставляешь голову под меч! Сегодня ты пустишь ее рыцарей в казармы, завтра они займут коридоры Красного Замка, а послезавтра ты примешь яд из бокала, потому что Долине больше не будет нужен король, если есть королева-регент при твоем наследнике!       — О, — Эйегон растянул губы в широкой хищной усмешке. — Ты говоришь так уверенно, будто сама составила это план.       Алисента побледнела больше прежнего, шире распахнув глаза.       — Если она решит отравить меня, чтобы править — пусть попробует! — он выпрямился, отстраняясь от матери. — По крайней мере, она дает мне причину жить сегодня!       — Ты влюблен, — произнесла вдовствующая королева таким тоном, словно выносила смертный приговор.       — Даже если и так! — Эйегон сорвался на крик. — Если я и люблю ее, то это первое чистое чувство в моей жизни! Или тебе ненавистна сама мысль о том, что кто-то может быть со мной по своей воле?       — А как же Хелейна? — тихо произнесла Алисента. — Твоя сестра, твоя жена, твоя королева… Ты так легко забыл ее?       Хелейна?..       Да что она знает? Что она знает о тех ночах, когда он, пьяный и разбитый, смотрел на Хелейну и видел в ее глазах отражение собственного безумия? Он любил ее — по-своему, неумело, изломанно, но любил, и детей своих любил так сильно, как только мог, а Алисента видела в них лишь фигуры на доске, использовала их всех, и теперь она смеет обвинять Джоселин?       Джоселин не была виновата в том, что случилось с его семьей. Она не проливала кровь Джейхейриса, она не разрывала на части Мейлора, она не подталкивала Хелейну к окну, ее доброта была искренней, но Алисента не верила в бескорыстие, потому что сама никогда не совершила ни одного поступка без оглядки на Отто, на веру или на корону…       Даже если он влюбился так быстро — она того стоила. Она за одну неделю проявила к нему больше тепла и участия, чем родня за всю жизнь.       — Не смей говорить о Хелейне! — прохрипел Эйегон. — Ты никогда не любила ее так, как любил я! И ты ничего не знаешь о Джоселин! За чертовы несколько дней она дала мне больше любви, чем ты за двадцать лет!       Алисента вскинула руки, словно пытаясь отгородиться от его ярости.       — Эта женщина одурманила тебя! Остановись, пока не разрушил все, что…       — Вон! — Эйегон ударил кулаком по столу с такой силой, что кость едва не хрустнула. — Убирайся! Иди в септу и молись! Я больше не желаю слышать твой ядовитый голос!       Несколько секунд он был уверен, что Алисента его ударит, так испепеляюще вспыхнул ее взгляд, но она не ударила и ничего не ответила — развернувшись, почти выбежала из зала.       Когда двери за ней с грохотом захлопнулись, Эйегон обессиленно рухнул в кресло, закрыв лицо ладонями.