VIII. Ночь, или утро, или день, или вечер?

Сознание вернулось к Гермионе мягко, как свет через плотный шелк штор. Голова не болела, что было удивительным благословением, учитывая количество и разнообразие вчерашних коктейлей. Она никогда не была склонна злоупотреблять, но парижская ночь, казалось, переписала правила. Ее беспокоил не похмельный туман, а единственный, ядовитый кошмар. Знакомый до боли ледяной пол особняка Малфоев, сдавленные легкие, жгучая полоса агонии на предплечье. Но в этот раз картина имела новую, мучительную деталь. В метре от нее, застыв как статуя, стоял он: не высокомерный враг, а юный, перепуганный парень с бледным, искаженныи ужасом лицом, глаза которого блестели от скопившихся слез. Он не смел двинуться, не смел издать звук. И во сне ее собственный голос, хриплый и срывающийся, умолял: «Прошу тебя, Драко. Прошу, спаси меня. Я не хочу здесь быть. Я не могу здесь быть. Убей меня прямо сейчас и избавь от боли, пожалуйста… пожалуйста…. » Это был голос отчаяния, который она в реальности никогда бы не признала своим. Но он тихо, с всхлипами и прерываниями прорывался в реальный мир. Она говорила во сне. И затем, поверх этого кошмара, наложился другой голос: настоящий, теплый и разбитый, хриплый и очень знакомый, звучавший не из памяти, а как будто извне, сквозь сон: «Прошу, прости меня. Прости. Я должен был что-то сделать…» И ощущение, не из сна, а физическое: горячих, твердых ладоней, держащих ее затылок у своей груди, сжимающих ее бьющееся в конвульсиях тело, пытаясь удержать, успокоить, защитить. Именно этим голосом и прикосновениями извне ее ночной ужас и отличался от привычных, одиноких пыток. Теперь, проснувшись, она помнила это смутно, как эхо, но понимала: обычно ее кошмары протекали в полной, леденящей изоляции. Она потянулась, чувствуя приятную скованность в мышцах, и открыла глаза. Первое, что она осознала — это тепло. Не просто тепло комнаты, а конкретное, живое тепло другого тела. Ее нога была перекинута через тело парня, плотно прижимаясь всем бедром к его животу и ниже, к тому месту, где тонкая ткань его брюк не могла скрыть твердого, недвусмысленного свидетельства утреннего пробуждения мужского тела. Ее пупок был прижат к его боковой мышце, и каждый ее вдох встречал легкое сопротивление его тела. Она осторожно обернулась. За ее спиной спала Пэнси, уткнувшись лицом в спину Тео, который тихо похрапывал, один его рукав был закатан, открывая татуировку, о которой Гермиона не знала. Картина была одновременно нелепой и бесконечно умиротворяющей. А потом ее взгляд вернулся к тому, что было прямо перед ней. К нему. И первый порыв был - испуг. Но страх тут же наткнулся на барьер из вчерашних воспоминаний: его смех в общем кругу, его ладони на ее талии во время танца, поцелуй у стены, который не был ошибкой. И даже если все это оказалось миражом, игрой или минутным безумием, она, Гермиона Грейнджер, отчаянно хотела украсть еще несколько минут этой невыносимой, сладкой нежности. Хотя бы до тех пор, пока он не проснется и не восстановит привычные ледяные барьеры. Его рука, тяжелая и расслабленная во сне, лежала на ее талии, прижимая к себе, большой палец едва касался ребер под тонкой тканью ее платья. Она не двигалась. Она просто лежала, слушая, как его дыхание ровно поднимает его грудь, чувствуя его тепло и слыша его сердцебиение, наблюдая, как первый луч утреннего солнца пробивается сквозь щель в шторах и ложится золотой полосой на его щеку. Это был мир, полный призраков прошлого и неопределенности будущего. Но в этом конкретном моменте, в этой тихой точке между сном и явью, было только тепло и странное, хрупкое перемирие. И она решила остаться в нем. Ненадолго. Дальше Гермиона скользнула взглядом по себе, по нему, по спинам Пэнси и Тео. Все они были во вчерашней одежде: смятые вечерние наряды, растрепанные волосы, следы туши у Пэнси. Эта простая деталь сложила последний пазл в ее памяти. Да, они вчетвером добрались сюда, до ее номера, обессиленные ночью, и просто рухнули на эту огромную кровать, не думая ни о чем, кроме сна. Она вспомнила, как быстро и беспробудно уснула. Ее пальцы непроизвольно коснулись собственных губ. На них, давно высохший, но все еще отчетливо ощутимый для нее одной, остался след. Невидимый шрам, отпечаток иной текстуры, иного давления. След его губ. Того, кто лежал сейчас перед ней, чье дыхание смешивалось с ее дыханием, чья рука все так же лежала на ее талии. И след этот был оставлен, когда она уже спала. Гермиона снова посмотрела на Малфоя. На резкую линию скулы, смягченную сном, на светлые ресницы, на чуть приоткрытые губы. Часы на прикроватной тумбочке показывали десять утра. В номере царила тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящих. И в этой тишине, под этим взглядом, она сделала следующий, крошечный шаг. Она осторожно, чтобы не разбудить, положила свою ладонь ему на спину, поверх тонкой ткани его рубашки. Пальцы ощутили теплый мышечный рельеф под ней. В этом простом прикосновении была лишь потребность в опоре, в подтверждении реальности этого мира, в котором она вдруг почувствовала себя... в безопасности. Мысль пронзила ее, резкая и отрезвляющая: «Это Драко Малфой. Чертов Драко Малфой лежит рядом со мной». Логика, долгие годы вражды, все ее рациональное «я» восстало против этой картины. Ее тело должно было напрячься, отпрянуть. Но оно не слушалось. Напротив, оно тонуло в этом тепле, в тяжести его руки на талии, в ритме его дыхания. Ей было тепло. Спокойно. Невыносимо приятно. И это противоречие между умом и чувствами создавало внутри легкую, почти головокружительную панику. Она зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение, но оно было осязаемым. «Это неправильно. Это невозможно», — твердил внутренний голос. А ее пальцы на его спине, предательски, лишь слегка разжались, но не убрались. Она не хотела ничего менять. Не хотела, чтобы это ощущение безопасности, это тихое утро, этот момент — закончились. Пусть даже он был построен на абсурде. И тогда, в тишине комнаты, под мерное дыхание друзей, паника медленно отступила, уступив место простой, непреложной истине. Пусть будет так, как есть. Сейчас, в этой комнате, под утренним солнцем Парижа, он был не символом прошлого, а просто телом, дающим тепло, и человеком, разделившим с ней безумную ночь. А она — уставшей женщиной, которая заслужила несколько минут покоя. Все остальное можно было отложить. На позже. С этим последним, почти смиренным выводом, напряжение покинуло ее плечи. Ее дыхание выровнялось, слившись с его. Тяжелые веки сами собой опустились, и она позволила себе погрузиться обратно в сон, оставив все вопросы за порогом сознания. Ее ладонь так и осталась лежать на его спине — немой знак принятия этого странного, хрупкого перемирия. Сон настиг ее снова, но теперь как благословение. Она проснулась от ощущения самого долгого и приятного сна, несмотря на ночной кошмар. И первое, что она осознала, это еще большая близость. Во сне она инстинктивно искала защиты и вжалась в него еще сильнее, ее лицо теперь было прижато к его груди, а его рука крепче обнимала ее, будто пытаясь удержать от падения. Сердце колотилось где-то у нее в горле. Гермиона лежала неподвижно, пытаясь осмыслить это новое положение. Ее правая рука была зажата между его телом и ее собственным боком, и она чувствовала, как постепенно теряет в ней чувствительность. Но мысль о том, чтобы пошевелиться, отодвинуться, нарушить это хрупкое равновесие, казалась кощунственной. Вместо этого в ее голове пронеслась быстрая, почти неосознанная цепочка мыслей: «Он спит. Он крепко спит. Если я буду очень, очень осторожна… это ничего не изменит. Только рука. Просто чтобы ее не отлежать окончательно. » Сердце заколотилось сильнее, но движение было уже решено. Она медленно, с микроскопической осторожностью, начала высвобождать свою руку. Мышцы живота и плеча напряглись до дрожи, каждый сантиметр был продуманным сражением с инерцией собственного тела и тяжестью его объятия. Она чувствовала, как сквозь тонкую ткань рубашки передается тепло его кожи, как ритмично поднимается и опускается его грудная клетка. Наконец, рука была свободна. Она висела в воздухе между ними на мгновение, онемевшая и покалывающая от возобновившегося кровотока. Гермиона затаила дыхание, готовая в любой момент отдернуть ее, если он шевельнется. Но он лишь глубже вдохнул, и его пальцы на ее талии слегка сжали складки платья. Ободренная, она совершила следующий, еще более смелый шаг. Воздух казался густым, сопротивление движениям — невероятным. Кончики ее пальцев первыми коснулись прохладной наволочки за его головой. Затем, с бесконечной осторожностью, она начала подсовывать ладонь и запястье под его шею, под его голову, которая лежала на подушке. В тот момент, когда ее рука полностью оказалась под ним, приняв на себя часть веса его головы, Драко издал тихий, сонный звук. Не слово, а низкое, гортанное «Ммм…», вибрация которого отдалась у нее в ладони. Его брови чуть сдвинулись, но глаза не открылись. Вместо этого его тело инстинктивно отреагировало на новую, более удобную опору. Он бессознательно прижался щекой к ее внутренней стороне запястья, где кожа была особенно нежной, и чуть повернул голову, утопая в созданном ею «гнезде». Его дыхание стало глубже, ровнее, горячий выдох теперь обжигал ее кожу у основания большого пальца. А затем его рука, лежавшая у нее на талии, совершила движение: не прочь, а к себе. Он притянул ее еще чуть ближе, так что теперь не оставалось и сантиметра между ними. Его колено слегка согнулось и оказалось между ее ног, в безопасном, но интимном соприкосновении. Он не проснулся. Он просто… устроился. На ее руке. С ней. Гермиона замерла, глаза широко распахнуты. Вся она была одним сплошным нервным окончанием. Она чувствовала биение пульса в собственных висках и, о, Боже, едва уловимый ритм его сердца там, где ее запястье касалось его шеи. Ее рука начала затекать уже по-новому, под тяжестью его головы, но это ощущение было не в тягость. Оно было… знаком. Весомым, реальным, неоспоримым доказательством происходящего. Она сглотнула комок в горле и позволила векам медленно опуститься. Не чтобы заснуть, а чтобы лучше чувствовать. Чтобы запомнить эту смесь его запаха, тепло его тела, полное доверие его спящей позы. И она боялась пошевелиться, чтобы не обрушить момент. Но в этой боязни не было страха. Была тихая, благоговейная решимость выстоять. Пролежать так до конца времен, если потребуется. Время растянулось, потеряв всякий смысл. Она не спала, но и не бодрствовала: просто была, растворяясь в этой тихой близости. И потому его голос не стал вторжением. Он стал продолжением этого туманного состояния… низкий, хрипловатый от сна, лишенный всяких острых углов: — Ты сопишь, Грейнджер. — Слова прозвучали прямо у ее уха, горячим шепотом, в котором не было ни капли привычной надменности или колкости. Было лишь сонное, слегка удивленное наблюдение. И ее фамилия, произнесенная не как вызов, а как констатация простого факта ее существования здесь, в этом пространстве. Его щека, теплая и слегка шершавая от щетины, прижалась к ее щеке в ленивом, инстинктивном жесте. Его рука на ее талии еще чуть плотнее прижала ее к себе, как будто этот тихий разговор во мраке комнаты требовал абсолютной близости. Гермиона не смогла сдержать легкого, сонного смешка, который вырвался у нее скорее как выдох. — Врешь, — прошептала она в ответ, не открывая глаз, чувствуя, как ее губы растягиваются в улыбку. — Это храпит Паркинсон. Я слышу. Она почувствовала, как его грудь под ее ладонью (когда она успела положить ее ему на грудь?) слегка вздрогнула от беззвучного смеха. — Возможно. Но ты определенно издаешь какие-то… звуки, - его голос приобрел ленивую, томную окраску. Он провел носом по ее виску, вдыхая запах ее волос. — Похоже на шуршание страниц. Очень усердных, очень правильных страниц. — Это комплимент или обвинение? — она наконец приоткрыла глаза, но видела только блики солнечного света на темной ткани его рубашки и тень от его челюсти у себя на плече. — Наблюдение, — ответил Малфой, и его губы, сухие и теплые, на мгновение коснулись ее кожи у виска. Не поцелуй. Скорее, пунктуация. Точка в этом странном, сонном диалоге. Он снова замолчал, и его дыхание выровнялось, став чуть глубже. Но он не отпускал ее. Его рука оставалась на ее талии, ее рука — под его головой. Они лежали, сплетенные воедино, в луже утреннего солнца, и в этой тишине не было неловкости. Было лишь огромное, безмолвное понимание того, что какие-то стены, возведенные годами вражды и болью войны, за эту ночь не рухнули, но дали глубокую, неизбежную трещину. И сквозь нее теперь просачивался свет, сбивающий с толку, ослепительный и невероятно теплый. Следующим звуком, который она услышала, был уже не ее собственный храп (если он и был), а тихое, довольное бормотание Пэнси за ее спиной и ответный, сонный смешок Тео. Но и они казались частью этого нового, странного и прекрасного утра. Частью мира, в котором все было возможно. Даже это. Солнечный луч, игравший на щеке Гермионы, сменил угол. В номере стало светлее, и тишину окончательно разорвало громкое, недовольное ворчание Пэнси: — Если я сейчас не получу кофе, я трансфигурирую кого-нибудь в кофемашину. И это будет болезненно. Уже 16 часов вечера… В ее голосе не было утренней слабости, только привычная, резкая решимость. Она потянулась, не открывая глаз, и локтем задела Тео. Тот мычанием выразил протест, но не проснулся. Этот обмен «нежностями» стал сигналом. Магия хрупкого утра рассеялась, как дым. Драко первым нарушил их молчаливый союз. Его рука на ее талии убралась, он отодвинулся на безопасное расстояние, и его лицо снова стало привычной, отполированной маской. Но прежде чем встать, он одним быстрым, целенаправленным движением наклонился и коснулся губами ее плеча, там, где спускалась тонкая бретелька платья. Это было не нежно. Это было стремительно, почти по-воровски, и при этом безумно откровенно. Метка. Затем он встал, поправил смятую рубашку и направился к окну, спиной к комнате, будто изучая парижские крыши с невероятным интересом. Гермиона почувствовала, как жар разливается от того места, которого коснулись его губы. Она села, стараясь не смотреть на его спину, и провела руками по волосам, пытаясь собрать их в хоть какой-то порядок. — Кофе, — сказала Пэнси, открывая один глаз и глядя прямо на нее. — И круассаны. Много. Я помню, тут напротив было приличное место. — Ее взгляд скользнул с Гермионы на спину Драко, и один уголок ее рта дрогнул в едва заметной, все понимающей усмешке. — Малфой, ты будешь? Или у тебя уже есть планы на утро по усмирению мировых финансовых рынков? Он обернулся. На его лице не было ни смущения, ни улыбки. Была лишь привычная, утомленная вежливость. — Полагаю, рынки подождут, Паркинсон. Если кофе действительно приличный. Кафе напротив отеля, то самое, где Гермиона была в свой первый парижский день, казалось, застыло во времени. Тот же запах свежей выпечки и жареных зерен, те же столики на веранде, залитые уже не утренним, а почти полуденным солнцем. Но все было иначе. Они заняли большой столик, и эта картина была сюрреалистична: Гермиона Грейнджер, Пэнси Паркинсон, Теодор Нотт и Драко Малфой, мирно завтракающие вместе в парижском кафе. Тео выглядел наиболее естественно, с наслаждением погрузившись в меню. Пэнси была воплощением язвительной элегантности даже в помятом платье, отдавая распоряжения официанту на безупречном французском. Драко сидел прямо, отстраненно, но не враждебно. Он смотрел не на Гермиону, а куда-то мимо, на улицу, пальцы медленно вращали серебряную ложечку в пустой пока чашке. Официант принес заказ: круассаны для Пэнси, Драко и Тео и каппучино для Гермионы. Она не хотела есть. По крайней мере, не круассаны… Вместо этого она лишь смотрела, как он со скрипом отодвигает стул и наклоняется. Но его движение изменило траекторию. Он наклонился не в сторону улицы, а к ней. Его левая рука с широкой ладонью легла ей чуть выше колена, поверх тонкой ткани платья - твердо, весомо, без тени сомнения. Тепло от его прикосновения пронзило ткань, как слабый электрический разряд. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был прикован к ее чашке с кофе. — Засчитаем это за твой обещанный круассан, - произнес он низко, так, чтобы слышала только она. Голос был хрипловатым от утренней невыспанности и того самого карамельного оттенка, который она теперь узнавала безошибочно. В этот миг все сложилось. Черный конверт с запахом карамели и дождя. Незнакомец в темноте, в которого она врезалась. Его тихий ответ: «Я буду ждать вас столько, сколько вам понадобится». Она тогда даже не обернулась, не увидела его лица. Но теперь, с его рукой на своей ноге и этим голосом в ушах, пазл щелкнул с почти физической силой. Прежде чем она смогла что-либо осмыслить или ответить, Пэнси, наблюдавшая за ними через струйку сигаретного дыма, резко спросила: — Кошка, а этот твой институт в Лондоне… они там отпускают на Gap year, или придется рвать контракт в клочья? - Вопрос был нарочито практичным, словно она пыталась вернуть их всех на твердую почву фактов. Гермиона автоматически повернула к ней голову, ее мозг лихорадочно переключался. А Малфой быстро отодвинулся от нее, но все еще не убрал руку. — Есть… есть возможность взять академический отпуск. По уважительной причине. Для исследований, — выдавила она, чувствуя, как ладонь Драко на ее ноге внезапно стала невыносимо явной, точкой притяжения всего ее существа. Едва она закончила фразу, его рука исчезла так же быстро и незаметно, как появилась. Вес и тепло ушли, оставив после себя лишь странное ощущение пустоты и память о прикосновении. Он выпрямился, уже отодвинувшись на почтительную дистанцию, его лицо снова было бесстрастным. Пэнси удовлетворенно кивнула и тут же перевела стрелку на Тео, начав обсуждать юридические тонкости итальянских виз, явно давая им пространство, которого на самом деле уже не было. В гуле их голосов, под прикрытием этого разговора, Гермиона увидела свой шанс. Или почувствовала необходимость. Адреналин от догадки, смешанный с остатками ночной смелости, толкнул ее вперед. Она так же, как он минуту назад, наклонилась в его сторону, будто поправляя салфетку. Ее правая рука, дрожащая от внутренней дрожи, которую она подавила железной волей, опустилась ниже стола и легла ему на бедро. Через дорогую шерсть брюк она ощутила твердые мышцы и тепло. Она поднесла губы так близко к его уху, что ее дыхание должно было обжечь кожу. — Я знала, что это был ты, — прошептала она. Голос звучал уверенно, почти вызывающе. Это была наглая, бесстыдная ложь. Она не знала. Не догадывалась. Но сейчас, когда карамельный запах, исходивший от него, вспыхнул в ее сознании с новой силой, смешавшись с памятью о той ночной улице, эта ложь казалась единственно возможной правдой. Это был выстрел в темноту, ставший попаданием в яблочко. Она почувствовала, как его тело под ее ладонью напряглось, замерло. Он не отстранился. Не оттолкнул ее руку. Он лишь медленно, очень медленно повернул к ней голову. Теперь их лица разделяли сантиметры. В его серых глазах бушевал настоящий шторм: шок, от того, что его раскусили, гнев на ее дерзость, и что-то еще… темное, жадное, восхищенное этой самой дерзостью. Его губы приоткрылись, чтобы что-то сказать, но никакого звука не последовало. Вместо этого его собственная рука снова оказалась под столом. Он накрыл ее ладонь, лежащую на его бедре, своей. Нежно. Почти… благодарно. Сжал и провел ей чуть выше. Один раз, коротко и сильно, так что костяшки ее пальцев болезненно уперлись в его мышцу. Потом он разжал пальцы, убрал свою руку и откинулся на спинку стула. Его движения были четкими, собранными, но она видела, как дрогнула мышца на его скуле. Он выпил остатки эспрессо одним глотком, поставил чашку и перевел взгляд на улицу, но не на прохожих, а куда-то вдаль, будто оценивая невидимый горизонт. Тишина за столом, которую нарушал лишь перешептывающийся Тео с Пэнси, стала густой, тягучей. Именно он ее и разорвал, обернувшись обратно к компании. Его голос прозвучал ровно, нейтрально, как будто он спрашивал о погоде, но его глаза были прикованы к Гермионе: — Грейнджер, а ты тут надолго? Вопрос повис в воздухе, простой и невероятно сложный одновременно. Гермиона замерла, чувствуя, как все взгляды (включая внезапно заинтересованный взгляд Тео) устремляются на нее. Она открыла рот, чтобы выдать что-то неопределенное, рациональное, но слова не успели сформироваться. Через стол, быстрым и решительным движением, Пэнси протянула руку и легонько хлопнула ладонью по ее предплечью, перехватывая инициативу: — Я думаю, — отчеканила Пэнси, ее голос звенел уверенностью, не оставляющей места для возражений, — ей срочно нужно взять академический отпуск. И побыть тут. Верно, кошка? Пэнси смотрела на нее не спрашивая, а констатируя. И в ее взгляде не было давления: только полное, беспрекословное понимание происходящего и тихая поддержка. Гермиона, все еще опешившая от прямого вопроса Драко и стремительного вмешательства подруги, смогла лишь кивнуть. Коротко, почти незаметно. Но это был кивок согласия. Капитуляции перед неизбежным. Принятия. Драко ничего не сказал на это. Он лишь медленно, почти незаметно, выдохнул, и его плечи под дорогой тканью рубашки чуть расслабились. Завтрак после этого дотянули на автопилоте. Разговор снова стал общим, отстраненным, но напряжение между ними двоими не ослабевало: оно лишь преобразовалось в теплую, трепещущую струну, натянутую через весь стол. Когда счет был оплачен и все поднялись, началась неловкая минута прощаний. Пэнси, хищно улыбнувшись, взяла Тео под руку. — Нас ждет спа-салон. Я должна вернуть этому бледному затворнику человеческий вид, - заявила она и, подмигнув Гермионе, потянула за собой слегка смущенного, но улыбающегося Тео. — Увидимся, драконы. Не кусайтесь сильно. Они ушли, оставив Гермиону и Драко стоять у столика на опустевшей веранде. Шум улицы вернулся, но казался приглушенным, как за стеклом. Он не стал ничего говорить. Он шагнул к ней, закрывая собой закатывающееся солнце, и его пальцы, теплые и уверенные, прикоснулись к ее подбородку, слегка приподняв его. В его движении не было вопросов, только тихая, непререкаемая властность. Гермиона не сопротивлялась. Она позволила ему наклонить ее голову, чувствуя, как сердце бешено колотится. Его поцелуй не был похож на вчерашний, страстный и отчаянный у стены клуба. Этот был медленным. Нежным. Бесконечно обдуманным и от того еще более пронзительным. Его губы мягко, но настойчиво двигались против ее губ, словно заново составляя карту, изучая вкус утра, кофе и ее самой. Это был поцелуй-обещание. Когда он наконец оторвался, его лоб остался прижатым к ее лбу, дыхание спутанным. — On se reverra? — прошептал он, его голос был низким и хриплым от только что случившейся близости. Гермиона, еще не оправившись от поцелуя, почувствовала, как ее собственные губы приоткрылись. Она не думала. Она просто ответила правдой, которая теперь жила у нее в крови, в каждом ударе сердца. — Oui… — выдохнула она ему в губы на том же языке, и ее рука, будто сама собой, поднялась и легла ладонью на его бок, чувствуя под тонкой тканью твердые ребра и жар его тела. Он закрыл глаза на мгновение, словно закрепляя этот звук, это слово в памяти. Потом отступил на шаг, его пальцы последний раз скользнули по ее подбородку. — Au revoir, Hermione, — сказал он, и ее имя на его языке прозвучало как заклинание. — Au revoir, Draco, — ответила она, и это имя, которое она так редко произносила вслух, больше не жегло ее язык. Оно просто было. Как факт. Как часть нового ландшафта ее жизни. Он кивнул, еще один раз, коротко и ясно, затем развернулся и зашагал по улице, не оглядываясь. Она смотрела ему вслед, пока его высокая фигура не растворилась в толпе, оставив после себя только сладковато-горькое послевкусие кофе на ее губах, стойкий шлейф карамели в воздухе и тихое, неоспоримое знание: еще не купленный билет в Лондон можно аннулировать. Академический отпуск — оформить. А это новое, хрупкое и пугающее, которое только что поцеловало ее на парижском солнце, аннулировать уже было нельзя. Кажется она, наконец, была готова дать ему этот шанс.