VII. То, что кажется самым правильным прямо сейчас

Прошлым вечером Гермиона отправила Луне адрес и короткое сообщение: «Надень самое красивое платье. Там будет стильно». Утро было тяжелым. Гермиона спала беспокойно, просыпала семь раз за ночь в холодном поту. Кошмар был один и тот же: не яркие картины битвы, а ощущения. То, что она чувствовала, когда увидела мертвого профессора Дамблдора у замка в Хогвартсе. То, что она чувствовала, когда Беллатриса пытала ее на ледяном полу, вонзая кинжал так глубоко, что, казалось, она прокалывает руку насквозь. То, что она чувствовала, когда Гарри уходил на верную смерть к Волан-де-Морту. Она просыпалась, пила воду, пыталась заснуть обратно, и лишь в 12 часов дня Гермиона не смогла заснуть снова. Она проспала до полудня, а день провела в медленном, почти сомнамбулическом ритме: поздний завтрак в номере, неспешная прогулка по набережной, обед в уличном кафе в одиночестве, за книгой, которая не шла. Весь день ее преследовал призрак того сна и странное, щемящее чувство. К семи вечера она начала собираться. Из шкафа она достала то самое платье, выбранное Луной в первый день шоппинга. Оно было не просто красивым, оно было великолепным. Цвета «позднего заката над Сеной»: глубокий, сложный оттенок, переходивший от темного сливового к теплому, пылающему рубиновому на подоле. Модель была обманчиво проста: тонки бретели, V-образный вырез горловины, но ткань — тяжелый, струящийся шелк-сатин — падала идеальными, скульптурными складками, облегая фигуру и одновременно скрывая ее. Спина была открыта почти до талии. Платье не сверкало… оно мерцало тихим, внутренним светом, будто впитав в себя последние лучи солнца. Это была роскошь, не требующая украшений. Она распустила волосы, но не оставила их в привычных диких кудрях. Несколько точных движений палочкой, и они улеглись в объемные, бархатные волны, ниспадающие на плечи и спину, с легким, искусственным беспорядком у лица, подчеркивающим скулы и глаза. Перед самым выходом, в 19:45, телефон вибрировал. Сообщение от Пэнси: «Долго летели. Буду через полчасика. Черт знает, как, но ты сможешь всех развлечь до моего триумфального появления. Не дай им умереть со скуки.» Гермиона усмехнулась. «Развлечь» Блейза, Тео и Луну с ее новым знакомым? Задача не из простых. Она окинула взглядом свой образ в зеркале. Платье было слишком эффектным, слишком… театральным для раннего вечера в ресторане. Ей нужно было сбить этот пафос, добавить повседневной небрежности, но она лишь накинула сверху легкую, но роскошную куртку.

***

«Le Refuge des Ombres» оказался именно таким, как и предполагал его адрес. Это был не ресторан и не клуб в обычном понимании. Это было пространство-хамелеон, расположенное в старинном особняке с потайными комнатами и внутренним двориком. Первым делом она направилась к почти невидимому гардеробу, где призрачный слуга с бесшумным поклоном принял ее вещь. Освободившись, она почувствовала, как открытые бретельки платья касаются кожи, а шелк мягко облегает фигуру. Ее взгляд быстро адаптировался к освещению и нашел Блейза и Тео. Они сидели в низком углубленном диване у камина, в котором вместо огня танцевали голубоватые язычки магического пламени. Гермиона направилась к ним. — Похоже, я не первая, — сказала она, останавливаясь у их стола. Блейз поднял на нее взгляд, и его брови поползли вверх в немом одобрении. — Грейнджер. Воплощение парижского шика. Платье убийственно. — Я стараюсь, — улыбнулась она, поворачиваясь к Тео. — Рада тебя видеть. — Взаимно, — кивнул он. — Ты не первая, но и не последняя. — Улыбнулся Тео. — Поняла, — ответила Гермиона, оглядываясь. И тут она поняла, что они не одни. В полумраке зала, за низкими столиками, в нишах и на галерее второго этажа, мерцали десятки других силуэтов. Шепот разговоров, смех, звон бокалов. Зал был полон, и эта толпа росла с каждой минутой. Она стояла, наблюдая, как пространство медленно меняет плотность. И тогда, ровно в 20:30, случилось превращение. Музыка, до этого тихий фон из акустических струн, оборвалась. На долю секунды воцарилась почти полная тишина. И затем пространство взорвалось. Глубокий, сокрушающий бас ударил прямо в грудь. Парящие светильники погасли одномоментно, погрузив зал в кромешную тьму. А через мгновение его раскололи лучи стробоскопов и лазеров, прорезающие клубящийся дым. Стена позади главного бара с глухим шорохом раздвинулась, открывая огромный зал с сияющим, как черный лед, танцполом. Люстры на потолке зажглись холодным, электрическим светом. «Le Refuge des Ombres» за несколько секунд превратился из таинственного лаунжа в бьющееся сердце ночного волшебного клуба. В этот ослепительный миг перехода, когда свет резал темноту, к ней бесшумно подошла девушка. Сначала Гермиона увидела лишь острый каблук-шпильку, вонзающийся в пол у ее ноги, а затем почувствовала знакомый, дорогой аромат жасмина и кипариса. — Кошка, я смотрю, ты уже освоилась в амплуа хозяйки вечера, — прозвучал голос, низкий, насмешливый и безумно знакомый. Гермиона обернулась. Пэнси Паркинсон стояла перед ней, словно материализовавшись из самого хаоса нового клуба. Пэнси изменилась. Черты лица стали острее, чем были на последнем курсе, а кожа стала идеально чистой. Она была в платье-футляре из серебристой кожи, которое казалось вторым слоем ее кожи, и с короткой стрижкой, остававшейся в ее родном, идеальном, как считала Гермиона, цвете: иссиня-черный. Она выглядела как опасная, прекрасная хищница, и ее улыбка сверкнула в мерцающем свете. — Пэнси! Ты же писала, что задерживаешься! — И задержалась ровно настолько, чтобы сделать эффектный вход в самый драматичный момент, — парировала Пэнси, беря Гермиону за руку. Ее пальцы были холодными и цепкими. — А теперь хватит стоять как столб. Ты в Париже, на тебе платье, ради которого стоит начать маленькую войну, а вокруг бьет магический бит. Пойдем. Не дав ей опомниться, Пэнси потащила Гермиону на только что открывшийся танцпол, сиявший, как черный лед. Там уже двигалась в такт музыке толпа, но Пэнси, не церемонясь, расчистила себе пространство одним лишь ледяным взглядом. И Пэнси начала медленно, безумно двигаться: не в каком-то изящном танце, а в безумном, освобождающем ритме, который выбивал из головы все мысли. Гермиона, сначала сопротивляясь, через минуту уже смеялась, встав спиной к подруге, широко улыбнувшись и двигая плечами параллельно ей. Пэнси танцевала с хищной, отточенной грацией, ее глаза сияли азартом. Именно в этот момент к краю танцпола подошли Блейз и Тео, привлеченные шумом и светом. Они подошли к Гермионе и Пэнси немного отошла, чтобы создать эффект неожиданности. Тео открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент черная бестия оказалось рядом с Гермионой. Блейз фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. А Тео… Тео просто застыл, не веря своим глазам. Игривая улыбка сменилась на ее лице чем-то более теплым, более настоящим. — Ну, привет - крикнула Пэнси ребятам, едва перекрывая музыку. — Blaze, tu as appris le français? Больше не было ни слов, ни вопросов. Она просто подошла, взяла Тео за лицо обеими руками и поцеловала: долго, страстно и без тени сомнения, прямо посреди бушующего клуба, будто вокруг никого не было. Тео, после секунды оцепенения, ответил ей с той же силой, обвив ее руками. Блейз, только закрыв рот, склонился к Гермионе: — Ну что, Гермиона, — сказал он с невозмутимым видом, глядя на целующуюся пару. — Похоже, ты умеешь удивлять. А Пэнси, оторвавшись на секунду от Тео, посмотрела прямо на Гермиону и подмигнула, ее глаза сияли торжеством и чистой, безудержной радостью. Сюрприз удался на славу. Спустя несколько коктейлей и встречи с Рольфом и Луной, друзья уже уверенно отправились на танцпол. Предыдущую песню перекрыла - Rihanna ‘Breakin’ Dishes’ и Пэнси улыбнулась, показав зубы. — Ох, я ее обожаю, Гермиона! — Крикнула девушка Музыка захватила их, став единым пульсирующим организмом. Rihanna ‘Breakin’ Dishes’ заполнила пространство рваным, гневным битом и вызывающим вокалом, и Пэнси откликнулась на нее, как на боевой клич. Ее плечи двигались резкими, отточенными толчками, бедра описывали дерзкие восьмерки, а каблуки отбивали на паркете свинцовый стук, врезавшийся прямо в ритм. Она танцевала с вызовом, с ледяным огнем в глазах, бросая взгляды то на Тео, то куда-то в толпу, будто ища следующую жертву или соучастника. Полумна преобразилась. В ярко-зеленом платье, которое переливалось, как крыло тропического жука, она казалась лесным духом, попавшим на заводской рейв. Ее движения были не такими агрессивными, но гипнотически плавными. Она поднимала руки высоко над головой, пальцы ее извивались, словно ловя невидимые нити энергии, струящиеся с потолка. Она вращалась, запрокинув голову, и ее длинные светлые волосы становились серебристым водоворотом в разноцветных лучах стробоскопов. Она ловила ритм всем телом, каждой клеткой, растворяясь в нем. Рольф рядом с ней старался повторять ее движения. Тео и Блейз сбросили маски сдержанности. Тео, обычно такой замкнутый, двигался с неожиданной, чуть угловатой грацией, подпевая строчкам песни, которые, казалось, знал наизусть. Его взгляд не отрывался от Пэнси, и в нем читалось восхищение и та самая, чуть ослабевшая, но все еще живая страсть. Блейз же танцевал с циничной, почти ленивой уверенностью аристократа, снизошедшего до плебейского веселья. Он не делал лишних движений, лишь слегка покачивался в такт, его руки были засунуты в карманы брюк, а взгляд, полный насмешливого интереса, скользил по окружающим, будто оценивая товар на аукционе. Но уголки его губ были приподняты: ему нравилось. А Гермиона… Она отдалилась на полшага от общего круга, позволив музыке войти внутрь. Ее глаза были прикрыты. Длинные, темные ресницы отбрасывали тени на скулы, подсвеченные мелькающим синим и красным. Она не делала резких движений. Ее танец был медленным, томным и невероятно сосредоточенным. Она чувствовала музыку кожей, каждый удар баса отдавался глубоко в животе, каждый хриплый возглас Рианны пробегал мурашками по спине. Ее тело двигалось волнообразно, как будто под водой. Бедра описывали плавные, чувственные круги, заставляя шелк платья обвиваться вокруг ног. Плечи слегка покачивались, оголенные руки поднимались, и пальцы в воздухе выписывали сложные, неспешные узоры, словно она читала на ощупь невидимые руны, сплетающиеся из звука и света. Голова ее была слегка запрокинута, обнажая длинную линию шеи, где у основания ключицы пульсировала жилка. Темные волны волос, уложенные с искусственной небрежностью, теперь раскачивались в такт, цепляясь за влажную кожу плеч и спины. Она была воплощенной сексуальностью, лишенной всякой показности. Это была не агрессия Пэнси и не трансовое состояние Луны. Это была глубокая, животная связь с ритмом, с собственным телом, отпущенным на свободу. Каждое ее движение дышало осознанной силой и скрытым жаром. Она не привлекала внимания: она его поглощала. Тот, кто смотрел на нее в этот миг, не мог отвести глаз. Это был танец-откровение, танец-воспоминание о том, что она - не только ум, не только воля, но и плоть, кровь и желание, заставившее забыть на время все шрамы и сомнения. Она танцевала так, будто вокруг никого не было, и в то же время ее присутствие заряжало пространство вокруг напряженной, магнетической энергией, из-за чего Пэнси, поглядывая на Гермиону, не могла перестать улыбаться. Песни менялись, цепляясь одна за другую, создавая непрерывный поток энергии. Танцпол гудел, тела сливались в едином ритме, и границы между «своими» и «чужими» в этом полумраке стирались. Именно в этот момент, когда композиция сменилась на что-то с глубоким, гипнотическим синтезаторным проигрышем, к их небольшому кругу сделал шаг еще один. Он возник из хаоса мерцающих силуэтов не внезапно, а естественно, словно был его частью с самого начала. Высокий, в простой черной рубашке с расстегнутым воротом и темных брюках, он казался островком ледяной тишины в центре звукового вихря. «Как там? Бледный призрак с холодными глазами и фамилией на ‘М’» - вспомнила Гермиона. Движения замедлились, а затем и вовсе прекратились. Все обернулись. Драко Малфой стоял, и его появление действовало как заклинание, останавливающее для перезагрузки. Он не выглядел гостем, он выглядел как хозяин, случайно зашедший проверить, что творят в его владениях. Он молча, с легкой, почти невесомой улыбкой, сделал круг почета. Луну он обнял легко, как старого, немного странного знакомого. Пэнси встретил ее вызов, она бросилась к нему с распростертыми объятиями, и он принял ее, чуть отклонив корпус назад. — Паркинсон. Итальянский воздух пошел тебе на пользу. Ты почти перестала выглядеть так, будто хочешь кого-нибудь отравить, — бросил он, и она рассмеялась. Тео и Блейзу он протянул руку для короткого, крепкого пожатия: жест между мужчинами, в котором читались годы сложной общей истории. С Блейзом они обменялись кивками, будто подтверждая некий тайный договор. С Рольфом он познакомился с холодноватой вежливостью, представившись просто: — Малфой. Его взгляд на секунду задержался на руках ботаника: на царапинах и пятнах земли — и в его глазах мелькнуло что-то вроде смутного интереса. И вот, когда круг приветствий замкнулся и внимание немного рассеялось — Блейз уже что-то говорил Тео, Пэнси поправляла платье и ловила текст песни, а Луна показывала Рольфу светящийся браслет, он, наконец, повернулся к Гермионе. Он подошел. И здесь, в отличие от безупречных, отрепетированных движений минуту назад, в нем появилась трещина. Малфой не выглядел как человек, который сомневается или переживает: его осанка была по-прежнему безупречна, лицо — маской спокойствия. Но в микроскопической задержке перед ней, в том, как его взгляд на секунду скользнул с ее глаз на губы и обратно, читалась неуверенность. Незнание, какой шаг будет правильным в этом новом, не прописанном этикетом танце. Он не сказал ни слова. Вместо этого он медленно, давая ей время отпрянуть, приподнял ее правую руку. Его пальцы обхватили ее запястье: нежно, но так, что она чувствовала всю силу его хватки, всю прохладу его кожи. Затем он склонил голову. Его губы коснулись тыльной стороны ее ладони. Это не был светский поцелуй в воздухе. Это было осязаемое, теплое прикосновение, которое длилось дольше, чем следовало. В тот миг, когда его губы коснулись ее кожи, она почувствовала, как он глубоко, почти неслышно вдыхает, как будто пытаясь уловить и запомнить ее запах: смесь парфюма, ночного воздуха и ее собственного, чистого аромата. — Грейнджер. — Сказал Драко, когда поднял на нее взгляд, еще не отпуская руку. — Малфой. — Просто сказала Гермиона. Затем он отпустил ее руку, выпрямился. В его глазах не было торжества. Было что-то тяжелое и значимое: признание, благодарность, вызов - все сразу. И тишина, которая повисла между ними после этого жеста, была громче любой музыки в клубе. Музыка сменила свой характер. Из динамиков полились первые, томные ноты, похожие на капли тяжелого, сладкого дождя по стеклу. Затем вступил глубокий, вибрационный бас, пробивающийся сквозь рев толпы: пульсирующий, гипнотический ритм The Weeknd и Anitta, обволакивающий и опасный. «São Paulo» завладела пространством, замедляя время и заставляя тела двигаться иначе — не в диком отрыве, а в чувственном, почти ленивом единении. Гермиона, в крови которой уже плавно горели четыре, а то и шесть (она перестала считать после второго) коктейлей с текилой, позволила этому новому ритму войти в себя. Она не отвернулась от Драко. Напротив. Она медленно, будто под водой, вернулась в движение, снова встала в общий круг, но ее все существо было направлено на него. Она не смотрела прямо, но ее периферийное зрение было приковано к его силуэту. Она покачивала бедрами в такт томному биту, ее руки плавно скользили по собственному телу, поправляя несуществующие складки на платье, касаясь шеи, плеч, поднимаясь вверх. Это была пантомима невинности, исполненная с таким осознанным, медленным вызовом, что она не могла быть ничем иным, кроме как флиртом. Ей нравилось флиртовать. Возможно. И мысль о том, что это именно флирт с Драко Малфоем, тоже ей нравилась. Возможно… Это заставило горячую волну удовольствия прокатиться по ее спине. Круг изменился. Тео притянул Пэнси к себе, его руки плотно обхватили ее талию, и они замерли, почти не двигаясь, просто раскачиваясь в такт, уткнувшись лбами друг в друга, полностью потерянные в своем мире. Луна и Рольф, улыбаясь, отплыли чуть дальше, их танцующие фигуры под гипнотическую музыку напоминали двух странных, прекрасных существ, общающихся на языке плавных жестов. Блейз, поймав на себе заинтересованный взгляд эффектной волшебницы с аметистовыми волосами, с характерной усмешкой предложил ей танец и растворился с ней в толпе. А Гермиона танцевала одна. Ее глаза снова были прикрыты, но на этот раз она не пряталась. Она демонстрировала. Каждое движение было продуманным и невероятно сексуальным в своей кажущейся непроизвольности. И тогда она почувствовала это. Прикосновение. Широкие, теплые ладони легли на ее талию сзади, пальцы едва заметно впились в шелк платья. Она не вздрогнула. Она сделала небольшой, игривый шаг вперед, разрывая контакт. И ощутила за спиной не пустоту, а холодное пространство ожидания. Это было не навязывание. Это было предложение. И она, подчиняясь порыву, который был на стороне текилы и не имел всякой логики, приняла его. Она шагнула назад. Ее голова наклонилась влево, обнажая шею, но она не оборачивалась. Ее руки, как бы продолжая танец, плавно ушли за спину. Она нашла его кисти, висящие в воздухе, и, не глядя, взяла их своими. Ее пальцы скользнули по его костяшкам, чувствуя тонкую кожу и силу, таящуюся в них. Затем она положила его ладони обратно себе на талию, на то же самое место, чуть тверже, чем было в первый раз. И, сделав это, она отклонилась назад. Сначала боязливо, лишь на сантиметр, проверяя опору. И ощутила ее: твердую, незыблемую стену его груди, тепло его тела, проникающее сквозь тонкие ткани, и тот самый, сводящий с ума аромат, который теперь был не призрачным воспоминанием, а реальностью: карамель, свежий пергамент и что-то неуловимо дорогое и мужское. Он не сдвинулся с места. Он принял ее вес, его руки зафиксировались на ее талии, и они замерли так на долю секунды: две фигуры, слившиеся в один силуэт под гипнотический бит, в самом сердце бушующего клуба. Гермиона закрыла глаза, отдаваясь чувству ритма, ощутив за спиной легкие, аристократические покачивания в такт. Ее сердце колотилось где-то в горле, а музыка, казалось, билась в такт его пульсу, который она чувствовала сквозь свою спину. (1:01): Время растянулось, подчиняясь томному биту и тягучему вокалу. Гермиона, почувствовав под спиной надежную опору, сделала следующий шаг в этом немом диалоге. Она плавно переступила одной ногой назад, приблизив себя к нему еще на сантиметр, так что его тепло теперь обволакивало ее не как намек, а как факт. Оно разливалось по ее спине, плечам, растворяя последние остатки ночной прохлады от кондиционеров. Она не прекращала двигаться, ее бедра продолжали описывать медленные, чувственные круги, но теперь ее танец был привязан к другому центру тяжести… К нему. Его ладони на ее талии не были статичными. Они скользили, словно произнося слова песни. Медленно, почти лениво, следуя линиям ее тела, как будто читая карту по памяти. Они обводили изгиб ее талии, пальцы слегка вдавливались в шелк, затем двигались вперед, едва касаясь плоскости ее живота через тонкую ткань платья, вызывая там вспышку жара. Потом вновь смещались назад, к бокам, и начинали медленный путь вверх, к основанию ее ребер, не касаясь нижней линии груди. Каждое такое движение было испытанием, исследованием и, она с удивлением это осознавала, восхищением. От его прикосновений она чувствовала себя не объектом, а… шедевром. Работой искусства, которую он изучал с благоговейным вниманием. И это внимание, это молчаливое одобрение его пальцев заставляло ее чувствовать себя раскрепощенной, мощной, невероятно сексуальной. Сексуальность исходила не от него, а из нее самой, а он лишь был тем, кто дал ей смелость выпустить ее на свободу. (1:48) Она аккуратно запрокинула голову, позволяя затылку коснуться его плеча. Правая рука Малфоя, до этого находившаяся на ее правом бедре, обогнула линию талии и, не останавливаясь, поплыла вдоль ее бока. Путь был прямым, но исполненным такого осознанного, почти хирургического внимания, что каждое мышечное волокно под его пальцами казалось отмеченным. Когда его рука достигла уровня ее груди, движение замедлилось, стало почти невесомым. Он провел тыльной стороны ладони и костяшек пальцев по самой выпуклой линии, очерчивая ее контур поверх тонкого шелка. Это было не домогательство, а поклонение форме, признание ее женственности, высказанное на языке прикосновений. Завершив эту дугу, его рука наконец достигла ее левого плеча. Он не просто положил ее туда. Его большой палец начал выводить на ее коже короткие, медленные линии. От твердой косточки плеча вверх, к чувствительному основанию шеи, где пульсировала жилка. И обратно. Вновь и вновь. Это было очерчивание границ, завоевание территории сантиметр за сантиметром. Каждое движение было невероятно медленным и бесконечно сосредоточенным, будто он запоминал рельеф ее кожи, ее температуру, ее реакцию: легкую дрожь, пробегавшую по ней при каждом движении вверх, к шее. Его пальцы были одновременно и нежными, и безоговорочно властными, заявляющими право на это мгновение, на эту близость. Ее руки, до этого поднимавшиеся над головой или касавшиеся его рук, теперь поднялись. Она закинула правую руку за шею Малфоя, поворачивая к его шее голову, выдыхая горячий воздух в артерию. Гермиона запустила пальцы в его волосы у висков, чувствуя под подушечками прохладу и шелковистую текстуру. Это был ее ответ, ее способ сказать «я здесь» и «я позволяю». Она не видела его лица, ведь глаза были все еще закрыты, но чувствовала, как его дыхание стало чуть глубже, как его грудная клетка расширилась под ее спиной. Они даже не смотрели друг на друга. Они танцевали: одно тело на двоих, один ритм, одно дыхание в гуле чужих голосов и музыки, доносившейся словно из-под воды. Вокруг продолжался праздник, смех, движение, но для них в этот момент существовал только этот маленький островок интимности посреди шторма. И она поняла, что не хочет, чтобы эта песня когда-нибудь заканчивалась. (4.18) Будто почувствовав ее немую мысль о вечности, он нарушил хореографию их молчаливого диалога. Его руки, лежавшие на ее плече и талии, скомандовали. Он повернул ее, плавно, но непререкаемо, используя свое тело как ось. В одно мгновение ее спина потеряла его тепло, и она оказалась к нему лицом, все еще в пределах его рук, но теперь разделенная сантиметрами воздуха, наэлектризованного музыкой и их дыханием. Он смотрел на нее. Его серые глаза в мерцающем свете были глубокими, темными и абсолютно ясными. В них не осталось ни тени неуверенности, только вопрос. Взгляд его скользнул с ее глаз, прочитал что-то в их расширенных зрачках, и опустился к ее губам. Задержался там. Это был не просто взгляд. Это было предложение, высказанное без единого слова. « Можно? » Гермиона не ответила словами. Она не кивнула. Ее собственный взгляд, томный и полный огня от выпитого и от этого танца, медленно повторил его путь. Она посмотрела в его глаза, увидела в них отражение клубных огней и собственное лицо, а затем так же медленно, давая себе и ему последний шанс отступить, опустила ресницы и посмотрела на его губы. На ту тонкую, обычно насмешливую линию, которая сейчас была слегка приоткрыта. Ее ответ был кристально чист: «Да». Он уловил его мгновенно. И в его движении была не только страсть, но и расчет. Он сделал еще пол-оборота, поставив ее спиной к вовсе не оживленной части зала, к еле видимой стене заведения. Его широкая спина и плечи стали живым щитом, ограждающим этот момент от чужих глаз. Здесь, в этой тени, созданной им же, существовали только они. Это не было нежным, вопросительным прикосновением. Его губы нашли ее с первой же попытки, точно и уверенно. Поцелуй был глубоким, влажным, не оставляющим места для сомнений. В нем был вкус дорогого виски, который он пил, ее собственного коктейля, и чего-то неуловимого, что было просто им. Его рука снова нашла ее талию, прижимая ее к себе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Другая рука вцепилась в ее волосы у затылка, не причиняя боли, но фиксируя, не позволяя отступить ни на миллиметр. Гермиона ответила ему с той же силой. Ее руки сомкнулись на его шее, пальцы впились в короткие волосы у его висков. Она открылась этому поцелую, этому моменту, этому человеку. Музыка, толпа, весь остальной мир растворились в гуле крови в ушах и в этом всепоглощающем, жгучем контакте. Это была печать на негласном договоре, начало чего-то нового, опасного и невероятно желанного. Их губы расстались лишь на сантиметр, чтобы вдохнуть один воздух на двоих, а подбородок Драко наклонился к ее уху, смотря в стену: — Это все так неправильно, — крикнул Малфой с сильной одышкой в голосе. — Что мы делаем? Гермиона, оторвавшись от его губ, сама едва переводила дыхание. Ее взгляд упал на пол, в безопасную темноту за его спиной, подальше от любых возможных глаз. Его слова прозвучали как удар холодной воды, но не остудили, а лишь обострили все внутри. Она мельком, быстрым движением глаз, просканировала пространство. Взор наткнулся на Пэнси, которая танцевала с Тео, но смотрела прямо на нее. Не с осуждением, не с удивлением. С пониманием и твердой поддержкой. Одна сторона ее губ дрогнула в едва заметной улыбке, она кивнула и прикрыла глаза. Ободренная этим, Гермиона снова опустила взгляд, собралась с мыслями, а затем приподняла подбородок, чтобы ее губы коснулись мокрой от пота мочки уха Драко: — То, что кажется самым правильным прямо сейчас, — выдохнула она, и в ее голосе, тихом, но четком, прозвучала самоуверенность и вызов. Она отодвинула голову назад, чтобы увидеть реакцию в его глазах. Он смотрел на нее, и в его серых глубинах бушевала буря: борьба между старыми демонами и этой новой, ослепляющей реальностью. Не дожидаясь его вердикта, она сама сделала шаг. Ее губы нашли его не в страстном захвате, а в коротком, целенаправленном, почти кусающем прикосновении к его нижней губе, как будто ставя на ней свою печать. Затем она снова оторвалась, ее глаза впились в его, выискивая ответ: принял ли он ее логику? Ответ пришел не в словах, а в действии, грубом и не терпящем возражений. — Блять, Грейнджер, — простонал он ей в ухо, и в этом стоне была вся ярость, все отчаяние и всепоглощающее желание, которое уже нельзя было отрицать. Он развернул ее своим телом, ведя спиной через толпу, пока ее плечи не уперлись в прохладную, шероховатую поверхность стены. Его рука легла на ее лопатки не грубо, а с парадоксальной, почти болезненной бережностью, будто он прижимал к руке хрупкую вазу, которая может разбиться от слишком резкого соприкосновения с реальностью. А затем его тело прижалось к ней, обвивая, как лиана, заявляя право собственности и предлагая защиту в одном жесте. Он был и ее щитом от мира, и ее тюремщиком в этом уголке безумия, который они создали вдвоем. И в его глазах, теперь смотрящих на нее с расстояния в пару сантиметров, уже не было вопроса. Был только факт. Время под поцелуем утратило всякий смысл. Оно могло быть секундой или часом: для Гермионы это была целая вечность, наполненная жаром, вкусом и всепоглощающим ощущением правильности, которое глушило все внутренние тревоги. То, что происходило внутри нее: бунт разума против чувств, чистая, животная радость и страх - было слишком сложно для слов. Их разъединило не отсутствие воздуха и даже не собственная воля. Их разлучили. Крепкая рука легла на плечо Драко и оттянула его назад с неожиданной силой. Это был Теодор Нотт. На его обычно спокойном лице играла широкая, почти безумная улыбка. — Перерыв, дружище, — крикнул он, перекрывая грохот музыки, уже сменившейся на что-то более агрессивное и танцевальное. — Нас зовут на войну под знаменами Гаги! Он без церемоний поволок ошеломленного Драко в сторону бара. Тот на мгновение встретился взглядом с Гермионой: в его глазах читалось раздражение, недосказанность и неотпустившее желание, но сопротивление было бесполезно. Механика уже запущена. Инициатором, как выяснилось, была Пэнси. Пока Гермиона и Драко теряли головы у стены, в клубе уже несколько минут гремела Lady Gaga ‘Judas’ (0:37) и Пэнси, загоревшись идеей, наклонилась к Тео и прошептала ему на ухо приказ-просьбу: — Спаси мою кошку от пасти дракона и веди всех в круг. Сейчас же. Она собрала Луну и Рольфа, отозвала Блейза, который как раз отпускал свою временную спутницу с легким разочарованием. Теперь Пэнси, сияя от восторга, схватила растерянную Гермиону за руку и втащила ее в образовавшийся круг. — Никаких трагедий! Только сексуальные танцы! — прокричала она, и ее энергия была заразительна. Она положила руки на плечи Гермионе и Луне, стоявшим по бокам, и начала подпрыгивать в такт жесткому, церковно-электронному биту, выкрикивая строчки припева. Ее энтузиазм был магнитным. Зеленое платье Луны мелькало, как крыло экзотической птицы. Рольф, немного неуклюже, но с искренней улыбкой, присоединился к ее движениям. Блейз, с привычной циничной усмешкой, все же начал отбивать ритм, его тело двигалось с той же ленивой грацией, что и всегда. А затем в круг влились и они. Тео, все еще улыбаясь, встал между Блейзом и Рольфом. И Драко протиснулся в образовавшуюся брешь между Блейзом и Гермионой, его рука снова коснулась ее плеча: уже не в интимном уединении, а в центре безумного, коллективного веселья, а Грейнджер положила руку ему на талию. Он не смотрел на нее. Он смотрел вперед, на мелькающие огни, и его лицо было маской. (1:16) Пэнси не просто прыгала — она зажигала. Ее тело вибрировало в такт каждому удару барабанов, каждому выкрику Гаги, будто она была проводником этой бунтарской энергии. Гермиона, сначала оглушенная резкой сменой декораций, через пару тактов отпустила контроль. Адреналин от поцелуя, текила в крови и бешеная энергия Пэнси слились воедино. Она перестала просто подпрыгивать: ее плечи входили в резкие, отточенные толчки, бедра выписывали агрессивные восьмерки, а волны волос летали вокруг лица, как огненное облако. Она кричала строчки припева вместе со всеми, и это был крик освобождения. Луна преобразилась. Ее танцующая фигура была хаотичной и неземной: она вращалась, запрокинув голову, словно ловила не звуки, а вибрации вселенной, которые несла песня. Рольф, сбросив академическую сдержанность, танцевал рядом с ней широкими, немного угловатыми движениями, и его искренний, открытый смех был слышен даже сквозь музыку. Блейз, этот циник, отплясывал с видом снисходительного аристократа, но его глаза горели азартом. Движения его были экономными, но невероятно точными: каждый кивок головы, каждый взмах руки попадал идеально в ритм. Он ловил взгляды девушек на танцполе и отвечал им вызывающей усмешкой. Тео, вернувшись с Драко, влился в круг с новой силой. Его танцующий силуэт был полон радостной, почти мальчишеской энергии. Он перекрикивался с Пэнси, и она в ответ закатывала глаза, но улыбка не сходила с ее лица. И Драко. Втиснувшись между Блейзом и Гермионой, он не стоял столбом. Он двигался. Он с удовольствием прыгал с друзьями, отбивая четкие звуки о пол. Он кричал что-то Блейзу, и тот, смеясь, отвечал. Через некоторое время Пэнси опустила руки с плеч девушек и протянула их к Луне, взяв ее за руку одной, выполняя волны в воздухе второй. Тео и Блейз начали описывать круги вокруг Рольфа, который с радостью поддержал их порыв. А Малфой… Он положил руки на талию Грейнджер, абсолютно не стесняясь своих действий. Гермиона вытянула обе руки на его плечах и приблизилась к нему, увеличивая площадь соприкосновения и жар в собственном теле. Она наклонилась к Драко, почти вплотную прижимая губы к уху, подпевая куплету: — I… wanna love you But something's pulling mee away from you Jesus is my virtueeee And Judas is the demon I cling to На что Малфой улыбнулся и поднял руки с талии чуть выше к ребрам, аккуратно их сжав сквозь тонкую ткань. Так и продолжался их вечер: бесконечный калейдоскоп песен, где каждый трек находил отклик в ком-то из них. В моменты всеобщего безумия они сбивались в шумную, смеющуюся толпу, выкрикивая слова и выписывая на паркете сумасшедшие па. В минуты более медленных, чувственных композиций круг распадался на пары и трио. Но красной нитью через все это время тянулась новая, наэлектризованная связь между Гермионой и Драко. Его руки на ее талии, на боках, на спине стали ее новой точкой отсчета в этом хаосе. Ее прикосновения к его шее, плечам, волосам — ее способом заякориться в реальности, которая все больше напоминала прекрасный, опьяняющий сон. Каждый их взгляд, украденный у музыки и друзей, каждый шепот, пробивавшийся сквозь грохот басов, был обещанием. Обещанием разговора, который еще предстоит, и той близости, которая уже перестала пугать, а начала манить.

***

Когда динамики наконец снизили свою мощь, возвещая о рассвете, а свет в зале стал мягче, они вывалились на пустынную улицу, как разрозненный, счастливо измотанный отряд. Воздух был прохладным и влажным, смывая с кожи липкий жар клуба. Пэнси, прислонившись к Тео, что-то тихо говорила, жестикулируя. Луна и Рольф смотрели на начинающее светлеть небо, делясь впечатлениями. Блейз ловил такси, философски комментируя качество парижской ночной жизни. Гермиона стояла, опираясь на холодную стену, пытаясь вернуть легкость в ноги, отяжелевшие от танцев и выпитого. Рядом возникла тень. — Ты еще жива, Грейнджер? — его голос был низким, хрипловатым от крика. Она повернула голову и встретилась с его взглядом. В серых глазах уже не бушевала буря, но тлели ее угли: усталые, глубокие, знающие. — Пока что, — ответила она, и ее губы сами растянулись в улыбке. Он протянул руку. Просто предложил опору. Она посмотрела на его ладонь, затем снова на него, и без колебаний положила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев: крепко, надежно, без лишних слов. Так они и стояли, посреди постепенно просыпающегося города, держась за руки, пока их друзья решали, кто как доберется домой. Ночь закончилась. Но что-то новое, трепетное и пугающе реальное, только что началось. Луна, улыбаясь своей таинственной улыбкой, обняла Гермиону. — Мы с Рольфом хотели бы немного прогуляться, а потом пойти по домам, — сказала она. — Простите, что вас бросаем. В воздухе еще много спутанных утренних снов, которые нужно распутать. Пьяный, но удивительно твердо стоящий на ногах Блейз Забини подошел к Луне и крепко, по-братски обнял ее. — А я улета-а-аю от вас на этом замечательном такси, — Блейз показал пальцем на машину, остановившуюся рядом, и его ухмылка была почти прежней, школьной. — Но извиняться я не буду. Вы меня сегодня достали своим… счастьем. Все рассмеялись. Блейз, церемонно поцеловав в щеку Пэнси и Гермиону, крепко пожал руки Тео, Драко и Рольфу, а затем сделал преувеличенно глубокий и слегка пошатывающийся «пьяный реверанс». Луна с Рольфом, переплетя пальцы, мягко попрощались и растворились в серовато-сиреневом предрассветном тумане, направляясь к Сене. Пэнси, прислонившись к Тео, который обнимал ее за плечи, смотрела на Гермиону. — Кошка, я остаюсь с тобой! — радостно заявила она. — Я, кажется, забыла снять номер в отеле… — заплетающимся языком пролепетала Пэнси. — Ты знаешь, в каком отеле я живу, — сказала Гермиона, машинально сцепив пальцы с Драко снова, будто это было самым естественным движением в мире. — Ле Бристоль, мать его! — Повернувшись к Тео сказала Пэнси. Драко, слушавший до этого с полузакрытыми глазами, слегка, едва заметно приподнял брови. Это было узнаваемая, легкая ирония и что-то вроде: «Ну конечно. Так и знал». Он не сказал ни слова, лишь его пальцы чуть сильнее сжали ее руку. Тео, поймав этот взгляд и оценив ситуацию, с легкой усмешкой пожал плечами. — Раз уж мы все здесь такие одинокие и покинутые, — начал он, глядя на Пэнси, — и раз твоя королевская квартира в «Ле Бристоль», Грейнджер, явно ожидает вас двоих, то, полагаю, протокол велит нам сопроводить вас до места и убедиться, что вы благополучно не упадете в фонтан по дороге. Так и вышло. Они вчетвером дошли до отеля, прошли через безмолвный, благоухающий цветами холл под сонный взгляд ночного портье и втиснулись в лифт. Атмосфера была сонной, теплой и лишенной всякого напряжения — только усталость и странное чувство товарищества. В номере Гермионы огромная кровать под балдахином действительно казалась готовой принять целую роту уставших гуляк. Никто не спорил, не строил планов. Это случилось само собой, как логичное завершение безумной ночи. Первой сдалась Пэнси, скинув туфли и плюхнувшись на край. Тео последовал за ней, лег рядом, и она тут же прильнула к нему, уткнувшись носом в его шею. Гермиона, чувствуя, как веки наливаются свинцом, опустилась в центр, на прохладный шелк подушки. Свет парижского утра, пробивавшийся сквозь щели в шторах, рисовал бледные полосы на спящих лицах. Последним, что почувствовала Гермиона перед тем, как сон накрыл ее с головой, было не прикосновение, а осознание. Осознание его тепла за спиной, спокойного дыхания Пэнси перед лицом и того, что ее рука лежит поверх одеяла, и всего в сантиметре от нее лежит его рука.