XI. Чертоги разума

Этой ночью Гермиона вскочила с кровати, сердце колотилось от остаточных вибраций кошмара, который на этот раз был не ярок, а гулок и темен, как подземный грохот. Она подошла к подоконнику в своих новых апартаментах, чувствуя под босыми ногами прохладу старого дуба. Лунный свет выхватывал из темноты горшок с серебристой полынью. Рядом лежал небольшой кусок чистого пергамента. Слова «спасибо», сказанные в ночное небо, казались ей теперь эфемерными, недостаточными. Благодарность, которую она чувствовала, была конкретной, осязаемой, как та самая сумма за дом. Ей нужен был жест. Не логичный, не взвешенный. Порыв. Она взяла перо и аккуратно, с непривычной для дрожащей руки точностью, вывела два слова: «Merci. Hermione G.» Больше ничего. Ни объяснений, ни намеков. Просто факт: она знает. И благодарна. То, что она сделала дальше, не поддавалось внятному объяснению даже ей самой. Скорее, это был инстинкт, смутная память о чем-то увиденном когда-то в глупом маггловском фильме или прочитанном в старом романе. Она взяла с прикроватной тумбочки тюбик бордовой маггловской помады — купленный с Луной, чтобы «почувствовать вкус другой жизни». Недолго думая, она накрасила губы, чувствуя странную, почти детскую торжественность момента. Затем приложила сложенную записку к губам, оставив на ней яркий, четкий отпечаток. Глупо. Безумно. Она подошла к открытому окну, впускающему ночную прохладу, и протянула записку своему филину, который дремал на специально сооруженной жердочке. — Найди его. Отдай, — прошептала она, и в ее голосе не было ни сомнений, ни просьбы. Был приказ самой себе — завершить этот цикл. Птица, блеснув огромными глазами, забрала пергамент в клюв и растворилась в темноте. Гермиона закрыла окно, легла на прохладные простыни своей огромной кровати и смотрела в потолок, пока на губах не высохла горьковатая сладость помады. Сон, когда он наконец пришел, был мстительным. Кошмар вернулся не просто повторением, а усиленной версией. Малфой-мэнор в нем дышал злобой, стены сжимались, шепот переходил в рев, а образ Беллатрисы был искажен не скорбью, а ледяным, безразличным презрением. «Ты думала, сбежишь? Он в тебе. Дом в тебе. Мы все в тебе.» Она металась, плакала во сне, просыпалась с рыданиями, ее пальцы впивались в предплечья, оставляя красные полосы — тщетная попытка физической болью заглушить психическую. Ничто не помогало. И единственное, что, как она знала, могло бы помочь — теплые ладони и тихий голос в темноте — было теперь недоступно, отправлено вместе с дерзкой запиской в ночь.

***

Утро 21 июня, 2000 Встреча с Кэтрин Голдштейн была назначена на полдень. На девять вечера у Гермионы был билет в Лондон — на предстоящую встречу с Армандом Дюкассом и, что важнее, на вечер с Гарри. Ее новый дом должен был окончательно перестать быть ее. Последние ночи были беспросветными. Даже зелье «Сна без сновидений», которое она тайком приобрела еще в Хогсмиде на восьмом курсе, перестало действовать — кошмары пробивались сквозь химический барьер с утроенной силой. Луна, навещавшая ее в новых апартаментах, не выразила удивления ни выбором квартиры, ни состоянием подруги. Она лишь обняла Гермиону на прощание, сказав: «Очень многое мне подсказало, что ты останешься тут. Я рада». Казалось, Луна видела не разбитость, а тот самый будущий росток, ради которого и приходилось сейчас перекапывать выжженную землю. Они с Рольфом решили, что на первые сеансы им приходить не нужно — это должен был быть диалог строго между двумя девушками. Адрес, который дал Рольф, находился на rue des Martyrs. Улица Мучеников. Гермиона нашла в этом мрачную иронию. Квартира Кэтрин была в старом, ничем не примечательном с виду маггловском доме. Но стоило Гермионе подняться на третий этаж и коснуться двери с табличкой «Голдштейн», как она почувствовала едва уловимое, но мощное поле тишины и защиты, окружавшее жилище. Дверь открылась сама. Увидев Кэтрин Голдштейн, Гермиона сразу поняла две вещи. Первая: от человека, который читает не просто мысли, а саму ткань сознания, скрыть что-либо будет не просто трудно, а в ее случае — невозможно. И вторую: Кэтрин Голдштейн, пожалуй, самая красивая ведьма из всех, что видела Гермиона. Не классической, холодной красотой, а сияющей, почти солнечной. И это сияние исходило не только от блестящих волос цвета спелой пшеницы, уложенных в безупречное каре, или от ярко-синих, невероятно добрых глаз. Оно шло изнутри: уверенности, спокойной силы и того самого «дара», который витал вокруг нее почти осязаемо. — Объясню тебе кратко, — начала Кэтрин, ее голос был высоким, мелодичным, но в нем чувствовалась сталь. — Я не психотерапевт. Тебе, если разобраться, не нужна помощь психотерапевта. Ну, а если бы и была нужна — это не ко мне, дорогая. Она улыбнулась, и Гермиона почувствовала, как улыбка эта касается не только ее лица, но и каких-то глубин ее уставшей души. Кэтрин была похожа на Луну той же принадлежностью к миру неочевидного, но где Луна была мечтательным исследователем флюидов, Кэтрин была мастером. Точным, ясным, сострадающим, но непреклонным. — Я хочу тебе помочь, — продолжила Кэтрин, указывая ей на глубокое кресло. Сама она села напротив, на низкий диван, укутанный вердами шерстяных пледов. — Война — всегда ужасно. Независимо от того, на чьей ты стороне, под каким знаменем стоишь. Она оставляет шрамы в пространстве и в душах. Твой шрам… он особенно сложный. Он сросся с чужими историями. Знаю, что Рольф наверняка меня расхвалил, но это не моя профессия в обычном смысле. Я легилимент с рождения и никогда не обучалась этому в школах. Были случаи, когда мне приходилось помогать людям… чаще тем, кто пострадал от темных искусств или невыносимых воспоминаний. Но я не хотела бы тебя обнадеживать. Это не волшебная палочка. Гермиона молча слушала, впитывая каждое слово, пытаясь не думать, потому что любая ее мысль сейчас была как будто выведена невидимыми чернилами на лбу. — Дело в том, — Кэтрин наклонилась вперед, ее взгляд стал проницательным, но не колючим, — что некоторые из моих действий могут временно усилить твое депрессивное состояние, которое и так уже есть. Не спорь! — она мягко, но твердо перебила начавшийся в голове Гермионы внутренний протест. — У тебя оно уже развивается, и смысла этого отрицать нет. Ты истощена, ты в ловушке между прошлым и будущим, и твой разум выбрал самый изнурительный способ борьбы — бесконечную ночную битву. Если ты действительно готова на риски, стоит сделать несколько вещей. Она сделала паузу, давая словам улечься. — Во-первых, несмотря на то, что Рольф со мной не совсем согласен, нам стоит научиться подавлять кошмар. Не полностью и не навсегда. Но так, чтобы дать тебе передышку. Чтобы твоя психика не истощилась окончательно, пока мы будем работать над причиной. Для этого мне нужно понять механизм. Подскажи, Миона, — Кэтрин внезапно использовала уменьшительное, и это прозвучало не фамильярно, а по-матерински заботливо, — у тебя бывает такое, что тебе вовсе не снится кошмар? Или… что тебе становится легче, когда ты не одна? В этот момент, если бы это было возможно, Гермиона мысленно «с грохотом захлопнула ящик Пандоры» в своей голове, отчаянно пытаясь отсечь поток образов: теплой спины под щекой, тяжелой руки на талии, запаха карамели в темной комнате. Она решила обдумать все это позже, в одиночестве, вдали от этого всевидящего взгляда. — Да… такое бывает, — выдохнула она, заставляя голос звучать нейтрально. — Если я сплю меньше пяти часов… иногда кошмар не успевает развернуться. Или… если я очень, очень устала. — Хм… — задумчиво хмыкнула Кэтрин. — Поняла. Но я бы хотела, чтобы ты постаралась найти другой якорь, не разрушительный для тела. Может, тебе становится легче, когда тебя… успокаивают? Когда ты чувствуешь защиту? Вопрос был поставлен прямо. И он висел в воздухе между ними, нагруженный всем, что Гермиона так отчаянно пыталась запереть. — Да… — она сдалась, голос стал тише. — Такое… может быть. — Хорошо, — Кэтрин кивнула, как будто получила важный кусок пазла. — Это полезная информация. Я хочу, чтобы ты со мной не спорила. Постарайся сделать так, чтобы хотя бы несколько раз до нашего сеанса ночью у тебя была защита. Физическая, осязаемая. — Я… я постараюсь. — А теперь главное. Опиши мне кошмар. Не так, как ты рассказывала бы другу. Опиши его как ученый. В мельчайших деталях. Что ты видишь первой? Какая температура? Есть ли запахи? Как варьируется сцена? Что ты чувствуешь в теле в каждый момент? Начинай. Так начался их разговор. Он длился часами. Гермиона говорила, сбивалась, плакала, снова собиралась и говорила. Кэтрин направляла ее вопросами, точными и безжалостными, но ее присутствие было подобно мягкой, непробиваемой стене, о которую можно было разбить свою боль, не опасаясь разрушить что-то вокруг. Она не давала советов. Она картографировала. К пяти вечера Гермиона была опустошена, как после многочасового экзамена. Но в этой опустошенности была странная чистота. Гермиона решила: Кэтрин Голдштейн абсолютно точно сможет помочь. Это была не надежда, а знание, основанное на профессиональной мощи, которую она ощутила., Процесс будет долгим, болезненным и потребует от нее отдачи., И, кажется, в ближайшем будущем ей, возможно, придется рассмотреть вариант с внешним якорем. С просьбой о помощи, которую она уже интуитивно отправила в ночь на алой помаде. Мысль о том, чтобы каждый вечер просить Драко Малфоя быть ее защитой, была унизительной, невыносимой… и при этом странно логичной. Он уже был частью этой истории. Он уже однажды вмешался. — На сегодня достаточно, — сказала Кэтрин, наливая Гермионе чашку крепкого, сладкого чая. — Ты проделала огромную работу. Следующая встреча — через три-пять дней. Я тебе напишу. Постарайся до нее хоть немного поспать. И, Гермиона… не бойся использовать то, что работает. Даже если это кажется неправильным или неудобным. Выживание — не всегда про гордое одиночество. Иногда — про умение принять протянутую руку. Гермиона кивнула, не в силах говорить. Она выпила чай, чувствуя, как сладкая теплота растекается по закоченевшему от напряжения телу. Вечером она почти на автомате добралась до аэропорта, прошла регистрацию и уселась в кресло у иллюминатора. Физическая усталость от разговора с Кэтрин и ночей без сна накрыла ее с головой еще до взлета. Она провалилась в тяжелый, безсновидный ступор и проснулась уже над огнями Лондона.

***

В ее — вскоре бывшем — доме было пусто, тихо и пахло пылью. Она не стала осматривать комнаты, не стала вспоминать. Она просто прошла в спальню, упала на нетронутую постель и погрузилась в забытье, слишком изможденная даже для кошмаров. Она совершенно забыла проверить почту. И потому не увидела конверт от Арманда Дюкасса, аккуратно лежащий на рабочем столе в кабинете, который принес ее филин днем. В письме, помимо подтверждения встречи на завтра, было несколько деловых предложений и, самое главное, постскриптум, набранный особенно четким шрифтом: «P.S. Для соблюдения всех формальностей и защиты ваших интересов я буду присутствовать на встрече со своим юристом, мсье Ренаром. Настоятельно рекомендую и вам обеспечить себе аналогичное представительство. Дела, связанные с недвижимостью такого… резонирующего свойства, требуют предельной юридической точности. » Но все это осталось за порогом ее сознания. Пока Гермиона спала тяжелым, безвольным сном в лондонском доме, который уже перестал быть ее якорем и скоро должен был перестать быть ее собственностью, в парижской ночи ее записка с алым отпечатком нашел своего адресата. И где-то в другом конце города, мужчина с серыми глазами и запахом карамели развернул маленький клочок пергамента, и его бесстрастное лицо озарилось на мгновение чем-то вроде изумления, а затем — глубокой, сложной задумчивости. Игра, которую он начал, только что перешла на новый, совершенно непредсказуемый уровень.