XXII. На территории врага

Выходные раскинулись перед Гермионой бескрайним, светлым полем. После безумной ночи в «Le Refuge» и пьяного купания в фонтане мир вернулся в свои берега, но эти берега были теперь другими — более мягкими, теплыми, окрашенными в пастельные тона утреннего покоя. Она проснулась уже в своей постели и одна. Воздух в комнате был пропитан его запахом — карамель, кожа, дождь, теперь смешанные с ее собственной пудрой и ароматом кофе, который она сварила. На стуле у зеркала висел его черный пиджак… Он ушел? Телефонный звонок Джинни застал ее сидящей на подоконнике в спальне с чашкой в руках. Она уже прочитала письмо, и каждое слово подруги отзывалось в ней радостным эхом. Звонок стал логичным продолжением. — Алло? Гермиона? Ты как, моя золотая девочка? — Джинни! Все в порядке, лучше некуда! — ее голос, звонкий и счастливый, был лучшим ответом на любые тревоги. Она поставила телефон на громкую связь и положила голову на колени, смотря на Париж сквозь стекло. Гермиона погрузилась в водоворот разговора, как в теплую ванну. Рассказывала про Луну и ее «лютики, которые на самом деле разговаривают, но только о погоде»: — А в пятницу, — продолжала она, ее взгляд невольно скользнул в сторону спальни, дверь в которую была приоткрыта, — я… вышла. В бар. «Le Refuge des Ombres». Туда ходит… ну, местная тусовка. — Местная тусовка? — мгновенно уловила нюанс Джинни. — Это что, код для «слизеринского интерната в изгнании»? Успокой меня тем, что там была хотя бы Пэнс… Гермиона засмеялась, легкий румянец окрасил ее щеки. — Конечно была!!! Она меня туда и вытащила. — Улыбалась Гермиона. — Была Луна со своим… Рольфом Саламандером. Он хороший, когда вы познакомитесь — ты будешь приятно удивлена! И Пэнси Паркинсон. И… еще несколько человек… — Нес-коль-ко, — повторила Джинни, и в ее голосе зазвучала хищная, любопытная нота. — Кое-кто, кто заставил мою умнейшую подругу выйти в свет и, судя по тону, не просто сидеть в углу с книгой. — Джинни, — вздохнула Гермиона, но в ее голосе не было раздражения, только смущение. — Никаких «муток», как ты любишь говорить. Просто… компания. Мы выпили, потанцевали… Это было весело. По-настоящему. — Танцы. Со слизеринцами. Весело. — Джинни делала паузы между словами, будто собирая пазл. — Гермиона Джин Грейнджер, ты влюблена. Кто на тебя так влияет? Я знаю, что это не наши слизеринчики… О нет, Блейз Забини!? Как ты посмела забрать моего слизеринского мужчину!? — Я не влюблена! — выпалила Гермиона слишком быстро, и сама же осознала, как это звучит. — Нет, это НЕ Блейз-Твой-Слизеринский-Мужчина-Забини! Там тебя Гарри не подслушивает? — Нет! Так он француз или нет? — Понимаешь… здесь все по-другому. Прошлое кажется таким далеким. Я не хочу торопить события… Но с некоторыми людьми… можно просто быть. Без предыстории. — Без предыстории? Милая, с этими людьми у тебя предыстория размером с библиотеку Хогвартса! — Джинни фыркнула, но тут же смягчилась. — Ладно, ладно, не буду давить. Но помни мое письмо. Один намек, что тебе больно, и мы с Гарри уже в пути. Баллончик Джорджа у меня в сумочке уже потрепан от ожидания. Они поговорили еще немного о делах Джинни, о проделках Джорджа, о том, как Гарри тайком подкармливает темными шоколадными трюфелями розы, которые теперь не только поют, но и спорят о политике. Разговор закончился теплым, но слегка озадаченным прощанием. Джинни повесила трубку, оставив в воздухе невысказанный, но вибрирующий вопрос. Гермиона отключила телефон, глядя на чашку у себя в руках. Тишина в квартире снова стала осязаемой. И в эту тишину вплелся новый звук — мягкий шорох, шаги босых ног по деревянному полу. Она обернулась. В проеме двери стоял Драко. Он был в ее старых тренировочных штанах, которые висели на нем мешковато, и без верха. Его волосы были взъерошены, глаза прищурены от света, а на бледной коже груди и плеч красовались следы — царапина от ее ногтя, синяк от неудачного падения у фонтана. Он выглядел уязвимо, по-домашнему и невероятно реальным. — «Никаких муток», — процитировал он ее голосом, хриплым от сна. Уголок его губ дрогнул. Она не нашла, что ответить. Он подошел к ней, неспешно, словно давая ей время отступить. Но она не отступила. Он опустился на корточки перед ней, сидящей на подоконнике, и положил руки ей на колени. Его взгляд был тяжелым, изучающим. — Ты рассказала бы ей? — спросил он тихо. — Если бы спросила прямо. Гермиона посмотрела в его серые глаза, в которых сейчас не было ни насмешки, ни защиты. — Не знаю, — честно ответила она. — Это еще не… не то, чтобы было, что рассказывать. Это еще даже не «это». Это просто… мы. Он кивнул, как будто ее ответ совпал с его ожиданиями. Его большие пальцы начали медленно водить по ее коленям через тонкую ткань широких серых треников, которые она нацепила с утра. — Она права. У нас предыстория. Целая война. И библиотека Хогвартса, полная взаимных гадостей. — Знаю. — И это не исчезнет. — Знаю. — Гермиона помолчала. — И ты знаешь. Так к чему этот разговор? — К тому, что мы оба стоим здесь, — он резко поднял глаза, и в них полыхал холодный, яростный огонь. Он медленно подошел.— И делаем вид, что можем это обойти. Как будто можно аккуратно перешагнуть через минное поле, держась за руки. Это самоубийство. — Тогда что ты предлагаешь? — она выпрямилась, ее собственная защитная броня со скрипом встала на место. — Отступить? Разойтись? Прекратить это… что бы это ни было? — Нет. Это «нет» прозвучало как выстрел. Тихое, но бесповоротное. Его пальцы впились ей в колени, не больно, но так, чтобы она чувствовала каждую костяшку. — Я предлагаю не притворяться, — прошипел он, наклоняясь ближе. Его дыхание опалило ее губы. — Я предлагаю смотреть правде в глаза. Да, мы можем сломаться в любой момент. Сломать друг друга. Но я уже на этой чертовой территории, Гермиона. И я не собираюсь пятиться. Ты либо идешь со мной, либо стреляй сейчас. Прямо здесь. Он был прекрасен в своей ярости. Прекрасен и страшен. Это был не романтик, предлагающий руку и сердце. Это был солдат, предлагающий вместе пойти в самоубийственную атаку, не обещая выживания, но гарантируя лишь, что он будет рядом, когда все полетит к чертям. — Ты сумасшедший, — выдохнула она. — Без вариантов, — парировал он, не отводя взгляда. — И ты тоже. Иначе бы ты уже давно убежала. Так что решай. Здесь и сейчас. Он не давал ей выбора. Он ставил ультиматум. И самое ужасное было то, что она его понимала. Эта игра в осторожность, в «посмотрим» — она была ложью. Они либо шли до конца, либо не начинали. Третьего не дано. Ее рука сама поднялась. Она не потянулась к его руке. Она схватила его за воротник рубашки, скомкав дорогую ткань. — Ты испортишь мне всю жизнь, Малфой, — прошипела она, ее глаза горели. — И ты мне, — его губы искривились в чем-то среднем между усмешкой и оскалом. — Это и есть план. Это была битва. Столкновение. Когда их губы встретились, в этом не было нежности, только ярость, отчаяние и безрассудная решимость идти до конца. Он втянул ее в себя, она впилась в него, их зубы стукнулись, дыхание сплелось в один горячий, гневный клубок. — Значит будем портить друг другу жизнь, пока нам это не надоест. — прошипела Гермиона ему в губы. Это и был их договор. Заключенный поцелуем, зубами, взглядами, полными животного страха и ликования. Они договорились идти вместе. И если упадут — то с грохотом, успев перед этим выцарапать друг другу глаза. Но вместе. Гермиона Грейнджер отступила. Но не в смысле отступления. Она отстранилась физически, поднялась с подоконника, выпрямилась. Ее движения были резкими, точными, лишенными прежней осторожности. Она не поправила растрепанную футболку. Она позволила ему видеть следы его пальцев на ее коже. — Я ухожу, — сказала она, и ее голос звучал хрипло, но без тени просьбы о разрешении. Он не двинулся с места, только поднял бровь. — Часа на три. Может, на четыре, — продолжила она, обувая Golden Goose и накидывая серую зипку из комплекта с ее трениками. — Приду к тебе. На его лице мелькнуло что-то вроде удивления, мгновенно смененного тем же вызовом. — Прикажешь подготовить красную дорожку? — съязвил он, но в его голосе не было насмешки. Было напряжение. Интерес. — Открыть дверь, — парировала она, поворачиваясь к нему на прощанье. Она подошла к нему вплотную, взяла за подбородок: нежно, но с такой твердой, неоспоримой силой, что его челюсть сама сомкнулась под ее пальцами. — И ждать. Она поцеловала его. Глубоко, властно, оставляя на его губах вкус своей решимости. Потом отпустила и, не оглядываясь, вышла за дверь. Она шла по Парижу, не видя изящных фасадов, не слыша городского гула. Внутри нее бушевал ураган. Она только что подписала договор с дьяволом, и от этого ее кровь кипела. Он не боялся ее спугнуть. Он бросал ей в лицо правду, как гранату. И в этом был дикий, освобождающий восторг. Ей нужен был тот робкий мальчик, зализывающий раны. Ей нужен был этот — сильный, дерзкий, готовый сжечь дотла и ее прошлое, и свое, лишь бы идти вперед. Ей нужен был он. Драко Малфой. Он не боялся быть жестким. Но он и не боялся быть мягким. В этом и была его сила. И ее тяга к нему. Мысли кружились, пока она брела по узким улочкам. И вдруг она вспомнила. Смешное, пьяное обещание, брошенное среди ночи: «Мы купим самый уродливый ковер». Она остановилась. Потом развернулась и почти бегом пошла к волшебному кварталу. Не в тот изысканный салон месье Лорана. Она нашла захудалую лавку «Ковры и диковины старьевщика Гаргульона». И она увидела его. Не уродливый. Совсем наоборот. Он висел на дальней стене, сверкая, как живой. Ковер. Изумрудный, цвета слизеринцев. Но не сплошной. По нему струились, переливаясь, сложные геометрические узоры цвета золота и темно-красного. Он был волшебным — узоры медленно двигались, как течение воды под солнцем. Он был кричаще красивым. Совершенно неуместным. Идеальным. «Порез, — подумала она, глядя на него. — Идеальный гриффиндорский порез на стерильной белизне слизерина. Чертов Малфой.». — Этот, — сказала она старьевщику. — Сколько с меня? — Семьдесят восемь галлеонов , — громко отчеканил продавец. Глаза Гермионы распахнулись, но она молча достала восемьдесят галлеонов, забрала сдачу и ковер, улыбнулась старьевщику и ушла. Час спустя, она стояла на пороге его квартиры. Дверь была не заперта. Она вошла. Он стоял посреди гостиной, у огромного окна. Он наблюдал за городом, но было ясно — он ждал только ее. И это грело душу. Он обернулся. Его взгляд скользнул по ней, по свертку в ее руках. Он не улыбнулся. Он просто смотрел. Гермиона бросила кофту на ближайший стул (первая вещь, брошенная здесь не на своем месте) и, не говоря ни слова, развернула сверток. Она щелкнула пальцами, и ковер взмыл в воздух, развернулся во всю свою изумрудную, сияющую, живую ширь, и мягко опустился на полированный темный паркет, прямо между черным кожаным диваном и окном. Яркий, теплый, пульсирующий жизнью остров посреди ледяного моря минимализма. Он смотрел на ковер. Долго. Потом поднял глаза на нее. — Я обещала помочь тебе с квартирой, — сказала Гермиона, ее голос звучал ровно, но в нем дрожала сталь. — Начинаем с самого главного. Драко медленно перевел взгляд с ковра на нее. Ни тени насмешки. Никакой маски. Только глубокая, почти шоковая концентрация. Он сделал шаг, наступил на изумрудную шерсть. Она была мягкой и пружинистой под его босой ногой. Он сделал еще шаг, пересек весь этот яркий остров, остановившись в сантиметре от нее. — Это ужасно, — прошептал он, не отрывая от нее глаз. Но на его губах — дрогнуло что-то. Уголки рта потянулись вверх. Не в усмешку. В настоящую, широкую, почти неловкую улыбку. Она была ослепительной на его обычно сдержанном лице. Улыбкой человека, который только что получил в подарок именно то, чего он хотел. — Ужасно, — согласилась она, и ее собственные губы ответили ему улыбкой, в которой было торжество и та самая, только что обретенная уверенность. — Он похож на… — Именно. Он протянул руку, но не к ее щеке. Он обвил ее за талию, легко, но властно, притянул к себе, стерев последние сантиметры между ними. Его другая рука поднялась, и он положил ее ей на голову. Просто положил свою тяжелую, теплую ладонь на ее темные кудри, как бы прикрывая ее, укрывая, принимая под свою опеку. Жест был бесконечно нежным и в то же время абсолютно уверенным — не боясь, что она отпрянет, не боясь показаться сентиментальным. Это был жест хозяина, нашедшего свое сокровище и теперь знающего, что имеет право его оберегать. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его серебристых глазах не осталось ни вызова, ни ярости. Там было что-то открытое, почти беззащитное в своей ясности. Усталое, глубокое облегчение. И та самая нежность, которую он больше не прятал. — Все это… притворство? — спросила она, и сердце екнуло от чего-то острого. Он наклонился и прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза. — Никогда, — тихо сказал он. — Ты — мой смысл. Это было про то, что они оба наконец-то перестали притворяться, что могут быть осторожными. И в этой отброшенной осторожности родилось пространство для вот этой — простой, грубоватой, настоящей нежности. Нежности, которая не боится быть сильной. Они стояли так, на ее изумрудном ковре, в его стерильной крепости, и молчание между ними было самым громким, самым честным разговором за все дни, что они знали друг друга. Все было сказано. Все — решено. Оставалось только падать. Вместе. Они не пошли никуда дальше. Энергия ярости, вызова и этого нового, властного принятия друг друга иссякла, оставив после себя глубокую, костную усталость. Они просто побрели в спальню, оставляя за собой следы — ее кофта на стуле, сияющий изумрудный остров посреди темного моря паркета. Он сбросил мятую рубашку на пол, она — свои треники. Остались в том, что было под ними. Никакой церемонии. Драко рухнул на огромную кровать на спину, не раздеваясь, лишь сбросив ботинки. Она сделала то же самое, забралась рядом и, не задумываясь, устроилась на нем. Не рядом, а на нем. Ее голова нашла привычное место в ложбинке между его ключицей и грудью, ее ладонь легла плашмя на его живот, чувствуя ровное, глубокое движение диафрагмы. Он не сказал ни слова. Просто накрыл ее собой — его рука обвила ее спину, прижимая, его подбородок коснулся ее макушки. Он был тяжелым, теплым, живым одеялом. Защитой и клеткой одновременно. В тишине комнаты, нарушаемой лишь далеким гулом Парижа, она слушала. Сначала его дыхание, выравнивающееся, становящееся глубже. Потом — его сердце. Ровный, мощный, немного замедленный стук где-то глубоко под ее ухом. Этот звук был гипнотизирующим. Самой честной мантрой на свете. Жив. Ты жив. Я здесь. — Ты ходил на работу? — Мгм, — протянул Малфой, щекоча ее своим дыханием. Его свободная рука, лежавшая поверх одеяла на ее боку, начала медленно двигаться. Не гладить. Его ногти — ровные, ухоженные — очень легонько, почти призрачно провели по ее ребрам через ткань футболки. Это было бессознательное прочерчивание границ, утверждение присутствия. Мурашки побежали по ее коже. И тогда она ответила. Ее рука, лежавшая у него на животе, медленно поползла вниз. Медленно, давая ему каждую секунду, чтобы остановить. По плоскому животу, к вырезу брюк. И ниже. Она положила ладонь ему на бедро, достаточно низко, чтобы чувствовать под тканью твердый гребень бедренной кости и жар кожи под ней. Он замер. Дыхание его оборвалось. Все его тело напряглось под ней на одну долгую, бесконечную секунду. Потом из его груди вырвался громкий, сдавленный, стонущий выдох. Его спина прогнулась, оторвавшись от матраса, его рука на ее талии сжалась — не больно, но с такой силой, что на миг у нее перехватило дыхание. Так, чтобы она поняла всю силу его отклика. — Гермиона, — прохрипел он, и в его голосе было предупреждение, просьба и благодарность в одном слове. Она не убрала руку. Наоборот. Ее пальцы, лежавшие плашмя на его бедре, ожили. Большой палец начал медленно, лениво водить по напряженной коже внутренней стороны бедра, едва касаясь, лишь намечая путь. А ее ногти — коротко остриженные, но отточенные — провели четкую, холодную линию вверх, от того места, где лежала ее ладонь, прямо под пупок. Неглубоко. Не вызывающе. Просто след. Напоминание о том, кто здесь дотронулся первым. Он застонал — на этот раз уже не от потрясения, а от чего-то темного и вязкого, что поднялось в нем в ответ. Предупреждение в его голосе испарилось, осталась только хриплая просьба. Его рука на ее талии не просто лежала. Она сдвинулась. Большой палец скользнул под край ее топлива, нащупав голую кожу поясницы. Но он не полез выше. Его ладонь развернулась, и теплые, шершавые подушечки пальцев легли ей на самое основание позвоночника, на ту чувствительную впадину чуть выше копчика. И он надавил. Нежно, но очень точно. Круговым, массирующим движением, которое отозвалось не просто мурашками, а настоящей электрической волной, пробежавшей от поясницы до самых пяток и заставившей ее бедра непроизвольно сжаться вокруг него. Это был его ответ. Не грубый захват, а хирургически точное прикосновение, которое говорило: «Ты думаешь, ты знаешь, как дразнить? Я знаю твою анатомию лучше. И знаю, где твои кнопки». Она ахнула, зарывшись лицом в его шею, и ее ногти вонзились ему в бедро уже не царапающе, а цепко, удерживаясь, как якорь в шторм его ответного ласкания. Они не двигались дальше. Не было спешки. Была только эта тихая, сконцентрированная война на истощение, где оружием были прикосновения, а полем боя — их тела, уже знающие друг друга лучше, чем сознание готово было признать. Он водил пальцами по ее пояснице, находя каждую точку напряжения и растворяя ее, а она отвечала медленными, круговыми движениями большого пальца у него на внутренней стороне бедра, каждый раз приближаясь к цели, но никогда не достигая ее, заставляя его мышцы дергаться в ожидании. — Черт возьми, Грейнджер, — выдохнул он, его голос был сломанным, а спина снова выгнулась, прижимая ее к себе. — Малфой, — простонала она в ответ, когда его пальцы сместились чуть ниже, к самой чувствительной коже у края белья, и ее все тело дрогнуло. Это было не предвкушение. Это было само по себе завершенное действо. Интимное, жаркое, бесконечно откровенное. Они ласкали друг друга не для того, чтобы привести к чему-то, а потому что не могли не касаться. Чтобы подтвердить: Да, мы здесь. Да, это наша территория. Да, мы знаем, как довести друг друга до края одним лишь намеком. — Драко, — ее шепот прозвучал прямо у его уха, влажный и густой от желания. Это было не просто имя. Это было прямое обращение к той части его, которая только что ответила ей так властно. — Драко… Она постанывала, не стесняясь звуков, ее бедра начали медленно, неосознанно двигаться, растираясь о его живот в тщетной попытке найти облегчение. Ее собственная дерзость, ее победа в игре на обострение обернулась против нее, разожгла в ней огонь, который теперь требовал топлива. — Просишь о большем, Грейнджер? — его голос был низким, хриплым, но в нем сквозила та самая насмешка, которая теперь только подливала масла в огонь. Он знал. Он все знал. И он наслаждался ее потерей контроля. В ответ она не стала говорить. Она действовала. Ее рука, лежавшая на его бедре, резко двинулась к застежке его брюк. Пальцы, еще минуту назад ласкавшие его, теперь стали неуклюжими, торопливыми, но неумолимыми. Металлическая застежка щелкнула в тишине комнаты громче, чем любой стон. Замок молнии разошелся с резким, властным звуком. Он не помогал ей. Он лишь наблюдал, закинув одну руку за голову, его глаза, казалось, светились в полумраке собственным фосфоресцирующим светом. Но его дыхание выдавало его: оно стало резким, прерывистым, а мышцы живота напряглись, как тетива, когда ее пальцы, наконец, коснулись горячей кожи под тканью. — Так лучше? — прошипела она, уже не дразня, а требуя. Ее пальцы скользнули ниже, под резинку его боксеров, и сжали его член. Не ласково. Твердо. Заявляя право. Она чувствовала, как все тело Драко вздрогнуло, как оно выгнулось в ее руке, и с ее губ сорвался торжествующий, запыхавшийся звук. Это было слишком для него. Его спокойствие лопнуло. Со стоном, в котором было больше капитуляции, чем протеста, он вырвал у нее инициативу. Его руки снова обхватили ее, но на этот раз, чтобы перевернуть. В одно мгновение мир сменил ориентацию: теперь он был сверху, тяжелый, горячий, заслоняющий собой весь свет, а она оказалась под ним, прижатая к матрасу. — Ты просила, — прохрипел он, его лицо было так близко, что она видела каждую ресницу, каждую прожилку в его глазах, расширенных от тьмы и желания. — Теперь получишь. Ты получишь все, что любой в мире может тебе дать. И он поцеловал ее. Его руки растормошили ее, срывая с нее последние преграды: футболку, бра и трусики. И она помогала ему, извиваясь и откидывая в сторону все, что мешало коже коснуться кожи. Брюки соскользнули с его бедер, ее собственные последние одежды исчезли в темноте. Больше не было игры. Была только жадная, неистовая потребность, которая пожирала их обоих. Драко взял ее талию холодными пальцами и начал водить линии от пупка к лобку, не делая то, чего так ждала Гермиона. Она изнывала, стонала и смотрела на него. Она схватила руку Драко, собираясь опустить ее в себя, но он сопротивлялся. — Попроси, Гермиона. — Драко… — Это не просьба. — Мурлыкал он в ее шею между поцелуями. — Прошу тебя. Эти два слова дали ему все, что нужно было. Драко провел большим пальцем по ее клитору и нашел вход. Его прикосновения оставались едва ощутимыми. Из ее глубины сочилась влага, пока он дразнил ее, а Гермиона нетерпеливо покачивала бедрами и жаждала трения, в котором он намеренно ей отказывал. Он не торопился. Он двигался медленно и мучительно, впитывая каждый ее вздох, каждый стон, каждое непроизвольное сокращение ее тела вокруг его пальцев. Его губы не отрывались от ее кожи: он целовал ее шею, ее ключицы, ее грудь, шепча что-то несвязное, хриплое, на забытом языке страсти, где смешивались ее имя, проклятия и слова, похожие на молитвы. В конце концов он перешел от мягких, изучающих прикосновений к вырисовыванию грубых кругов на клиторе. Гермиона кричала, царапала и кусала Малфоя. Она едва заметила, как ее спина выгнулась дугой, как она вцепилась в его волосы, и как он прижал ее бедра к матрасу, не позволяя ей извернуться. Драко не останавливался, пока она сжималась вокруг него, сохраняя темп, пока волна удовольствия не отступила и она, тяжело дыша, не откинулась на подушки. Затем он немного сбавил темп, предоставляя ей несколько мгновений прийти в себя. Грейнджер вылезла из под парня и уселась сверху. Она наклонилась и прикусила его мочку уха, на что тот отозвался рваным стоном. Малфой обвил горячими ладонями спину Гермионы, пока она целовала его, медленно двигаясь на его бедрах. Рывком она спустила с него боксеры и тот сел, опираясь спиной о изголовье кровати. Гермиона села на колени и наклонилась к горячему, твердому члену. Язык девушки прошелся от основания к головке, а у Малфоя от этого действия потемнело в глазах. Она обвела уже изрядно покрасневшую головку и начала постепенно вбирать член в себя. Бедра сами двигались навстречу ее рту. Гермиона начала набирать скорость, что заставило парня громче застонать в предвкушении приближающейся разрядки. Парень чувствовал, как импульс пробежал по позвоночнику, уже намереваясь излиться в горло девушке. Но тут она отстранилась, выдыхая горячий воздух прямо на дрожащий член и прямо смотря в глаза Малфою. — Гермиона, — громким вздохом произнес Драко. — Гермиона, пожалуйста. Этого было достаточно. Грейнджер наклонилась обратно и дала ему излиться в рот. Они рухнули, сплетенные, мокрые, бездыханные. Драко просто обрушился на нее всем своим весом, спрятав лицо у нее в шее, его дыхание обжигало ее кожу. Она держала его, руки слабо скользили по его влажной спине, ее ноги обвивали его бедра.

***

Тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, превращаясь в ровную, глубокую пульсацию в темноте. Он все еще лежал на ней, его вес был не бременем, а якорем, прижимавшим ее к реальности. К этой новой, невозможной реальности, где их тела знали друг друга лучше, чем души успели договориться. Вдруг он заговорил, его голос был хриплым, разбитым, звучал прямо в ее шею, отчего по коже побежали мурашки. — Гермионаа… — протянул он ее имя, как бы пробуя его на вкус после всего, что было. — М-м? — она прошептала в ответ, ее веки были тяжелыми, тело — размягченным и умиротворенным. Он сделал паузу, и в этой паузе чувствовалась неловкая, почти мальчишеская ухмылка. — Представь… — начал он с притворной задумчивостью, и она почувствовала, как его губы растягиваются в улыбке у нее на коже. — Представь лица твоих золотых друзей. Поттера и Уизли. В этот момент. Она замерла, представляя. Гарри, с его ошарашенными глазами за очками. Рона — красного, как свекла, с открытым ртом. Картина была настолько абсурдной и невозможной, что уголки ее губ дрогнули. — Или, — продолжил он, и в его голосе вкралась темна, озорная нота, он перекатился на спину и притянул Гермиону к себе, накрывая их одеялом, — представь лицо моего отца. Если бы он увидел… с кем я сейчас лежу. И в каком именно виде. Это уже было слишком. Сначала это был тихий, сдавленный фырк, который она попыталась подавить, прикусив губу. Но затем он сам издал короткий, хриплый звук, похожий на кашель или смешок, и это стало спусковым крючком. Они рассмеялись. Они тряслись от глубокого смеха, который сотрясал их сплетенные тела. Ее смех вырывался прерывистыми, влажными всхлипами. Они смеялись над сюрреализмом этой картины, над абсурдом их положения, над шоком, который они вызвали бы в двух враждующих мирах, просто лежа здесь, голые, липкие и невероятно… удовлетворенные. Это был смех снятия напряжения. Смех соучастников преступления. Смех, который стирал последние следы прошлого, потому что какое может быть прошлое, когда вы вместе смеетесь? Смех постепенно утих, сменившись долгими, счастливыми выдохами. Его рука обвила ее талию, ладонь легла плашмя на ее живот. — Кошмар для всех приличных людей, — пробормотал он ей в волосы, и в его голосе уже не было озорства, только глубокая, теплая усталость. — Полная катастрофа, — согласилась она, накрывая его руку своей. И в этом не было ни капли сожаления. Было только принятие. Они и были катастрофой. Прекрасной, неудержимой, своей собственной. Они уснули так почти мгновенно, без слов, без дальнейших вопросов. Он — прижавшись носом к ее волосам, она — уткнувшись в его плечо. Их дыхание слилось в один ровный, мирный ритм. За окном спал Париж. А в этой комнате спали двое бывших врагов, ставших чьей-то самой главной, немыслимой и совершенно непоправимой тайной. И на их лицах, даже во сне, застыли следы той самой, тихой, совместной улыбки.