Глава 6

Глава 6 Рут спустилась глубже — туда, где тишина становилась гуще, плотнее, как вода в затопленной пещере. Она уже знала этот путь. Каждый выходной, уходя от шумных, убогих бараков и тонких перегородок, отделявших ее жалкий закуток от других, таких же тесных и душных, она приходила сюда. Здесь можно было не притворяться, что тебе есть дело до чужих слез, склок и сплетен. Здесь можно было наслаждаться тишиной. Словно целиком отлитые из металла залы встречали ее уже хорошо знакомой прохладой. Под ногами похрустывали мелкие камешки. На стенах струились все те же узоры — причудливые выступы, похожие то ли на сцепившиеся друг с другом огромные корни, то ли на переплетение гигантских сосудов непостижимого в своей величине организма. Всякий раз она бродила меж исполинских лож, уходящих в сумрак под потолком, трогала гладкие изгибы постаментов. В первый же день она начала собирать усеявшие пол странные предметы — то ли обломки каких-то механизмов, то ли окаменевшие соцветия. Одни напоминали ей роскошные прогулочные яхты, которые она видела по голонету, другие — экзотические цветы с хаотично расположенными разноразмерными лепестками. Эти находки она складывала в угол — свой собственный маленький музей — и подолгу рассматривала, обводила пальцем контуры, пыталась угадать: для чего? для кого? Ей казалось, что она стоит на пороге какого-то удивительного открытия. Вот-вот должно случиться что-то, что перевернет всю ее жизнь. Она представляла себе прежних обитателей этого дворца — так Рут окрестила подземные залы. Высоких, изящных, одетых в многослойные струящиеся одежды. В ее воображении у них были черты птиц — острые и гордые, а большие черные глаза сияли звездным блеском. Эти создания парили по залам, и их одежды колыхались в такт движениям, будто огромные крылья раскрывались у них за спинами. Их смех был похож на звон маленьких колокольчиков, которыми в прошлой жизни Рут ее соседи украшали входные двери. А еще они наверняка умели летать. И Рут завидовала им, и вовсе не потому, что они жили в таком большом красивом доме. Она завидовала их легкости, ведь они могли просто подняться в небеса и исчезнуть. Тьма в залах никогда не была полной. Где-то выше зияли пробоины — раны от снарядов, — и в них лился нежный свет белых дней. Лучи теперь почти никогда не заходящего солнца падали косыми столбами, выхватывая из мрака фрагменты стен и обломки былого великолепия. Там же, куда свет не доставал, царил бархатный полумрак, волшебный, полный намеков на то, что еще можно найти, если хорошенько поискать. Уже в четвертый раз она возвращалась сюда, прихватив свой скудный паек и специально для этого купленный фонарик, и каждый раз находила что-то новое — трещину, ведущую в боковую галерею, или отпечаток на полу, похожий на гигантскую ладонь. А сегодня она наткнулась на проход, которого раньше не замечала. Узкий, как щель, он прятался за наплывом стены, в стороне от основного пути, который был наглухо завален щебнем и землей — туда она не ходила, туда уже вторгалась война, и это место казалось ей оскверненным. Здесь же дворец словно сам приоткрывал ей завесу над одной из своих тайн. «А вдруг именно там…» — подумала она, и сердце сладко екнуло от охватившего ее предвкушения чуда. На миг в ее воображении мелькнул образ сваленных в углу несметных сокровищ. Богатств, которые можно продать и снова надеть красивое платье, перестать сшибать руки на заводе и улететь с этой проклятой планеты, переставшей ей быть домом. Прекрасные видения волшебных созданий, танцующих в белых лучах незаходящего солнца, исчезли в золотом блеске. Она включила фонарик, и луч, словно нож, разрезал темноту. Комната казалась маленькой, особенно на фоне просторных залов. Она была почти пустой, только у дальней стены — груда ящиков. Нет, не ящиков, сундуков. Странных, тонкой работы, с поверхностью, напоминающей кожу гигантской рептилии, испещренной сложным, словно живым узором. Рут замерла. От охватившего ее волнения закружилась голова. Вот оно — чудо. Вот оно… спасение. Она подошла почти на цыпочках. Резьба при ближайшем рассмотрении оказалась невероятно сложной системой замков, похожих на сосуды в теле неведомого существа. Рут потянулась, дотронулась до сундука кончиками пальцев, провела по желобку. Ни щелчка, ни гула. Только холодная, мертвая поверхность. Разочарование горячей волной разлилось по телу, сжало горло, сдавило голову. Еще одна стена. Еще одна насмешка. Рут опустилась на колени, бессильно склонившись перед своим сокровищем — таким близким и таким недоступным. Она принялась судорожно оглаживать бока сундуков, ища хоть малейшую зацепку... Ничего… Опять ничего… И вот так вот все в ее жизни — одно сплошное ничего. Она и сама ничто, жалкая, слабая, никому не нужная. Даже мать улетела, не оглянувшись. Конечно, она поплакала на прощание, но если бы Рут действительно была ей нужна, если бы она и правда любила ее всем сердцем, разве бросила бы здесь, в этом изувеченном мире? И вот теперь это. Ну неужели же в таком огромном прекрасном дворце не осталось совсем ничего, что можно было бы продать?! На глаза навернулись слезы. И в ту же секунду она уловила слабую вспышку. Крошечная золотая искорка мелькнула над трещиной на крышке одного из сундуков. Рут затаила дыхание. Минута. Две. Ничего не произошло. Она снова провела пальцем по трещине — нащупала похожую на шрам неровность. И снова искорка, теперь чуть ярче. Сердце глухо забилось, во рту пересохло. Она заскребла ногтями по краю… И тогда из щели вырвалось крошечное золотистое облачко. Оно зависло в луче фонаря, пульсируя мягким, гипнотическим светом. Рут не шевелилась, завороженная. В воздухе запахло чем-то странным, сладковатым и манящим. Тишина вокруг стала гуще, теплее. И в этой тишине ей вдруг почудился далекий, едва уловимый переливчатый звон — словно эхо той самой музыки, под которую в залах дворца танцевали волшебные люди-птицы... * * * Молотобой и Ниш решили уйти во время ужина, когда вокруг будет еще достаточно суеты, но врачи уже не придут с внезапным обходом. Тем, кто оказывался в центральном госпитале АрмиМед впервые, казалось, что они погрузились в вечный, ни на минуту не замирающий водоворот, но Молотобой, в свое время проведший здесь много бесконечно долгих недель, прекрасно выучил его ритмы и мог заранее предсказать периоды активности и затишья. Пока его, прикованного к койке, перевозили из палаты в палату, его сознание, отчаянно ища хоть какого-то занятия, картографировало больничную рутину: время обходов, пересменки, маршруты уборщиков-дроидов, интервалы между подачей пищи. И эти знания, которые он предпочел бы забыть сразу же, как только вырвался на свободу, буквально въелись в его память и вот теперь оказались как нельзя кстати. Он отчетливо понимал, что это дезертирство, но лучше так, чем закончить свои дни на дне одного из миллиона корусантских коллекторов или на Камино, где их ждет перепрошивка. Главное теперь, чтобы Трипл и Рифт не сорвались с репульсоров раньше времени, а то, похоже, порошок стремительно разъедал оставшиеся у них мозги, которыми они и в лучшие-то времена похвастаться не могли. В том, что эти ди’куты уже очень скоро утратят всякую связь с реальностью, Молотобой не сомневался. Он удивился, когда медики при поступлении не обнаружили у них никаких отклонений. Хотя, возможно, просто не искали всерьез: сделали стандартные анализы, посчитали, что все более-менее в порядке, и без лишней возни отправили в палату, чтобы потом так же быстро выпихнуть обратно в казармы. В любом случае это была удача, гостья в его жизни нечастая, и ею следовало воспользоваться. Сообщение от заказчика пришло, едва их шаттл вышел из гипера над Корусантом. Оно было образцово вежливым, полным, казалось бы, самой искренней озабоченности, но буквально в каждом слове сквозила угроза. Молотобой ответил тут же, объяснил ситуацию… Объяснил так обстоятельно и подробно, как обычно делают, когда хотят соврать по-крупному. И уже отправляя сообщение, знал, что ему не поверят. В принципе заказчика сложно было за это судить. Молотобой бы и сам себе не поверил. А значит, по выходе из госпиталя их точно будут ждать. Он вспомнил блестяшку Зипа, его дурацкую болтовню про рыбацкую деревню и девчонку с крепкой задницей. По иронии судьбы, теперь эту мечту предстояло воплотить Молотобою. Впрочем, подружка ему не светит, если только не попадется на его пути какая-то слепая как кинрат и совершенно неприхотливая девица. А вот сарай в глуши на ближайшие годы, похоже, обеспечен. Если, конечно, ему удастся выбраться из этого осика. Так что даже сарай можно было считать неплохой наградой. Днем, еще до визита доктора Арден, он прошвырнулся по этажу, якобы отправился на поиски кого-нибудь из знакомых. Он действительно заглянул в палаты, перебросился с лежащими там парнями парой слов, рассказал какие-то занятные истории… И между делом проскользнул в одно из служебных помещений и прихватил там два подходящих костюма. Больничная роба, рассчитанная на стандартного клона, свободно висела на его исхудавшем теле — очень удобно, чтобы спрятать под ней сменную одежду. В техкомнате для дроидов, которая находилась в конце каждого коридора, он свернул костюмы в тугой рулон и затолкал их в узкое пространство между шкафом с чистящими средствами и стеной. Засунул повыше, чтобы низенькие уборщики случайно не наткнулись на тайник, если им вдруг взбредет в микросхемы сунуться за шкаф. Когда он вернулся в бокс, Ниш, мрачный как грозовая туча, сидел на своей койке и машинально помешивал костный бульон, на поверхности которого уже начали образовываться противные желтоватые бляшки остывающего жира. Трипл и Рифт вроде как спали. Во всяком случае, Молотобою очень хотелось на это надеяться: если этим хаттовым отродьям вздумается впасть в коматоз раньше, чем они с Нишем сделают ноги, то у них будут большие проблемы. Но тут Трипл открыл глаза и уставился в потолок с таким вниманием, будто ему там показывали голофильм, а Рифт забормотал какую-то тарабарщину и от звуков этой… песни?.. у Молотобоя мороз пошел по коже. Захотелось заткнуть уши и бежать куда глаза глядят, забиться в какой-нибудь дальний угол, залезть под кровать, сжаться там в комочек и ждать, пока... Он тряхнул головой, прогоняя наваждение, и незаметно вытер о штаны вспотевшие ладони. — Они точно что-нибудь выкинут. — Голос Ниша слегка дрожал, видно, завывания Рифта действовали и на него. — Последняя доза им явно была лишней. — Их последняя доза наступила еще несколько дней назад, — зло бросил Молотобой. — Жалко, что этих придурков не удалось пристрелить еще в шаттле. — Теперь-то уж что… — Ниш тяжело вздохнул и отставил миску. — Ну и они все-таки наши братья… какие-никакие. А говорят, что родственников не выбирают. — Пожалуй, наступила пора съезжать от такой родни. Начнем, как говорится, самостоятельную жизнь. — Молотобой посмотрел на хронометр на стене: часы нарочито медленно отсчитали еще минуту, всего одну. — Я все сделал. Надеюсь, эти ди’куты дотянут до вечера. Кстати, надо бы съесть их порции, чтобы санитары не подняли тревогу раньше времени, а то они и так выглядят — краше в гроб кладут. Хочешь еще супа? — Он криво усмехнулся и кивнул на приставной столик у кровати Трипла. — Не надо, я съем. — Голос, донесшийся от койки Трипла, был слабым. В нем не было ни прежней дерзости, ни даже страха — только детская, беспомощная жалость к самому себе. — Вы только меня с собой заберите, хорошо. Парни, пожалуйста… Мне не хочется тут… Тут совсем плохо. — Его лицо исказила гримаса, в уголках губ выступили пузырики слюны. — Я не хочу тут оставаться. Не хочу быть один. Больше не могу… Я всегда один. Почему я всегда один? Почему я всегда один?! — Он постепенно возвысил голос, перейдя в конце на визгливый вой. — А ну умолкни. — Молотобой шагнул к койке и угрожающе навис над Триплом. — Конечно, мы возьмем тебя с собой, о чем речь. Только сейчас лежи тихо. Думай о чем-нибудь хорошем, постарайся заснуть. Только суп вначале съешь, мы еще и твою порцию не осилим. — А что с Рифтом? — спросил Трипл уже почти нормальным, хотя и уставшим голосом. — Спит. Ему что-то снится. Его мы тоже с собой возьмем. Но сейчас вам с ним надо отдохнуть... Твою мать, Трипл, я же говорил вам не тащить с собой эту дрянь! — Да там ее чуть-чуть совсем было. Ну жалко же было бросать. Ведь хорошо же было… Хорошо же, а? — В помутневших глазах Трипла на мгновение вспыхнул отблеск того блаженного забытья, который они все пережили на станции. Молотобой ничего не ответил. Он лишь перевел взгляд на Ниша, и тот пожал плечами и невесело усмехнулся. Хронометр на стене продолжал свой неторопливый, равнодушный отсчет. Каждый миг приближал их к ужину, во время которого откроется окно — промежуток между сменами, когда внимание системы рассеивается. Окно, в которое им предстояло выпрыгнуть, не оглядываясь на тех, кто уже начал погружаться в безумие, безвозвратно исчезая в своих то дивных, то пугающих видениях. * * * Доктор Ксирр двигался торопливо, почти суетливо. Он явно чувствовал неловкость после той некрасивой, унизительной склоки, что устроил Молотобой, и стремился покинуть бокс как можно скорее, будто боялся тоже стать жертвой дурного нрава пациента. Подойдя к койкам Трипла и Рифта, он нахмурился и пробормотал едва слышно: «Такое, конечно, бывает, но…» — Они о чем-то догадались, иначе не пришли бы сюда с глубоким сканированием, — подытожил Ниш, едва за суетливым доктором закрылась дверь, и Молотобой мрачно кивнул. Ждать дальше было опасно. Трипл и Рифт окончательно растворились в своих безумных видениях. Их взгляды бесцельно скользили по шершавым панелям стен, будто пытались отыскать в безликих поверхностях отблески другой реальности. Мысли унеслись куда-то далеко за пределы этого унылого стерильного мира, и они уже не замечали ничего вокруг. То тупо улыбались, обнажая зубы в безрадостной карикатурной гримасе, то бормотали что-то несвязное — гортанное и тягучее, то застывали, напряженно вытянувшись. Их рты кривились — то складываясь в капризные гримасы, то щерились в зверином оскале, — а скрюченные пальцы подрагивали, будто перебирали невидимые нити. Молотобой и Ниш выскользнули из бокса, тихо прошли мимо переборок, за которыми слышались голоса их соседей по палате, и оказались в коридоре, живущем своей беспокойной жизнью. Тут прогуливались пациенты, куда-то деловито спешили врачи, шуршали и гремели дроиды, тут запахи лекарств мешались с ароматами ужина, который уже начали развозить, а голоса сливались в неразборчивый гул, перекрывая друг друга. Тут бурлила жизнь, и после тишины их бокса, который постепенно окутывало душное, липкое безумие, эта суета ослепляла и оглушала, но при этом казалась невероятно уютной. Дикие взгляды Трипла и Рифта, их оскаленные рты, скрюченные пальцы и неподвижные, словно уже мертвые, фигуры остались где-то позади, и даже дышать, казалось бы, стало легче. А может, и не казалось… В этой суете они не выделялись ничем: просто два пациента в обычных больничных робах, шагающие куда-то по своим делам. В их движениях не было ни скованности, ни поспешности, взгляды прямые и открытые. И даже жуткий шрам Молотобоя был тут вполне уместен. Подсобка встретила их тишиной и запахом чистящих средств — резким, химическим. Костюмы санитаров лежали за шкафчиком, ровно на том самом месте, куда их еще днем спрятал Молотобой. В углу что-то пиликнуло, и оттуда выехал маленький дроид-уборщик. Он ткнулся в ноги Нишу, один раз, второй… явно прогоняя из своих владений. Выставить его за дверь не представлялось возможным: он тут же начал бы биться в створки, издавая пронзительные сигналы, и тогда кто-нибудь непременно сюда заглянет. Ниш замер на пороге, выглянул в приоткрытую дверь и заметил у одной из палат тележку с ужином. Дроид-разносчик куда-то запропастился. Что ж, повезло. Он двинулся к тележке, будто случайно запнулся — и с глухим стуком опрокинул ее. Тарелки разлетелись по полу, звонко ударяясь о плитку, какой-то не особо аппетитного вида соус растекся мутными лужами и тут же забил швы. — Смотри-ка! — Молотобой пнул дроида и указал ему на хаос. — Тебе надо прибраться. Малыш издал возмущенный писк, короткий и резкий, явно упрекая людей за их выходку, и устремился к беспорядку. Они переоделись за считанные секунды, свои больничные робы сунули все за тот же шкаф. У противоположной стены их ждал люк — узкий зев, ведущий на три этажа вниз. Молотобой проверил его еще днем: туннель был неширокий, но при должном упорстве через него можно было протиснуться. Внизу все так же валялась куча грязного белья, а значит, приземление будет мягким. Разведчики спускались, упираясь в стены шахты, чувствуя, как на стыках холодный металл царапает кожу. Мышцы горели, жилы вздувались, но годы тренировок не прошли даром — каждое движение было выверено, каждое усилие подчинено цели. Первым на вонючую, изукрашенную пятнами крови, гноя и еще звезды знает чего груду рухнул Молотобой. Он тут же откатился, освобождая место, и за ним с глухим стуком приземлился Ниш. В нос им ударил тяжелый, вызывающий тошноту запах. Они оказались в огромном помещении, где воздух дрожал от влажного жара. Позади находились двери прачечной, они то и дело с шипением распахивались, выпуская клубы пара, будто там дышал гигантский зверь. В глубине мерно вращались исполинские стиральные барабаны. По периметру помещения выстроились сушильные пресс-камеры: массивные плиты с тяжелым вздохом опускались на белье, словно все тот же зверь задумчиво пережевывал добычу. На верхнем ярусе ползли подвесные тележки, управляемые дроидами, их тонкие, похожие на паучьи лапы-манипуляторы ловко подхватывали чистые простыни. В конце зала находились две медсестры-куаренки. Их взгляды были прикованы к консолям, пальцы порхали над сенсорными панелями. Несколько дроидов-грузчиков, похожих на неуклюжих жуков, сновали между машинами, издавая тихие гудящие звуки. Молотобой и Ниш скользнули за тележки, используя шум и пар как прикрытие, растворились, словно тени в тумане. Но впереди их ждало открытое пространство — если сестры поднимут глаза от своих консолей, их тут же заметят. Молотобой схватил одного из дроидов. Бедняга протестующее пискнул, засучил манипуляторами и в ту же самую секунду оказался под прессом. Машина издала пронзительный сигнал, ее сенсоры вспыхнули красным, словно глаза, полные боли и недоумения. Пресс начал опускаться, а остальные дроиды, похожие на встревоженных болотышей, бросились к несчастному собрату, истошно гомоня и сталкиваясь на ходу. Медсестры оторвались от дисплеев, переглянулись и направились к источнику шума. Этим-то замешательством разведчики и воспользовались. Они проскользнули к двери, ведущей в технический коридор — залитый приглушенным светом, извилистый, полный теней и эха, очень похожий на лабиринт. На стенах были развешаны планы помещения — схемы шлюзов, лестниц и, самое главное, аварийных выходов с детальным описанием плана эвакуации. Они быстро нашли дорогу к зоне погрузки — месту, где царят дроиды, а люди почти не появляются. Свобода была все ближе. Двор встретил их тусклым светом, гулом автономных погрузчиков и рядами контейнеров с маркировками «Биоматериалы» и «Детали». По центру тянулись рельсовые пути, по которым скользили дроны-грузчики — плоские платформы на магнитной подушке, массивные и безмолвные. Вдалеке зиял открытый грузовой портал — ворота в город, за которыми виднелась внешняя ограда и маняще мерцали огни. Каких-то сто метров — и они наконец-то свободны. Свободны по-настоящему. Они влились в поток дронов, вырвали у одного из них тележку, используя ее как прикрытие — мало ли на какие камеры можно попасть. Шаги ускорялись, цель была близка, огни жилых районов Корусанта переливались, подмигивали, звали подойти ближе, слиться с этим сияющим маревом... И тут над ними пронесся шарик дроида-наблюдателя. Верткая машинка отлетела на безопасное расстояние, снизилась, сенсоры на ее корпусе замигали, анализируя картинку. Молотобой и Ниш отвернулись, но понимали всю бессмысленность этого жеста. Их засекли. — Бежим! — рявкнул Молотобой. Они бросили тележку и рванули к выходу, уже не скрываясь, словно звери, вслед которым летели залпы охотников. От ворот им наперерез уже мчались два бойца в легкой тактической броне, а за ними несколько наемников с импульсными дубинками, на фоне городских огней их фигуры казались совершенно темными и причудливо бесформенными. Молотобой и Ниш метнулись к штабелям криоконтейнеров, взлетели на них в ту секунду, когда за стеной послышался пронзительный свист бластеров. Ниш сдавленно охнул — заряд впился в правый бок, ниже ребер. Он рухнул с контейнера, но Молотобой, оказавшийся чуть быстрее, подхватил товарища, взвалил на плечо и потащил по узкому проходу между металлическими коробками, чувствуя, как тяжелеет тело друга, словно весь мир свалился на его плечи. Они укрылись за платформой с контейнерами, помеченными зловещей надписью «Биоутилизация». Вокруг царил хаос: жужжание сервисных дроидов сливалось в монотонный гул, а от тяжелого запаха антисептиков слезились глаза. — Надо менять план, — прошептал Ниш. Голос его дрожал, но в глазах еще тлела искра, упрямая, непокорная, крошечный огонек, никак не желавший гаснуть. Молотобой огляделся, взгляд его метался по двору, выискивая хоть малейший шанс на спасение. И тут его внимание привлек автономный мусоровоз — машина, монотонно двигавшаяся по фиксированному маршруту, то и дело останавливалась, чтобы загрузить контейнеры. В голове мгновенно сложился план, четкий и отчаянный, последний рывок загнанного зверя. Он дождался, когда мусоровоз остановится. Резким яростным движением распахнул сервисный люк — защелка поддалась на удивление легко. Внутри мерцала панель с кнопками: «Пауза», «Сброс», «Аварийная разгрузка». Молотобой нажал «Пауза», и робот замер, индикаторы замигали желтым. Подобравшись к грузовому отсеку, он нашел рычаг ручной разблокировки, помеченный красным треугольником. Дернул его, и створки медленно раскрылись. Он запрыгнул внутрь и затащил за собой уже не способного держаться на ногах друга, вручную закрыл створки, используя механический замок на внутренней панели. В отсеке было темно, но сквозь вентиляционные решетки пробивался тусклый свет, создававший причудливые тени на стенах. В этот момент наемники ворвались в зону. Молотобой хищно оскалился. На стене отсека он нашел кнопку аварийной разгрузки — крупную, красную, с выразительной пиктограммой взрыва — и нажал ее. Из бокового сопла мусоровоза вырвался поток вонючей едкой жижи, отходы под давлением хлынули наружу, заполняя пространство, окутывая разумных нестерпимым смрадом. Преследователи отступили, ругаясь и закрывая лица, дезориентированные и сбитые с толку. И тут мусоровоз, все еще находившийся в режиме «Пауза», получил сигнал от диспетчерской. Система перезапустилась, и машина автоматически тронулась с места, направляясь к грузовому порталу. Молотобой одной рукой вцепился во внутренние поручни, а другой поддерживал Ниша, чтобы его не трясло слишком сильно. Мусоровоз, сбившийся с траектории после принудительной остановки и аварийной разгрузки, надсадно урча, попер вперед и с глухим ударом пробил створку грузовых ворот. Она хрустнула и вывалилась. Машина протиснулась в проем, оставив за собой искореженные остатки створки, которые теперь беспорядочно висели на перекошенных направляющих. Проход оказался фактически заблокирован. Ни дроиду, ни разумному теперь так просто было не пробраться сквозь эту баррикаду. К счастью, дверь сервисного блока, через которую разведчики забрались в мусоровоз, оказалась по ту сторону баррикады. Молотобой открыл створки и вытащил Ниша. Тот едва дышал, глаза были полузакрыты, лицо — бледное как полотно, на висках выступили крупные капли пота, с губ срывалось хриплое дыхание. На задворках госпиталя царили сумрак и тишина, нарушаемые лишь отдаленным гулом спидеров. Молотобой потащил друга вдоль глухой, уходившей на пару уровней вверх стены, каждый шаг давался с трудом, будто земля не желала его отпускать. Наконец он нашел люк в дренажный коллектор — темный зев, обещающий стать временным убежищем. Крышка оказалась невероятно тяжелой, почти неподъемной, но Молотобой, движимый адреналином и страхом, рванул что было сил, спина взорвалась болью, но крышка поддалась. Он подтащил Ниша к краю, сам спустился вниз, а затем аккуратно, за ноги, стащил друга. В коллекторе было темно, сыро и непривычно тихо, словно они выпали из известной им реальности и оказались в мире между мирами, где не было ничего, даже времени. Молотобой захлопнул люк изнутри, и, на удивление, это ему удалось проделать без труда. Похоже, он сломал какой-то уже приходящий в негодность запорный механизм. Мир снаружи окончательно перестал существовать. — Немного подождем здесь, — сказал Молотобой, укладывая Ниша на сухой участок бетона. Голос его звучал твердо, но сердце болезненно сжималось, а руки непривычно дрожали. — А потом я схожу за помощью, и хатт с ним со всем. Ниш слабо покачал головой, и Молотобой скорее уловил движение, чем увидел его. — Не вздумай туда лезть… Ты же знаешь, я все равно не дотяну. Молотобой стиснул зубы, изо всех сил сжал кулаки. Он и правда понимал: даже если сейчас он рискнет всем, то, скорее всего, уже не успеет притащить сюда ни тупых меддроидов, ни упертых приставучих медиков. В этой тишине, прерываемой лишь тяжелым хриплым дыханием Ниша, он почувствовал себя бесконечно одиноким и слабым. Чувство, которое последний раз он испытывал в госпитале, когда ждал отправки на Камино. Чувство, которое он всей душой презирал, ненавидел и боялся. Он съехал по стене, положил голову Ниша себе на колени и баюкал его как ребенка. Безумная жажда действия, отчаянное тупое упрямство заглушали слабый голос разума. В глубине души Молотобой знал наверняка, что лезть наверх сродни самоубийству, но сидеть и ждать, когда его друг уйдет в небытие, было выше его сил. Одно дело — погибнуть в битве, другое — умереть вот так, в темной вонючей дыре, как загнанные в угол вомп-крысы, навсегда остаться в памяти братьев преступниками и дезертирами, наплевавшими на свой долг, бросившими их всех сражаться и умирать. Только он, Молотобой, блестящий, мать его, капрал, мог опуститься до такого. Ниш ведь спас его, спас, потому что Ниш был хорошим братом, правильным. Простым и верным, не таким конченым ди’кутом, каким был он сам. И у него все получалось хорошо. Это он должен был стать капралом, он должен был возглавить группу. Тогда бы ничего этого не было. У него бы все получилось, он бы не облажался, он бы все сделал по-другому, лучше… — Эй, вод, — раздался хриплый голос Ниша и Молотобой почувствовал, как друг слабо сжал его руку, — ты этот осик выкинь из головы. Я ж знаю, что у тебя на уме. Я сам об этом думал тогда… — Ниш… — Я хочу, чтобы ты запомнил… вбил это раз и навсегда в свою упертую голову… Ты всегда был хорошим братом и… лучшим другом. И ты мне ничего не должен. Просто мир вокруг… он бывает иногда сильнее, чем даже такие классные парни… как мы… Ниш захрипел, по его телу прошла неконтролируемая дрожь. «Нетнетнетнетнет…» — зазвучал в голове Молотобоя речитатив, и он сжал друга, возможно, слишком сильно, но теперь уже было все равно. — Только… поимей их всех… Обещай… За меня тоже… Ты не… сдавайся… только… Ладно? — Ладно… обещаю, — кивнул Молотобой, хотя сейчас все, что ему хотелось, — это сдаться и наконец-то сдохнуть. Ниш замолчал. Он еще какое-то время дышал, а Молотобой продолжал все так же баюкать его. А потом Молотобой вдруг понял, что на его коленях лежит неподвижное тело, а его друг уже где-то далеко-далеко. * * * Молотобой медленно опустил тело Ниша на плоскую, покрытую слизью плиту у края подземного потока. Мутная вода здесь текла неспешно, почти лениво, но в ее глубине угадывалась неумолимая сила. Не лучшее место, не лучший способ, но ничего другого Молотобой придумать не мог. Он знал одно: там, в этом темном пустом коллекторе, где в узких душных проходах и поросших бледным болезненным мхом щелях таятся крысы и слизни, он друга не бросит. Он выпрямился и огляделся. Взгляд уже привык к полумраку, а здесь, у подземного потока, тьма была не сплошной — сквозь вентиляционные решетки пробивался призрачный неоновый свет, рассеянный, будто от далеких звезд. Он ложился на стены неровными бликами, превращая капли конденсата в крохотные драгоценные камушки. Мерный плеск воды звучал почти убаюкивающе — однообразный, вечный, как биение сердца этого забытого мира. В голубовато-сиреневом свечении пространство казалось иным, не принадлежащим городу наверху: ни суеты, ни криков, ни лязга механизмов, ни шума спидеров. Только они вдвоем — и эта подземная река. Молотобой задержал дыхание, прислушиваясь. Ни звука. Ни движения. Лишь капли срывались с потолка, разбивались о камень и растворялись в потоке. — Ну ладно… — прошептал он и тяжело, надсадно вздохнул. Вода лизнула пальцы Ниша. Молотобой отступил на шаг. Ему хотелось сказать что-то важное и правильное. Может быть, произнести красивые прощальные слова или поклясться в чем-то, да хоть просто от души выругаться, чтобы разогнать эту навалившуюся на него со всех сторон тишину. Но в голове было пусто. Только метались какие-то обрывки мыслей и воспоминаний. Он наклонился и осторожно подтолкнул тело к краю. Ниш плавно соскользнул в поток. Вода приняла его мягко, почти нежно, обхватила, потянула вниз. Молотобой замер, следя за тем, как течение уносит друга. Сначала было видно лицо — бледное пятно в полумраке. Затем мелькнула рука, зацепившаяся за выступ. А потом были только мерцающая рябь и круги, расходящиеся по темной поверхности. Молотобой постоял еще какое-то время, свыкаясь со своим одиночеством, и зашагал прочь. Его провожал тихий ласковый плеск, как будто Ниш с глубины махал на прощание. * * * «Всегда все получаться не может. Неудачи — это опыт, уроки, которые мы должны извлекать, чтобы в конце концов добиться успеха…» — в душе Орвина Ксирруса тут же поднялась волна дикой, ослепляющей злобы. Он медленно, чуть слышно вдохнул и выдохнул, подавляя это плохо контролируемое, опасное чувство. Конечно, предположить, что из всех разумных — этот термин он мысленно особо подчеркнул, будто вбивал гвоздь в доску, — так или иначе причастных к операции, проблемы ему доставят именно клоны, было очень сложно… Но возможно. «Никогда нельзя верить рекламе», — усмехнулся про себя Ксиррус. Не то чтобы он доверял Молотобою — целиком и полностью он не доверял никому, — но из всех его подручных капрал казался самым смекалистым, аккуратным и… благодарным. И тут такой неприятный сюрприз. Причем с грузом, в который он так вложился. С грузом, на который делал такие ставки. И вот тут-то смекалка Молотобоя и сработала. Он прекрасно понял всю важность именно этого груза, сообразил, что на нем можно неплохо нажиться. Они же еще и попробовали его, долбились, небось, как обычной наркотой... Возможно, капрал был не таким белоручкой, каким казался, возможно, он не так уж и сильно презирал новых подручных, которых ему так любезно предоставил Орвин Ксиррус после того, как тот потерял своих людей на Силигуре. Такая неудача для командира… И вот, похоже, он сумел найти этим не самым лучшим каминоанским образцам достойное применение. И когда дошло до серьезного дела, он решил обмануть его — Орвина Ксирруса — и скрысил у него груз. Этот мерзкий ублюдочный… Ксиррус снова еле заметно выдохнул. Мысль о том, что подельники, похоже, нагрели самого наглого клона, была приятной и немного успокоила. Он представил, как эта вороватая тварь… как капрал сидел в темноте — без еды, без воды, без связи. Сидел долго, достаточно долго, чтобы подумать над своими поступками. Сидел, ожидая смерти, и… Жрал, жрал, жрал его, Орвина Ксирруса, имущество! Ну что ж, как говорится, слезами делу не поможешь. Теперь надо найти тех хаттовых выкормышей — возможно, в прямом смысле этого слова, — которые нагрели дорогого капрала, и забрать у них груз. А для этого надо выяснить, с кем он связался. Конечно, было бы неплохо поприветствовать клонов еще в космопорту. Но чудом спасенных везла группа коммандос, а устраивать побоище — пусть даже и на задворках — было уж как-то слишком. После недавней гангстерской войны все еще были на взводе, и таких проблем с властями Орвин Ксиррус не хотел. Он поморщился, вспомнив, в какую сумму ему встала эта группа коммандос, спешно найденная в одной из ближайших систем и сорванная буквально с задания. А во сколько ему обошлось просканировать все близлежащие сектора, пока его разведывательные шаттлы не засекли сигнал… Это было почти физически больно. Такие траты, которых можно было бы с легкостью избежать, если бы капрал проявил благоразумие. Ну или оказался не таким хитрым и не спрятался так хорошо. Ка Зир, конечно, предлагал отправить за группой «Молот» своих парней, но эти клоны… Они были крепче и живучей трандошан, и мало ли что могли выкинуть. Одна группа солдат Ка Зира ведь уже не вернулась. А от своих — тем более от коммандос — им будет тяжелее сбежать. И он был прав. Они не сбежали. Эррик Довин, этот аккуратный молодой человек, подающий такие большие надежды, отчитался, что принял «груз» в космопорту. Он специально отправил шаттл в гражданский грузовой док, который должен был закрыться на ремонт через несколько дней, и парни Ка Зира подстраховывали отправку группы «Молот» в АрмиМед. Те, по их словам, вели себя тихо, выглядели не очень и, похоже, действительно переживали не лучшие времена. Ксиррус снова чуть слышно вздохнул — на этот раз удовлетворенно. Он опять представил страдания неблагодарного капрала на брошенной станции. Что ж, умник чуть сам себя в гроб не уложил… Клонов доставили в госпиталь и закрыли там на какое-то время. Днем он попытался связаться с Довином, хотел попросить его «помочь» с АрмиМед, но тот куда-то запропастился, и это было досадно. Он вызывал Довина несколько раз, но безуспешно, а ведь он всегда сразу отвечал на звонки. У Ксирруса начали закрадываться нехорошие подозрения: а что, если Молотобой не соврал? ну или соврал не во всем? Ладно. Не встретишься с ним — не узнаешь. Хотя теперь ситуация усложнилась. Двоим клонам все-таки удалось сбежать из больницы. И одним из них точно был Молотобой. Его кривую рожу… Это лицо Ксиррус узнал сразу. Ка Зир сказал, что одного из клонов подстрелили, но им все равно удалось ускользнуть. Но ничего. Их он найдет позже. Обязательно найдет — галактика не так велика, как многим кажется. А когда он их найдет… Ксиррус прикрыл глаза и позволил себе на мгновение насладиться прекрасным видением: Молотобой с перебитыми ногами ползает в грязи в яме с вампой. Но это будет, увы, потом. А сейчас у него еще много дел. И остаются еще два клона. И пусть с Довином так и не удалось связаться, у него теперь есть эта доктор Арден. Когда Орвин подсел к ней в кафетерии, он был готов пустить в ход все свое красноречие — наобещать золотые горы, открыть перед ней любые карьерные перспективы, только бы она подправила анализы, если в них окажется что-то странное… Но особо усердствовать ему не пришлось. Достаточно было кофе и обещаний устроить в клинику своих друзей такого молодого, талантливого и, вне всякого сомнения, очаровательного врача. Пара нарочито заинтересованных взглядов, пара простеньких комплиментов — и доктор Арден растаяла. Бедняжка, наверное, уже до хатта устала возиться в госпитале с этой солдатней. Она смотрела на него влажными, голодными глазами, в которых читались плохо замаскированные восхищение и мольба. В принципе, она была ничего, но у Орвина не было сейчас ни времени, ни настроения крутить шашни с этой наверняка очень приставучей, цепкой дамочкой. В любом случае с доктором Арден он свяжется завтра — вернее, уже почти сегодня, — и она уже при всем желании не сможет ему отказать. Что ж, у него было еще два клона. Не так уж и мало… * * * — Что же ты прячешь?.. — Чат Наток осторожно провел пальцами, похожими на ветви старого дерева, по крышке контейнера. — Может ли быть, что именно в тебе наша сила? Лучезарный брат не мог обмануть, потому что он никогда не лгал: ни для того, чтобы добиться желаемого, ни ради добрых побуждений, ни из зла. Он обещал, что их голоса скоро возвысятся, и этот гром потрясет миры, а это значит, что он исполнит свое обещание. Сейчас Чат Наток знал, что галактика огромна, в ней сотни тысяч планет, и на каждой есть те, кто ждет пришествия Лучезарного брата, пусть даже пока и не подозревает о его существовании. А ведь было время, когда свет далеких звезд маленькому Чат Натоку заменяли сияющие окна жилых ячеек, уходящих на десятки уровней вверх, да перемигивающиеся огни рекламы. Тогда он плохо представлял себе эти остальные миры, и даже родной для его предков Итор казался ему еще одним уровнем Корусанта, просто очень просторным, светлым и зеленым. Но с тех пор многое изменилось. Его отец был торговцем, но удача не сопутствовала ему на избранном пути. Когда Чат Наток появился на свет, родители решили перебраться на Корусант, посчитав, что там им будет легче обустроиться и, если на то будет воля Матери джунглей, разбогатеть. Никогда больше они не ошибались так жестоко. Корусант выпил из них все соки, а их лишенные сил и желаний оболочки выкинул на нижние уровни, туда, где никогда не бывает солнечного света и где сквозь дюракритовые плиты не прорастет ни один даже самый крохотный росток. Отец делал что мог, но мог он немного. Пару раз он даже попытался играть, но все закончилось тем, что семья потеряла те крохи, что еще имела, а отца до полусмерти избили сборщики долгов. С тех пор старший Наток повредился умом. Он перестал следить за собой, надолго уходил из дому и бродил по уровням, голодный и оборванный. Вначале он сам находил путь домой, потом его стали искать и приводить насильно. Но однажды он ушел так далеко, что уже не вернулся. В то время и начался путь Чат Натока в большой мир. Он бродил по кварталам и уровням в поисках отца, и жизнь, такая, как она есть в реальности, а не такая, какую показывают в голофильмах, открывалась перед ним. Он видел, как толпа оборванных детей накинулась на передвижную тележку, где на решетке жарилось синтетическое мясо. Продавец разогнал их несколькими меткими пинками, но одному крошечному каамаси удалось ухватить злобно шипящий кусок. Запахло паленой шерстью, каамаси вскрикнул, но не выпустил свою добычу. Он видел старика в когда-то дорогом, но давным-давно превратившемся в грязные лохмотья сюртуке. Он стоял на самом краю платформы и то и дело вскидывал руки, будто дирижировал стремительным потоком проносящихся мимо спидеров. Прохожие обходили старика по дуге, спидеры, едущие слишком близко к краю платформы, завидев его, виляли вбок. Чат Наток тогда подумал: «Если сойти с ума, то тебя не тронут… Но ты уже и не будешь собой». И такая перспектива страшно напугала его. Однажды какая-то человеческая женщина с бледным лицом и огромными синяками под глазами схватила его за руку, улыбнулась беззубым ртом и прошептала: «Хочешь попробовать? Это сделает сны ярче». И попыталась сунуть ему какую-то колбу с мутной жидкостью. Чат Наток испугался и убежал, но потом думал, что, может быть, стоило взять колбу для отца, может, это средство могло бы хоть на несколько часов заглушить яростные голоса в его голове и подарило бы возможность хотя бы во сне отправиться в мир, полный красоты и красок? Он собирал эти картины жизни, как коллекционеры верхних уровней собирают древности, и бережно хранил их в своей памяти. Он не хотел ни на минуту забывать о том, в каком мире он живет. Вскоре после исчезновения мужа мать Чат Натока пристрастилась к спиртному. Но он ее не винил. В конце концов, она всегда была добра к нему, а сама была всего лишь слабой женщиной в огромном, злом и равнодушном мире. По натуре своей Чат Наток был поэтом и сказителем и, если бы жил на Иторе, то наверняка снискал бы всеобщее признание, но здесь, на Корусанте, иторианские баллады не помогали выжить и преуспеть. Так Чат Наток научился врать, прятаться и… убивать. Он был иторианцем и это был лучший камуфляж. И хотя среди его народа были и преступники, и джедаи, и охотники за головами, окружающие почему-то считали, что молотоголовые увальни все как один слабаки. И в случае с Чат Натоком это было фатальное заблуждение. Впервые он преступил закон, когда стащил несколько фруктов в лавке неподалеку. Когда торговец заносил ящики внутрь, он скользнул к ним и быстро сунул несколько плодов за пазуху. Тогда он ничем себя не выдал. Он не побежал, не спрятался, а так и остался стоять у ящиков. Когда торговец появился на пороге, Чат Наток предложил помочь и посмотрел на него такими печальными, такими голодными глазами, что лавочник расчувствовался и вручил ему еще один фрукт. Просто так. Чат Наток был очень доволен. Дома он разделил фрукты на крошеные порции, чтобы растянуть на несколько дней, но уже к вечеру второго дня заметил, что они начинают гнить. Потом он подвязался наводчиком в одной подростковой банде. Он не искал специально такую работу, она нашла его сама, но Чат Наток не возражал. С его помощью была ограблена мастерская по ремонту дроидов, вполне возможно, занимавшая также и сбытом краденого, но Чат Натока такие подробности не волновали. Когда же ему отдали лишь небольшую часть обещанной доли, он не стал возмущаться и с благодарностью принял кредиты. А потом, выждав с месяц, подкараулил главаря банды у дома и саданул его несколько раз по голове заранее для этого случая припасенным обломком трубы. Темная в мутном свете фонарей кровь на пермакрите не ужаснула Чат Натока, а, напротив, показалась ему очень красивой. Вернувшись домой, он даже сложил поэму о быстротечности жизни и о красных цветах, расцветающих под покровом тьмы сквозь щели в дюракрите. Это была не лучшая его поэма, но он все равно гордился ей, ведь она стала символом начала нового пути. Он был жилистым и выносливым, но не обладал достаточной силой и скоростью, так необходимыми в уличных драках. Но недостаток природной мощи с лихвой компенсировал умом. Он не напивался, не употреблял дурь, не ввязывался в сомнительные аферы и не пытался нагреть тех, кто был сильнее и опаснее его. В общем, он прослыл надежным парнем. Когда Чат Наток впервые услышал Лучезарного брата, то лишь пожал плечами. Просто какой-то очередной проповедник, болтающий о смысле жизни, как будто бы у жизни был какой-то другой смысл, кроме нее самой. Здесь, на нижних уровнях, существовало множество культов: братство шептунов, церковь плоти, дети сияния солнц, смиренные черви… Их было очень много. О каких-то Чат Наток лишь слышал, с какими-то был поверхностно знаком, но ни одни из них не нашли отклик в его душе. Однако тем вечером он нет-нет, да возвращался к проповеди и в конце концов поймал себя на том, что мысленно то спорит с Лучезарным братом, то соглашается с ним. Ему показалось, что именно с этим разумным он хотел бы поговорить по-настоящему. На следующий день он вернулся на площадь, чтобы послушать проповедь еще раз, но там никого не было. Стойка благотворительной организации «Мы рядом», на которой был установлен ретранслятор, исчезла, очевидно, переехав в другой район. Чат Наток вздохнул и снова отправился на поиски, только если поиски отца с каждым днем казались ему все более и более безнадежным делом, то теперь он искал надежду. И вот эта дорога к надежде привела его сюда, в эту комнату, к этим контейнерам, которые хранили… Что? Чат Наток не знал, но они понадобились Лучезарному брату и уже только поэтому имели ценность. Когда они везли контейнеры на Корусант, его друг и брат, ортоланец Хилб Бабу, сказал, что в них, должно быть, находится что-то дурное. Ему не нравился их запах, не нравились звуки, которые, как ему казалось, раздавались внутри. Сам Чат Наток ничего не ощущал и ничего не слышал, но даже если и так, то, может статься, там находится какое-то хитрое оружие, которое поможет им в борьбе? А почему нет? Ведь почему-то же эти контейнеры везли солдаты. С солдатами Чат Наток еще не имел дело. Раньше они казались ему чем-то сродни громилам его старого работодателя Зандора Крила, только приученными к порядку и в броне. Слава Матери джунглей, Лучезарный брат помог ему осознать ошибку и поделился планом захвата. Это был очень хороший план: по-военному четкий, не примитивный тупой мордобой, который предпочитали ребята Крила, если, конечно, они вообще знали слово «предпочитать», но и не слишком сложный, когда за красотой воплощения и причудливостью ходов теряется истинный смысл. Хороший, но не идеальный. Поэтому пережили эту встречу, увы, не все. Чат Наток поежился, вспомнив, как главный солдат окинул его цепким взглядом. Обычно люди плохо запоминали лица тех, кого называли инородцами, то тут Чат Наток был уверен: его запомнили. «Хорошо, что он уже не выберется со станции», — не без удовольствия подумал Чат Наток, все еще гордясь своей смекалкой. Лучезарный брат был умен, но и он не был дураком. Ведь именно он придумал, как избавиться от викваев, летевших за грузом, и он вышел победителем из схватки с солдатами. Так что когда Лучезарный брат возвысится и займет то место, которое положено ему по праву, он, Чат Наток, встанет прямо у него за спиной. Иначе и быть не может. Правда, у Чат Натока появился один небольшой секрет от Лучезарного брата. Он не то чтобы солгал, просто не рассказал обо всем. Но не ради себя, а ради своих братьев, ради Хилба Бабы. Конечно, Лучезарный брат не стал бы их наказывать, ведь он всегда был добр и справедлив, но… В общем, он не рассказал. Не рассказал о том, что они потеряли один контейнер. Сказал: привез все, что было. Так что этот контейнер навсегда останется на станции под охраной мертвецов. Могучих стальных воинов, павших в схватке с сыном джунглей, и ставших вечными стражами призрачного сокровища… Да, он обязательно сложит поэму в их честь.