Глава 5: Связь сводящая с ума

Звук удара ладонью по ладони — резкий, сухой, как щелчок ветки — отозвался в тишине кухни. Не рукопожатие. Не клятва. Печать. Аталанта отдернула руку, её пальцы сжались в кулак. Она смотрела на свою ладонь, будто ожидая увидеть там клеймо, ожог, знак собственности. Было только жжение кожи и легкое онемение. Лев тоже опустил руку, разжал пальцы. Ничего. Пустота. Но договор был заключён. Не на бумаге, а в воздухе между ними, тяжёлый и неоспоримый. — Что дальше? Ждать у моря погоды? Спросила она. Её голос вернулся к обычной, сдержанной хрипоте, но в нём слышалось напряжение струны перед выстрелом. Лев поднялся из-за стола. На его лице не было ни усталости, ни триумфа. Была полная, абсолютная сосредоточенность. Та, что бывает у хирурга перед разрезом или у сапёра перед обезвреживанием мины. — Ждать — значит позволить им диктовать правила. Действовать вслепую — самоубийство. Сначала нужно увидеть поле боя своими глазами. И скрепить наш договор так, чтобы его признали стены этого дома. Он вышел из кухни, и Аталанта последовала за ним, сохраняя дистанцию в два шага. Не как слуга за господином. Как воин за командиром разведки, ещё не доверяя до конца, но признавая необходимость. В гостиной он опустился на колени у камина, достал из углубления в кладке небольшой чёрный ларец. Открыл. Внутри не было ничего магического в привычном смысле. Простой стальной клинок с костяной рукоятью, отполированной до гладкости. Маленькая грубая чаша из обожжённой глины. Свёрток из мягкой кожи. И несколько веточек сухой, ломкой полыни. — Система Грааля требует ритуала. Крови, печатей, рабской клятвы. Мы сделаем по-своему. Чтобы дом признал союз. Чтобы земля под ним запомнила. Сказал он, расстилая кожу на камне очага. Аталанта стояла над ним, тень от её фигуры ложилась на огонь. — Опять кровь. Твоя любимая валюта. — На этот раз — общая. Он взял клинок. Без колебаний, одним чётким движением провёл остриём по ладони. Кровь выступила не сразу, а будто нехотя, тёмная и густая. Он не поморщился. Перевернул клинок, протянул ей рукоятью вперёд. Она взяла нож. Металл был холодным, кость — тёплой от его прикосновения. Она смотрела на тонкую алую линию на стали, потом на свою ладонь. Сжала зубы. Повторила его движение — резко, почти яростно. Её кровь показалась ярче, будто в ней всё ещё кипел огонь ярости и боли. Она уронила клинок на кожу. Лев поднял чашу. Сжал кулак над ней. Несколько тяжёлых, тёмных капель упали на дно с глухим стуком. Он посмотрел на неё. Аталанта, после секундной паузы, разжала свою окровавленную ладонь. Её кровь хлынула в чашу обильнее, быстрее, ударив по глине с более звонким, живым звуком. Две крови смешались, его — тёмная и густая, как старая земля, её — алая и жгучая, как только что пролитая жизнь. Он не стал говорить высоких слов. Просто взял веточки полыни, смял их в пальцах над чашей. Горький, чистый запах врезался в медное зловоние крови. — Огонь этого очага видел наши молитвы. Пусть станет свидетелем и этому. Земля, принявшая мою клятву, пусть примет и нашу. Тьма, дающая покой, и свет Артемиды, дающий чистоту, — пусть увидят этот союз. Не господина и слугу. Союзников. Он выплеснул содержимое чаши прямо на тлеющие угли. Шипение было яростным, словно раскалённое железо опустили в воду. Пламя взметнулось не оранжевым, а густым, почти чёрным багрянцем с зелёными прожилками, выбросив клуб дыма, пахнущего жжёной травой, пеплом и железом. Огонь бушевал несколько секунд, затем схлопнулся, оставив лишь горстку пепла, странно блестящего, как растёртый обсидиан. Аталанта не моргнула. Когда свет угас, она медленно выдохнула. — И всё? — Всё. Канал открыт. Дом теперь знает тебя не как гостью. Как часть своей плоти. А я… Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри. Потом посмотрел на неё. — Я чувствую тебя. Как точку тихого, горячего огня на краю сознания. Неяркую. Но устойчивую. Сказал он, и в его голосе прозвучала не гордость, а констатация факта, как если бы он обнаружил у себя ещё один палец. Она ничего не ответила. Её собственное восприятие мира сдвинулось, перестроилось. Теперь в её внутренней тьме, где раньше была только она одна, горела ещё одна точка — холодная, твёрдая, чужая, но не враждебная. Как звезда в чёрном небе. Она знала, что это он. И знала, что он сейчас чувствует то же самое. Лев взглянул на свою ладонь. Порез уже стягивался, края кожи будто спешили сомкнуться. — Дай свою руку. Аталанта инстинктивно прижала раненую ладонь к груди. — Сама заживёт. — Здесь всё заживает быстрее. Дай. В его тоне не было приказа. Была простая, утомлённая настойчивость. Она заколебалась, потом, сжав зубы, резко протянула ему руку, будто подставляя её под удар. Лев не прикоснулся. Он лишь провёл своей здоровой ладонью над её порезом, его пальцы сложились в странный, плавный жест — нечто среднее между египетским символом жизни и знаком римского легионера, желающего товарищу удачи. Он прошептал одно слово, звучавшее как смесь латыни и древнегреческого. Порез на её руке не затянулся магически. Он просто… ускорился. Кровь перестала сочиться, края ранки стянулись за секунды, оставив лишь тонкую розовую полоску, которая тут же побледнела. Это было не исцеление. Это было убеждение плоти, что с момента ранения прошло не пять минут, а пять дней. Аталанта сгибала и разгибала пальцы, глядя на ладонь с немым изумлением. — Ты лечишь? — В одной из жизней пришлось. Когда лучший бальзам — это грязь и крепкий алкоголь, а лучший хирург — это ты сам, с раскалённым ножом и тугой повязкой. Это не магия. Это уговор с телом. Примитивный фокус. Он отвернулся, убирая инструменты обратно в ларец. Его движения были точными, но в них появилась какая-то размытая медлительность, будто он нёс на плечах невидимый груз. Аталанта видела это. Видела, как тень под его глазами стала гуще, как напряглись мышцы на шее. — Ты отдал на это силу. На этот «канал». Констатировала она. Это не был вопрос. Она чувствовала это теперь — слабый, но неумолимый поток чего-то тёплого и тяжёлого, что тек от него к ней. И обратно — тонкая, едва уловимая струйка её собственной, дикой энергии возвращалась к нему, словно эхо. — Не отдал. Связал. Двусторонняя дорога. В бою она даст нам больше, чем заберёт сейчас. А сейчас мне нужен кофе. Чёрный. Как смоль. Он направился обратно на кухню. Аталанта не пошла за ним. Она опустилась на пол у камина, спиной к теплу камня. Закрыла глаза. Внутри всё было иначе. Тишина её одиночества, которой были тысячи лет, была нарушена. Не громко. Не навязчиво. Как если бы в абсолютно беззвучной комнате появился тихий, ровный гул далёкого генератора. Его нельзя было выключить. К нему можно было только привыкнуть. И этот гул был… твёрдым. Надёжным. Он не мешал. Он заполнял пустоту, которую она даже не осознавала. Через некоторое время он вернулся с двумя кружками. Поставил одну рядом с ней на камень — простую горячую воду с ломтиком лимона. Себя в кресло, закинув ногу на ногу, и сделал долгий глоток чёрного кофе. — Первый шаг — разведка. Сегодня ночью я выйду в город. Нужно почувствовать его кожей. Уловить чужие следы. Узнать, началась ли уже охота. — Я пойду с тобой. Немедленно сказала она, не открывая глаз. — Нет. Ты — наш скрытый козырь. Дух-слуга, который не прячется, а живёт в доме… это вызовет лишние вопросы. Пусть о тебе не знают, пока это возможно. — Ты будешь один. Слабое звено. — Я всегда был один. Теперь у меня есть крепость, в которую можно вернуться. И гарнизон, который прикроет отход, если я не вернусь. Она открыла глаза и посмотрела на него. Взгляд был тяжёлым, аналитическим. — Если наткнёшься на засаду, ты не вернёшься. Твоя магия сильна, но тело медленное. Человеческое. — Значит, не наткнусь. У меня есть опыт целой жизни в том, чтобы не быть увиденным. Он допил кофе, поднялся. В его позе была решимость, от которой веяло холодом. — Мне нужно подготовиться. Тебе — осваиваться. Дом покажет, где что лежит. Хочешь есть — в холодильнике мясо. Хочешь стрелять — в саду есть мишени. Не выходи за ограду. И не светись. Он ушёл наверх. Аталанта слышала, как скрипят ступени под его весом, как захлопывается дверь в его комнату. Она осталась сидеть у огня. Взяла кружку, сделала глоток. Горячая вода обожгла язык, кислота лимона ударила в нёбо. Просто. Пусто. Но тепло. Она положила ладонь на дубовый пол, ту самую, со свежим шрамом. И ей почудилось, что дом отзывается. Не гудением, а лёгкой вибрацией, будто гигантское сердце сделало один размеренный удар, и этот удар совпал с пульсацией той самой новой точки в её сознании — холодной, твёрдой звезды, которая была теперь связана с этим местом. Она больше не была гостьей. И даже не просто защитником. Она была частью системы. Звеном в цепи. И эта цепь, скованная из крови, воли и общего интереса, была крепче любого железа. Крепче, чем она могла предположить. *** Тишина после его ухода была густой и звонкой, как натянутая струна. Аталанта сидела у камина, и каждая мышца в ее теле была сжата в пружину, готовую сорваться. Внутри все горело от этого нового, чужого чувства — связи, тонкой и прочной, которая тянулась из ее сознания в ночь. Она чувствовала его. Холодную, сосредоточенную точку где-то там. Он двигался. Останавливался. Это было хуже любого вторжения. Она вскочила, не в силах вынести недвижность. Ее пальцы впились в ладони, едва не разрывая свежий шрам от клятвы. — Тихо. Слишком тихо. Ее собственный голос, низкий и хриплый, прозвучал в пустоте гостиной. Ей нужно было движение. Боль. Что-то настоящее, чтобы сжечь эту проклятую связь. Она рванула на кухню, распахнула холодильник, схватила кусок мяса. Разорвала упаковку зубами и швырнула его в раковину. Потом она просто стояла, тяжело дыша, опираясь руками о холодный металл. Пот стекал по спине, смешиваясь с грязью. Ей нужно было сбросить это напряжение. Сбросить все. Она схватила края своей грязной туники и с силой дернула вверх, сдирая ее через голову. Ткань, мокрая от пота, со скрипом отделилась от кожи. Она швырнула ее в угол, оставаясь стоять посреди кухни лишь в коротких, грубых льняных штанах. Холодный воздух ударил по обнаженной коже, покрыл мурашками ее живот, спину, заставил напрячься и потемнеть соски на высокой, упругой груди. Она не думала о стыде. Стыд был для тех, кто жил в домах с мягкими кроватями. Это было просто сбрасывание шкуры, облегчение. Она вышла в сад. Ночь была прохладной и влажной. Она начала с растяжки, заставляя тело гнуться до хруста, до боли. Потом — удары, броски, увороты в пустоту. Она носилась между деревьями, дыхание превращалось в хриплые выдохи. Ее обнаженная кожа лоснилась в лунном свете, шрамы и сильные мышцы работали слаженно. Потом взяла лук, вонзила стрелу в землю у забора, отбежала на другой конец участка. Закрыла глаза. Вдох. И рванула. Она бежала, чтобы убежать от самой себя. От связи. Трава мялась под ступнями. Она выхватила стрелу на полном ходу, не сбавляя темпа. Остановилась, опираясь на колени, тело тряслось от перенапряжения. И сквозь этот физический шум она ощутила удар. По нити ударила волна. Острая. Ледяная. Опасность. Она выпрямилась мгновенно, вся сущность натянулась, как тетива. Он был в ловушке. Инстинкт рванул ее вперед, к воротам, в ночь. Но его приказ встал стеной в памяти. Не выходи. Не светись. Ярость и бессилие схлестнулись с такой силой, что она сдавленно зарычала. — Черт. Черт возьми! Она рванулась обратно в дом, на второй этаж, в его комнату. Распахнула окно настежь и замерла в тени, лук в руках, стрела на тетиве. Холодный ветерок обдувал ее горячее, потное тело, но она не чувствовала холода. Чувствовала только стальное напряжение ожидания и этот чертов щемящий комок тревоги где-то под ребрами. Она не выйдет. Но будет здесь. На рубеже. Минуты тянулись, каждая — как пытка. Она ловила каждое изменение в тонкой нити сознания. Волна опасности то отступала, то накатывала с новой силой. Он ускользал. Уворачивался. Она чувствовала ледяное напряжение его воли. Потом — сдвиг. Острота стала угасать. Он оторвался. По нити поползла усталость. Глубокая. И он начал приближаться. Она не осознавала, как разжала пальцы. Просто стояла, прислушиваясь к ночи и к внутреннему компасу, который тянул ее к входной двери. Прошло еще полчаса. Щелчок у ворот. Бесшумные шаги. Скрип двери. Пауза. Шаги по лестнице. Тяжелые. Медленные. Он появился в дверном проеме и замер. Взгляд его, острый и усталый, скользнул по ней. По обнаженному торсу, сияющему потом в лунном свете из окна, по грязным штанам, по луку в ее опущенной руке. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. И в этом взгляде не было ни похоти, ни удивления. Была быстрая, стратегическая оценка ситуации, как если бы он увидел неожиданное укрепление на стене своей крепости. И это бесило ее больше всего. То, что он не смутился. Что он просто принял этот факт. — Кто? Вырвалось у нее, и голос прозвучал резче, чем она хотела. В нем звенела вся ее ярость, все накопленное за эти часы бессилие. — Не знаю. Слуга. Очень быстрый. Не нападал. Следил. Я почуял его, только когда он уже решил, что пора познакомиться. Его голос был хриплым, глухим от усталости. Он снял куртку, бросил на пол. На ткани у плеча зияла длинная, идеально ровная прорезь. Она сделала шаг вперед, забыв о своей наготе, помня только о прорези на куртке. — Он почуял тебя? Тебя, именно? — Нет. Реагировал на движение. На магию, может быть. Но не на суть. Или притворялся. Неважно. Теперь мы знаем — охота началась. Он прошел к умывальнику, начал смывать грязь. Его движения были точными, но замедленными. Аталанта стояла, ощущая, как адреналин начинает уходить, оставляя после себя дрожь в коленях и острое, неприятное осознание того, что он все еще видит ее голой. Она не потянулась за одеждой. Гордость, дикая и упрямая, не позволила бы ей выказать смущение. Но мышцы ее живота непроизвольно напряглись, а грудь застыла в неестественной, высокой позе. — Ты… ждала. Он вытер лицо и повернулся. Его взгляд снова встретился с ее, и на этот раз в его глазах она прочла не оценку, а просто констатацию. И еще — ту же самую, глубокую усталость, что копилась и в ней. Она опустила лук, поставила в угол, стараясь делать движения плавными, чтобы не выдать дрожь в руках. — Я чуяла. По этой… связи. Как будто по мне провели ножом, когда он рядом был с тобой. Признание вышло с трудом, сквозь стиснутые зубы. Она ненавидела эту слабость, эту зависимость от его состояния. Он кивнул, как будто это было очевидно. — Значит, работает в обе стороны. Хорошо. Значит, не ослепнем. Он пошатнулся. Усталость, сдерживаемая волей, навалилась на него всей тяжестью. Аталанта, движимая чистым инстинктом, сделала два резких шага и схватила его за локоть, прежде чем он мог опереться на стену. Ее пальцы вцепились в его руку. Кожа под ее ладонью была горячей, мускулы — твердыми, как камень. Она почувствовала, как по ее собственной спине пробежал электрический разряд — от прикосновения, от его близости, от ее собственной наготы. Она резко отпустила, будто ее швырнуло назад. Сердце бешено колотилось где-то в горле. — Тебе нужна еда. И сон. Буркнула она, отвернувшись и скрестив руки на груди в защитном, почти вызывающем жесте. Но ее щеки горели. — Да. Но сначала… Он поднял руку, медленно, давая ей время отпрянуть. Она не двинулась с места, только глаза ее сузились. Его пальцы коснулись царапины на ее плече, оставленной корой дерева. Прикосновение было легким, прохладным, исследующим. — Пустяки. Она отбила его руку, но движение было уже не таким резким. В нем была смущенная неловкость. Она ненавидела и эту неловкость, и его спокойствие, и то, как ее тело отозвалось на его касание — не дрожью отвращения, а внезапной, предательской тишиной внутри. — Иди. Я разогрею похлебку. Сказал он, и что-то похожее на усталую улыбку тронуло уголки его губ. Он видел ее смущение. Черт возьми, он видел. Она молча кивнула и, развернувшись, быстрыми шагами вышла в коридор, чтобы натянуть хоть что-то. Но даже за дверью она чувствовала его взгляд, будто отпечатавшийся на ее коже. Они спустились вниз. Он разогрел еду. Она сидела на табурете, уже в натянутой наспех сухой тунике, ощущая, как ярость и энергия растворились, оставив пустоту и ломоту в мышцах. Он поставил перед ней миску, сел напротив. Ели молча. — Завтра. Не будем больше ждать. У меня есть план. Грязный. Но план. Сказал он, отодвинув пустую миску. — Какой? Спросила она, глядя на него. В голосе уже не было вызова. Было ожидание. Союзника. — Сначала выспаться. Тебе — особенно. Потом расскажу. Он поднялся, помыл свою посуду. Потом взглянул на нее. Она сидела, обхватив себя руками, будто ей снова было холодно. — Иди. Ты еле держишься. Она кивнула, поднялась. Мир поплыл перед глазами. Она схватилась за столешницу. Он был рядом в мгновение ока. Его рука легла ей на спину, между лопаток, твердо и уверенно. Через тонкую ткань туники его тепло жгло кожу. — Я сама… Начала было она, но голос сорвался. Ее тело, преданное усталостью, не хотело отстраняться от этой точки опоры. — Молчи. Он провел ее до лестницы, не поддерживая, но оставаясь так близко, что она чувствовала его тепло. На площадке он остановился. — Спокойной ночи, Аталанта. — Не умирай там, дурак. Выдохнула она, не оборачиваясь, и почти побежала в свою комнату, спасаясь от этого странного, невыносимого спокойствия, которое он принес с собой из ночи. Заперев дверь, она прислонилась к ней спиной, скользя вниз, пока не села на пол. Она прижала ладони к лицу. Щеки горели. Место на спине, где лежала его рука, все еще пылало. А в груди, поверх привычной ненависти и старой боли, бушевало что-то новое — жгучее, живое и пугающее своей незнакомостью. Это не было спокойствием. Это было предвестие бури, и впервые за много веков Аталанта не знала, откуда ждать удара.