Глава 6: Убийство Слуги и победный секс

Рассвет в Фуюки был не миром, а перемирием. Ночь отступала, ночь, в которой Лев чуть не лишился жизни. Он сидел в гостиной, и перед ним лежала не карта, а куртка с аккуратным, смертельным разрезом на плече. Молчаливый приговор. Одиночные вылазки отменялись. Навсегда. Он слышал её шаги ещё до того, как она появилась в дверном проёме. Аталанта. Её присутствие било по его чувствам через их связь — острый, колючий комок ярости, тревоги и готовности. Она вошла, одетая в свой простой зелёный наряд, лук за спиной. Её звериные уши были подняты, хвост медленно метался из стороны в сторону. — Ну что, собираешься снова подставить щёку? Её голос был низким, как шорох кожи о камень. Лев поднял на неё взгляд. В его глазах не было усталости. Был холодный, отточенный расчёт. — Нет. Собираемся охотиться. Но по-нашему. Он ищет мага-одиночку. Так я ему и дам. Только одиночка буду не я. Он объяснил. Подробно, чётко, как командир перед операцией. Он описал маскировку, которую наложит на неё — не простую невидимость, а многослойное искажение, вплетение её сути в фон, в шум ветра, в дрожание листьев. Потребуется абсолютная неподвижность, полное слияние с точкой, которую он выберет. Она будет тенью. Но тенью, которая убивает. — Его слабость — шаблонность. Он реагирует на определённые триггеры. Магическую активность. Отвлечённость цели. Я создам идеальную картину. Ты будешь молотом, который разобьёт картину вместе с ним. Но, Аталанта, — он встал, подойдя к ней вплотную. — Стрелять нужно на убийство. С первого раза. Не чтобы ранить. Чтобы уничтожить. Потому что если мы промахнемся, второго шанса у нас не будет. Он быстрее. Он узнает о тебе. И тогда охотник станет дичью. Она не моргнула. Её зелёные глаза впились в его, и в них он увидел не вопрос, а понимание. Полное, безоговорочное. — Где? — Парк. Площадка. Там где он меня чуть не убил. Он вернётся на место своей неудачи. Это в стиле убийц. Проверить. Исправить ошибку. Мы встретим его там. Подготовка была ритуалом. Лев заставил её стоять посреди комнаты, пока он работал. Он не использовал мелки или свитки. Он использовал пепел от сожжённого клочка плаща ассасина, смешанный с собственной кровью и толчёным обсидианом. Он рисовал символы не в воздухе, а пальцами, прямо на её коже — на лбу, на груди, на внутренней стороне запястий. Символы Тьмы, поглощающей свет. Символы молчания шиноби. Символы неподвижности скалы. Его прикосновения были холодными, точными, лишёнными всего, кроме воли. Она стояла, затаив дыхание, её тело — монолит, её воля текла навстречу его, усиливая, затачивая эффект. И она начала исчезать. Не растворяться, а будто становиться прозрачным слоем реальности. Контуры размывались, цвета тускнели, пока от неё не осталось лишь лёгкое дрожание воздуха, да едва уловимый запах полыни и железа. — Идём. Сказал Лев, и его голос прозвучал приглушённо, будто из-под воды. Город был пустым и сырым. Лев шёл не прячась, но и не светясь. Он вёл себя как человек, который что-то задумал, но осторожничает. Его шаги были чуть громче обычного, дыхание — чуть заметнее. Он был идеальной приманкой — насторожившейся, но уязвимой. Аталанта исчезла из восприятия полностью. Лишь тончайшая, как паутинка, нить связи тянулась от него куда-то назад и вверх. Она заняла позицию на огромном, старом вязе, в двадцати метрах от песочницы. Её сознание, переданное через связь, было похоже на прицельную сетку — холодной, абсолютно ясной, лишённой эмоций. Парк встретил их гробовой тишиной. Даже птицы молчали. Лев подошёл к площадке. Он не стал имитировать ритуал. Он сделал нечто более провокационное — он начал методично, с видом эксперта, обследовать место. Водил руками над землёй, как будто считывая остаточные следы, бормотал что-то себе под нос, делая заметки в блокноте. Он излучал низкий, постоянный поток маны — не яркий, но настойчивый, как сигнальный огонь маяка в тумане. Он был учёным, изучающим трофей. И это должно было бесить. Он ждал. Секунды превращались в минуты. Холодный пот стекал по его спине, но внешне он был спокоен. Его чувства были растянуты на пределе, он ловил малейшее движение, малейший всплеск чужеродной энергии. И он чувствовал Аталанту — неподвижную, холодную как лёд, её сознание было сфокусировано в одной точке пространства перед ним, ожидая появления цели. И оно появилось. Не с крыши. Не из кустов. Ассасин возник из самой тени, отбрасываемой ржавой каруселью, будто шагнул из другого измерения. Тот же серый плащ, те же длинные пальцы с огромными когтями вместо ногтей. Он стоял в десяти метрах, его пустой капюшон был повёрнут к Льву. От него веяло не просто холодом, а абсолютным, безжизненным нулём. Лев сделал вид, что замечает его с опозданием. Он резко поднял голову, отступил на шаг, его рука метнулась к кинжалу на поясе. Искусный испуг. Ассасин не стал ждать. Его тактика была проста и смертоносна — устранить угрозу мгновенно. Он исчез. Не было даже размытия. Он просто был в одном месте, а в следующее мгновение — уже в полутора метрах от Льва, его рука-шип, похожая на клинок, описывала молниеносную дугу, направленную прямо в сонную артерию. Воздух за его движением треснул, как от хлыста. Время замедлилось. Лев видел смерть, летящую к нему. Но он не двигался. Он доверял. Доверял ей. И она оправдала доверие. Выстрела не было слышно. Не было свиста. Было только внезапное, чудовищное «чпок», звук разрываемой плоти и ломающейся кости, заглушённый тяжёлой тканью плаща. Стрела Аталанты, выпущенная с идеальным расчётом, не просто попала. Она перехватила. Она вошла в боковую часть грудной клетки ассасина как раз в тот миг, когда его тело было максимально вытянуто для удара, и прошла навылет, вырвав с собой клубок чёрных, тягучих внутренностей и обломки чего-то, похожего на тёмное стекло. Импульс удара отклонил когтистую руку на сантиметр. Острый конец чиркнул по коже на шее Льва, оставив тонкую, горящую линию, но не проникнув глубже. Ассасин не упал сразу. Он замер, его рука безвольно опустилась. Он медленно повернул свой капюшон в сторону вяза, к источнику смерти. Из дыры в его груди сочилась густая, чёрная, пахнущая озоном и гнилью жидкость. Он сделал шаг, словно пытаясь дотянуться до невидимого врага. Вторая стрела прилетела через секунду. Она вошла ему в основание черепа, там, где позвоночник соединялся с головой, с сухим хрустом. Это был контрольный выстрел. Голова ассасина дёрнулась, его тело наконец потеряло остатки энергии. Он рухнул на землю, как мешок с костями и тряпьём, и не двинулся больше. Тишина вернулась, но теперь она была тяжёлой, наполненной запахом смерти и озоном. Лев опустил руку, всё ещё сжатую на рукояти кинжала, который он взял с собой для самозащиты. Он дотронулся до пореза на шее — пальцы стали влажными от крови. Пустяк. Маскировка на вязе дрогнула и спала. Аталанта появилась, как призрак, материализовавшись на той же ветке. Она медленно спустилась вниз, её движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая дрожь выпущенной тетивы. Она подошла к телу, ткнула его ногой. Оно расползалось на глазах, плащ истлевал, обнажая под собой не человеческую анатомию, а хаос скрученных проволок, кристаллических осколков и сгустков тени. Очевидно, что призванный Ассасин был искусственным существом, что-то вроде Голема. — Конченый. Констатировала она, её голос был хриплым, но ровным. Она выдернула свою стрелу из распадающейся массы, вытерла её о траву с гримасой отвращения. Лев подошёл, смотря на останки. Его аналитический ум уже работал, раскладывая по полочкам детали: способ появления, скорость, структура «тела». — Конструкт высокого уровня. Дух, но без собственной воли. Инструмент. Его хозяин — специалист по созданию или призыву таких существ. Или по манипуляции пространством и скоростью. Он наклонился, порылся в тлеющей массе, нашёл маленький, холодный фиолетовый кристалл, испещрённый трещинами. Ядро. Он сунул его в карман. Обычно после смерти тела Слуг через некоторое время распадаются на частицы магической энергии, но раз есть время что-то поиметь с интересного трупа, то почему бы и нет. — Он почувствует разрыв связи. Узнает о потере. Но не узнает, как именно это произошло. Для него его слуга просто исчез или был уничтожен неизвестным фактором. Это хорошо потому, что один уже выбыл из Войны. Аталанта стояла рядом, её грудь всё ещё тяжело вздымалась. Адреналин ещё не отпускал. Её глаза блестели в утреннем свете диким, холодным триумфом. — Мы сделали это. — Ты сделала это. Идеальный выстрел. — Твой план. Твоя маскировка. Они смотрели друг на друга. И в этот момент, поверх усталости, поверх запаха смерти и остатков страха, между ними пробежала новая волна — не ярости, не расчёта. Нечто более сложное. Признание. Глубокое, безмолвное признание в том, что они — команда. Что они могут положиться друг на друга в смертельный миг. И это признание было горячим, как только что пролитая кровь, и твёрдым, как обсидиановый наконечник её стрелы. Лев кивнул, коротко, резко. — Уходим. Быстро. Они покинули парк, двигаясь уже вместе, но на расстоянии, сканируя округу. Обратная дорога прошла в молчании, но это было насыщенное, тяжёлое молчание, наполненное невысказанным. Каждый шаг, каждый взгляд, украдкой брошенный друг на друга, говорил больше слов. Дом обнял их своими прохладными, знакомыми стенами. Лев запер ворота, активировал все защиты на полную мощность. Они стояли в гостиной, и напряжение последних часов, не найдя выхода в новой опасности, начало переплавляться во что-то иное. Оно висело в воздухе — густое, электризующее, животное. Аталанта поставила лук у камина. Когда она развернулась, её лицо было всего в сантиметре от его. Её дыхание, тёплое и быстрое, касалось его губ. Её глаза, такие близкие, горели уже не триумфом охотника, а чем-то другим. Тем же огнём, что и у него внутри — огнём, который зажигается не от ярости, а от выживания, от стояния на краю вместе, от этого нового, жгучего доверия. Она не сказала ни слова. Её рука поднялась, и её пальцы, всё ещё пахнущие дымом и железом, обхватили его за шею, не с силой, а с утверждением. Её взгляд упал на его губы, затем снова поднялся ему в глаза. Вопрос, приказ, признание — всё в одном взгляде. И Лев ответил. Он наклонился, и их губы встретились. Их первый поцелуй был не началом, а взрывом. Взрывом всего, что копилось с момента её призыва — ярости, недоверия, странного союза, смертельной опасности и этого нового, жгучего признания в том, что они могут положиться друг на друга. Губы Аталанты были жёсткими, требовательными, её зубы впились в его нижнюю губу, и медный привкус крови смешался со слюной. Но за этой яростью, которую он ожидал, была и жажда. Глубокая, дикая, голодная жажда, которая заставила её тело прижаться к нему всем весом. Лев ответил ей тем же. Его руки вцепились в её волосы, откидывая её голову назад, открывая длинную, мускулистую шею, по которой уже бежали пульсирующие жилы. Его губы соскользнули с её губ на эту шею, на твёрдую ключицу, кусая и засасывая кожу, оставляя тёмные метки. Она выла — низко, хрипло, и её руки стягивали его куртку, её ногти впивались в его спину сквозь ткань рубашки. Они рухнули на пол, на толстый ковёр перед ещё тёплым камином, даже не пытаясь добраться до дивана. Аталанта оказалась сверху, её сильные бёдра сжали его талию, её грудь, всё ещё скрытая под рваной тканью туники, тяжело вздымалась. Она оторвалась от его поцелуев, её глаза в полумраке горели зелёным огнём. — Всё, хватит ждать. Прошипела она, и её голос дрожал от напряжения. Её руки схватили края её собственной туники и с дикой силой рванули вниз. Грубая ткань не выдержала — раздался резкий звук рвущегося полотна, и верхняя часть одежды сползла с неё, обнажив грудь. Лев замер на мгновение, воздух перехватило в груди. Он видел её обнажённой и раньше, когда она ждала его возвращения. Но сейчас, так близко, в тёплом свете тлеющих углей, это было нечто иное. Её грудь не была большой, но была идеальной формы — высокая, упругая, с маленькими, тёмно-розовыми ареолами и твёрдыми, будто налитыми ягодками сосков. Шрамы от когтей и стрел пересекали её кожу, но не портили, а подчёркивали её дикую, боевую красоту. Она сидела на нём, не стыдясь своей наготы, её звериные уши были напряжённо подняты, хвост бил по ковру в быстром, нервном ритме. — Ну? Бросила она вызов, но в её голосе пробивалась неуверенность, тень того самого уязвимого существа под маской охотницы. Лев ответил действием. Он приподнялся, его руки обхватили её за талию, перевернули и прижал к ковру, оказавшись сверху. Его губы снова нашли её губы, но теперь поцелуй был глубже, медленнее, исследующим. Одна его рука скользнула вверх по её боку, почувствовала под пальцами рёбра, напряжённый мускул, и наконец закрыла её грудь. Она была тяжёлой и тёплой, сосок тут же затвердел ещё больше под его ладонью. Он сжал её, не слишком сильно, и услышал, как её дыхание прервалось, а затем вырвался сдавленный стон. — Лев… Прошептала она, и это было уже не рычание, а мольба, смешанная с удивлением. Его губы оставили её рот и отправились вниз, по её шее, к ключице, и дальше — к той самой груди, которую он держал. Он взял её сосок в рот, обхватив губами, и провёл по нему языком, медленно, чувственно. Тело Аталанты выгнулось под ним, как лук, из её горла вырвался долгий, дрожащий стон, совершенно непохожий на все звуки, что он от неё слышал раньше. Её руки впились ему в волосы, прижимая его лицо к своей груди. — Да… ещё… Хрипло просила она, и её хвост обвился вокруг его ноги, пушистый и тёплый. Лев уделил внимание обеим её грудям, лаская их языком и губами, пока она не начала непроизвольно двигать бёдрами под ним, тёрлась о его одетую промежность с нетерпением дикого зверя. Его собственная эрекция была твёрдой, болезненной, пульсирующей в тесных штанах. Он оторвался от её груди, его руки потянулись к поясу её штанов — простых, грубых льняных. Он расстёгнул их и стащил вниз вместе с единственной лёгкой накидкой под ними. И вот она лежала перед ним полностью обнажённая. Аталанта была воплощением дикой, физической мощи. Мускулистые ноги, сильные, округлые ягодицы, плоский, иссечённый шрамами живот, и между бёдер — аккуратная, влажная щель, уже приоткрытая и блестящая от её соков. Её кожа на внутренней стороне бёдер была удивительно нежной, почти бархатистой, в контрасте с шершавыми ладонями и стопами. Лев смотрел на неё, и его поразила не только её красота, но и уязвимость. Она лежала, раскинувшись, её грудь вздымалась, её глаза, полные тьмы и ожидания, были прикованы к нему. Она не закрывалась. Она ждала. Он медленно, давая ей время остановить, провёл пальцами по внутренней стороне её бедра. Кожа там затрепетала. Он приблизил пальцы к её влагалищу, уже пульсирующему и горячему. Он не вошёл внутрь сразу. Он начал с нежных, круговых движений вокруг её клитора, который был уже набухшим и твёрдым, как маленькая бусина. Аталанта вздрогнула всем телом. Её глаза закатились, её рот приоткрылся в беззвучном крике. Её руки сжались в кулаки на ковре. — Что… что ты… Она не могла закончить. Такое прикосновение, такое внимание к этой конкретной, чувствительной точке было для неё в новинку. В её прошлом не было нежности, только грубое, быстрое соитие с проклятым Меланионом, который завладел ей обманом с помощью золотых яблок. — Молчи. Просто чувствуй. Мягко приказал Лев, не прекращая движений. Он увеличил давление, ускорил ритм, и её тело начало отвечать неконтролируемо. Её бёдра дёргались, её соки текли обильнее, смачивая его пальцы и её собственные бёдра. Он наблюдал за её лицом — за тем, как исчезает ярость, остаётся только чистое, животное наслаждение, смешанное с изумлением. — Я… я не могу… Застонала она, и её голос сорвался на высокую, визжащую ноту. И тогда это случилось. Её тело напряглось в одну тугую струну, её спина выгнулась дугой, отрывая ягодицы от пола, и из неё с силой, с хриплым, протяжным криком, выплеснулся поток прозрачной жидкости. Не просто несколько капель — настоящий, мощный сквирт, который брызнул на его руку, на её живот, на ковёр под ними. Её внутренние мышцы судорожно сжимались в волнах оргазма, её ноги дёргались. Лев не останавливался. Он продолжал ласкать её, пока её тело не начало биться в серии более мелких, но не менее интенсивных конвульсий. Она рычала, стонала, её пальцы впивались в ковёр. Наконец, он убрал руку, давая ей перевести дыхание. Она лежала, совершенно разбитая, её тело покрыто потом и её собственными соками, её глаза были мутными, полными непонимания и шока от пережитого. — Ч… что это было? Она выдохнула, не в силах даже поднять голову. — Твой первый подарок, но не последний. Ответил Лев, его голос был хриплым от возбуждения. Он наконец скинул с себя остатки одежды. Его член, толстый и напряжённый, подпрыгивал при каждом движении. Он видел, как взгляд Аталанты упал на него, и в её глазах промелькнул страх, быстро сменённый тёмным, жадным интересом. — Он… большой. Прошептала она. — Придётся привыкнуть. Сказал он, наклоняясь к ней. Но он не вошёл в неё сразу. Он снова поцеловал её, нежно, почти ласково, в то время как его рука снова опустилась между её ног, чтобы подготовить её, растянуть ещё больше её влажное, но всё ещё тугое отверстие. Она кряхтела, но не сопротивлялась, её тело, расслабленное после оргазма, было более податливым. — Готовься. Предупредил он, и направил головку своего члена к её входу. Он вошёл медленно, преодолевая сопротивление. Аталанта застонала, её глаза расширились, её ногти впились ему в плечи. Она была невероятно тугой внутри, её внутренние стенки обхватывали его с почти болезненной силой. Он остановился, дав ей привыкнуть, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется, принимая его. — Всё… всё внутри. Так… полно. Пробормотала она с изумлением. Затем она пошевелила бёдрами. Небольшое, робкое движение. И этого было достаточно, чтобы Лев потерял остатки терпения. Он начал двигаться. Сначала медленно, затем всё быстрее и глубже. Его бёдра шлёпались о её упругие ягодицы с мокрыми, гулкими звуками. Аталанта быстро нашла свой ритм. Её дикая натура взяла верх. Она встретила его толчки, поднимая бёдра навстречу, её ноги обвились вокруг его поясницы, её пятки упёрлись ему в ягодицы, заставляя его входить ещё глубже. Её стоны стали громче, отрывистее. Она не просила, она требовала — глубже, быстрее, сильнее. Лев менял угол, находя точку, которая заставляла её взвизгивать каждый раз, когда он ударял в неё. Он чувствовал, как внутри неё всё снова сжимается, нагревается. Он опустил голову, взял её сосок в рот, сосу и покусывая, в то время как его бёдра продолжали неистовый ритм. — Да! Да, вот там! Не останавливайся! Вытрахай меня! Вытрахай всю ту боль, всю ту грязь! Кричала она, её голос звенел по всей гостиной. Её слова подлили масла в огонь. Лев ускорился, его удары стали почти животными, его яйца шлёпались о её промежность. Воздух наполнился запахом их пота, её соков, секса. Он чувствовал, как её ногти рвут ему кожу на спине, но боль только подстёгивала его. И снова её тело начало содрогаться. Сначала это была мелкая дрожь, затем мощные, ритмичные сокращения, сжимающие его член как тисками. — Лев! Я… я снова… Второй оргазм накатил на неё, ещё более мощный, чем первый. На этот раз это был не один сквирт, а серия — несколько горячих струй выплеснулось из неё, смачивая и его живот, и ковёр под ними. Её крик был оглушительным, полным такого чистого, безудержного наслаждения, что у Льва самого зарябило в глазах. Он видел, как её лицо искажается гримасой экстаза, как её звериные уши прижимаются к голове, а хвост бьётся в конвульсиях. Её внутренние спазмы были невыносимо хороши. Лев продержался ещё несколько толчков, прежде чем его собственное семя вырвалось из него горячим, обильным потоком, заполняя её до краёв. Он вогнал в неё последний, самый глубокий толчок и замер, чувствуя, как его сперма выплёскивается глубоко внутрь неё, как её влагалище продолжает мелко подрагивать вокруг него. Он упал на неё, стараясь не давить всем весом, его лицо уткнулось в её потную шею. Они лежали так, тяжело дыша, их сердца отбивали бешеный ритм в унисон. Его член, всё ещё внутри неё, медленно становился мягче. Тишина, наступившая после, была иной. Не напряжённой, а глубокой, насыщенной, пахнущей сексом и доверием. Через некоторое время Аталанта слабо пошевелилась. — Ты ещё внутри. — Знаю. — …не выходи. Он не стал. Он просто перевернулся на бок, удерживая её при себе, так что они лежали лицом к лицу, всё ещё соединённые. В свете тлеющих углей он видел её лицо — размягчённое, уставшее, почти мирное. Её рука поднялась и неуверенно коснулась его щеки. — Никто… никогда не делал меня такой… мокрой. Пробормотала она, и в её голосе не было стыда, только изумление. — Хорошо? — …да. Чёрт возьми. Да. Он улыбнулся, поцеловал её в лоб. — Это только начало. И он сдержал слово. Ночь только начиналась. Он вытащил из неё только для того, чтобы через полчаса, когда они немного отдышались и выпили воды, снова начать. На этот раз он посадил её на край широкого деревянного стола в столовой, раздвинул её дрожащие ноги и опустился перед ней на колени. Он прижался лицом к её всё ещё влажной, чувствительной киске и начал ласкать её языком, медленно, методично, доводя до края и отводя назад, пока она не начала биться в истерике, держась за края стола, её крики звенели по всему первому этажу. Он заставил её сквиртнуть прямо ему в лицо, тёплый, солоноватый поток, а затем, не вытираясь, поднялся и вогнал в неё свой снова затвердевший член, трахая её на столе так, что посуда в буфете звенела. Потом был камин. Он положил её на мягкий медвежий коврик на животе, её мощные, округлые ягодицы были высоко подняты. Он вошёл в неё сзади, одной рукой держа её за копну волос, другой сжимая её грудь, и долго, мощно, почти монотонно долбил её в этом положении, пока она не зарычала от наслаждения, её тело не затряслось в очередном, глубоком, внутреннем оргазме, а он не кончил в неё второй раз, заполняя её так, что его семя начало вытекать по её бёдрам. Они перебрались в его спальню на огромную кровать. Там, среди простыней, было медленнее, но не менее интенсивно. Он исследовал её тело дюйм за дюймом — каждый шрам, каждую родинку, чувствительные места за её звериными ушами, которые заставляли её вздрагивать и мурлыкать, как большая кошка. Он трахал её в миссионерской позе, глядя в её глаза, и видел, как в них, наконец, угасает последняя тень недоверия, остаётся только темное, блаженное подчинение чувствам. Она обняла его, прижалась лицом к его шее, и её тихие стоны были полны чего-то, что очень походило на благодарность. Под утро, когда за окном посветлело, он разбудил её мягкими ласками между ног. Она, полусонная, просто раздвинула ноги и позволила ему сделать, что он хочет. Он вошёл в неё медленно, почти лениво, и они двигались в сонном, медленном ритме, больше похожем на качание на волнах, чем на яростное соитие. Она снова достигла оргазма, тихого, глубокого, с долгими, тёплыми толчками изнутри, а он кончил, уже почти без сил, просто заполняя её в последний раз. Когда рассвет окончательно вступил в свои права, пробиваясь сквозь шторы, они лежали в спутанных простынях, их тела липкие от многочисленных слоёв пота, спермы и её соков. Аталанта спала, крепко, её лицо было прижато к его груди, одна рука лежала на его животе. Её дыхание было ровным. Её звериные уши время от времени подрагивали, но в целом она была спокойна. Мирной. Лев лежал, глядя в потолок, и чувствовал не только истощение, но и странную, глубокую полноту. Связь между ними теперь ощущалась не как нить, а как сплошное, тёплое поле, насыщенное отголосками только что пережитых наслаждений, доверием и чем-то, что могло бы, при других обстоятельствах, стать нежностью. Он обнял её спящее тело, почувствовал под ладонью шрам на её спине, и закрыл глаза. Война ждала. Враги были на пороге. Но здесь, сейчас, в этой комнате, пахнущей сексом и её диким, лесным ароматом, он нашел не просто союзника или любовницу. Он нашел пристанище. И, возможно, нечто большее. А за окном, в саду, на серебряной яблоне Артемиды, качнулась ветвь. И в воздухе, уже пахнущем утром и далёким дымом, на миг стало сладко и густо, будто невидимая улыбка повисла над спящим домом. Игра богов продолжалась. Но у игроков появилась новая, непредсказуемая карта. Карта из плоти, крови и тишины, найденной друг в друге. *** На Олимпе. Владения Артемиды. Вечный сумрак серебристой рощи был нарушен. Не звуком — вибрацией. Глухой, мощной, идущей сквозь слои реальности, как удар гигантского сердца. Артемида, сидевшая у ручья и чинившая тетиву, замерла. Её серебряные пальцы сжали упругую нить. Она подняла голову, её ноздри расширились, вдыхая не запах хвои и мха, а что-то иное. Сладковато-горькое, терпкое, плотное. Запах страсти, смешанный с запахом крови, пота и… силы. Она не хотела смотреть. Она дала клятву невмешательства в волю Аталанты в тех стенах. Но её благословение, её серебряная нить, привязанная к яблоне и к самой душе охотницы, была не просто маяком. Она была каналом. И по этому каналу теперь текли не просто чувства, а целые бури ощущений. Артемида закрыла глаза, и её божественное сознание, против её воли, устремилось по тончайшей нити в мир смертных, в тот каменный дом, где теперь обитала её потерянная дева. Она увидела. Не глазами. Всем своим существом. Она почувствовала жар кожи. Услышала сдавленные, хриплые стоны Аталанты — не боли, а чего-то такого, от чего у самой богини, вечной девы, ёкнуло что-то глубоко внутри, в самой сокровенной, забытой части её сущности. Она ощутила влажность, текучесть, мощные, ритмичные толчки, от которых дрожала земля под домом. Они… совокупляются. Мысль была холодной, констатирующей. Но за ней последовала волна… чего? Не гнева. Не оскорбления. Глубокого, ошеломляющего любопытства. Она видела, как тело Аталанты, её сильное, мускулистое, израненное тело, которое Артемида помнила бегущим по лесу в одной короткой тунике, теперь изгибалось под другим телом. Под телом мужчины. Льва. Артемида наблюдала, как её пальцы впиваются в его спину, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Как её ноги, быстрые ноги бегуньи, обвиваются вокруг его поясницы, прижимая его к себе. Как её рот, обычно сжатый в суровую линию, открывается в беззвучном, а затем громком крике, когда что-то внутри неё сжимается и извергает поток влаги. Богиня-дева не понимала механизма, но чувствовала эффект. Она чувствовала, как ярость и боль, вечные спутники Аталанты, растворяются, заменяясь вспышками чистейшего, животного экстаза. Как её душа, вечно бегущая, наконец… останавливалась. Не потому что сломлена, а потому что находит опору. Находит в этих грубых толчках, в этой близости, в этом странном, тёмном мужчине с душой из лоскутов. Артемида почувствовала странное тепло в собственной нижней части живота. Лёгкое, щекочущее, абсолютно чуждое. Она нахмурилась. Это было… неудобно. Это нарушало её холодную, чистую уравновешенность. Она видела, как Лев, её стратег, её проситель, становится не магом, не воином, а просто самцом. Видела, как его мускулистая спина напрягается в ритме его движений, как его ягодицы сжимаются при каждом мощном толчке, как его член, тёмный и влажный, то появляется, то исчезает в теле её охотницы. И она, к своему ужасу, не испытывала желания остановить это. Не было осквернения. Было… завершение. Та самая Аталанта, чью чистоту она когда-то боготворила и чьё падение оплакивала, теперь не была ни чистой, ни падшей. Она была живой. Чувствующей. И в этих чувствах, в этих криках и стонах, было больше исцеления, чем в любой молитве. Артемида открыла глаза в своей роще. Её дыхание было чуть чаще обычного. Она разжала пальцы — на ладони отпечатались красные полосы от тетивы. Она посмотдела на своё отражение в воде ручья. Её собственное лицо, прекрасное и холодное, казалось, на миг отразило тень того жара, что бушевал внизу. — Так вот каково это, гореть. Быть… наполненной. Прошептала она беззвучно. Она резко встала, отвернувшись от ручья. Её хитон был безупречен, тело под ним — нетронутым и холодным, как мрамор. Но внутри что-то дрожало. Смутное, тревожное, почти… завистливое чувство. Не к Льву. К Аталанте. К той полноте ощущений, которую та испытывала. Артемида схватила свой лук, с силой натянула тетиву, целясь в ничего. Её серебряные глаза горели холодным, ясным светом. Она отпустила тетиву. Стрела, чистая и безжалостная, вонзилась в ствол тысячелетнего дуба с таким звуком, будто пробила плоть. — Пусть будет так. Если это даёт ей покой… то пусть горит. Но, Лев Моракс… если ты причинишь ей новую боль после этой сладости… моя следующая стрела будет не для дерева. Сказала она в тишину рощи, и её голос был твёрдым, но в нём слышалась новая, странная нота. Она осталась стоять, слушая эхо выстрела и далёкие, приглушённые отголоски стонов Аталанты, которые всё ещё вибрировали где-то на краю её восприятия. Её собственная девственность, её холодная броня, внезапно ощущалась не как сила, а как пустота. И это открытие было самым тревожным из всех. На Олимпе. Покои Афродиты. Если в рощу Артемиды долетели лишь отголоски, то в мир Афродиты ворвался настоящий ураган чувств. Воздух в её покоях, всегда тяжёлый от ароматов, внезапно стал густым, сладким и пряным до головокружения. Нимфы и сатиры на ложах застонали, их тела ответно загорелись, томная лень сменилась нервным, жадным возбуждением. Сама Афродита, возлежавшая на своих пурпурных подушках, издала долгий, томный, полный наслаждения стон. Её золотые ресницы дрогнули, а затем широко раскрылись. Её глаза, цвета морской волны, вспыхнули алым внутренним огнём. — О-о-о. Вот это да, мой тёмный стратег. Вот это да, моя дикая девочка. Протянула она, облизывая вдруг ставшие сухими губы. Она не просто почувствовала. Она увидела. Ярко, отчётливо, как на гигантском экране, развёрнутом в её сознании. Её связь с Львом, с его молитвой, с тем капелькой похоти, которую она вплела в воздух его дома, стала прекрасным проводником. Она видела каждое движение, слышала каждый звук, чувствовала каждую каплю пота. И она наслаждалась. Безмерно. — Смотрите, смотрите все! Новая драма достигла апогея! Смотрите, как он её берёт! Как настоящий зверь! А она… о, боги, смотрите на неё! Такая гордая, такая дикая, а теперь просто мокрая, кричащая сучка под ним! Её голос, томный и властный, прозвенел по зале. Все существа замерли, уставившись на неё. Афродита приподнялась на локте, её совершенное тело изогнулось в дугу наслаждения. Одна её рука непроизвольно скользнула вниз, под лёгкое покрывало, и легла на плоский, горячий живот. Другая осталась на виду, и её пальцы с длинными, изящными ногтями начали медленно, чувственно скользить по её собственной обнажённой груди, щипая и поглаживая уже набухший, тёмно-розовый сосок. На «экране» её сознания Лев менял позу. Теперь Аталанта была на столе, её ноги раздвинуты, а он стоял на коленях между ними, его лицо прижато к её киске. — Да-да-да! Лижи её, милый! Вылижи всю её дикую злость! Заставь её течь! О, да! Зашептала Афродита, её пальцы на груди сжались сильнее. Она видела, как Аталанта бьётся в конвульсиях, как из неё вырывается первый мощный сквирт. Афродита вздрогнула всем телом, её собственное влагалище отозвалось горячей, пульсирующей пустотой. Её рука под покрывалом задвигалась быстрее, два пальца скользнули внутрь тонкого шёлка, который был единственной преградой между ними и её плотью, и нашли влажную, готовую щель. — Больше! Долби её сильнее! Сломай этот стол! Сломай её гордость! Она должна чувствовать только тебя! Приказала она, глядя на сцену, где Лев теперь трахал Аталанту на столе. Её собственные пальцы вошли в неё, глубоко, с practiced ease. Она начала двигать ими в такт тем толчкам, что видел наяву. Её дыхание стало прерывистым. Она видела, как спина Льва покрывается каплями пота, как напрягаются его ягодицы при каждом вложении, и представляла, что это она под ним, что это его член входит в неё. — Ах, он хорош… Сильный… дикий… и такой тёмный внутри… Он заставляет её чувствовать… всё… Он заставляет меня чувствовать… Стонала она, её голос стал низким, хриплым. Нимфы и сатиры вокруг, возбуждённые её состоянием и тем мощным полем страсти, что исходило от богини, начали сами сливаться в бесформенные, жаждущие группы. Звуки поцелуев, шлепков, стонов наполнили залу, но Афродита уже не обращала на них внимания. Она была полностью поглощена зрелищем. Когда наступила сцена у камина, Аталанта на четвереньках, а Лев, держа её за волосы, входит в неё сзади, Афродита не выдержала. Она сбросила с себя покрывало, обнажив своё божественное, сияющее тело. Она села, широко раздвинула свои идеальные, гладкие ноги и начала ласкать себя уже обеими руками. Одна продолжала работать внутри, другая щипала и перебирала набухший клитор. — Да! Вот так! Владей ею! Покажи ей, кто здесь хозяин! Кончи в неё! Наполни её! Отметь её своей спермой! Я хочу видеть, как она течёт по её ногам! Кричала она, её бёдра подрагивали, подражая ритму на экране. И когда Лев, наконец, излился в Аталанту, Афродита тоже достигла пика. Волна оргазма прокатилась по её телу, заставив её выгнуться и издать пронзительный, серебряный крик, который заставил дрожать стены её покоев. Густая, благоухающая амброзией влага брызнула на её пальцы и на шелковистую кожу её бёдер. Она рухнула назад на подушки, тяжело дыша, её тело было покрыто тонкой испариной наслаждения. На её губах играла широкая, довольная, хищная улыбка. На экране её сознания сцена сменилась. Теперь они были в спальне, двигались медленнее, но не менее глубоко. Аталанта обнимала Льва, прижималась к нему, и на её лице было выражение, которого Афродита не видела никогда — мирное, почти нежное подчинение. И тут улыбка богини любви стала ещё шире, но в ней появилась тень холодного, восхищённого расчёта. — Ох, милые, милые дурачки. Вы думаете, это просто секс? Вы думаете, это просто сброс напряжения? Как наивно. Прошептала она, её пальцы, липкие от её собственных соков, снова потянулись к своей груди, но теперь уже не для возбуждения, а в задумчивом жесте. Она наблюдала, как Лев засыпает, обняв Аталанту. Как их энергии, их души, сплетаются в единое, тёплое целое. — Нет, мои дорогие. Это самый опасный из всех ритуалов. Ритуал привязанности. Ты, Лев, входил в её тело, а сам открывал ей дверь в свою душу. А ты, моя дикая охотница, принимая его семя, принимала и частицу его тёмной, сложной сущности. Вы теперь связаны не просто договором. Вы связаны плотью, чувствами, памятью тела. Афродита медленно поднялась. Её тело сияло в полумраке. Она подошла к своей чаше с вином, заглянула в неё. На поверхности, вместо отражения, всё ещё колыхались смутные образы спящих в обнимку любовников. — И это… это прекрасно. Это даже лучше, чем я надеялась. Теперь твоя ярость, девочка, будет направлена не только на старых врагов. Она будет направлена на защиту него. А твоя тёмная воля, стратег, будет искать не только победы в войне, но и способа уберечь её. Вы стали уязвимы друг для друга. А там, где есть уязвимость… там расцветает самая сладкая, самая извращённая, самая моя разновидность любви. Любовь-одержимость. Любовь-зависимость. Она облизнула губы. Она махнула рукой, и образ в чаше исчез. Но связь, сладкая и липкая, осталась. Она будет наблюдать. Она будет подпитывать эту связь своими намёками, своими шёпотами в их сны. — Спите, мои новые любимые игрушки, — Набирайтесь сил. Завтра начнётся новый акт. А я буду здесь, смотреть, направлять… и наслаждаться каждой секундой вашей новой, прекрасной, ужасной зависимости друг от друга. Томно прошептала Афродита, возвращаясь на ложе, где уже ждала новая, жаждущая нимфа. И её смех, низкий, сладкий и бесконечно опасный, снова зазвенел под сводами её покоев, долетая даже до холодной, сумрачной рощи, где Артемида всё ещё стояла, сжимая лук, пытаясь заглушить в себе странное, новое тепло и тревожное понимание: игра только началась, и ставки стали неизмеримо выше. Её охотница больше не была только её. Она была частью чего-то нового, тёмного, страстного и могущественного. И против этой новой силы даже богиня-дева чувствовала себя неуверенно.