Глава 2.

Утро в арт-пространстве было ритуальным и спасительным. Хёнджин пришёл затемно, что для него совершенно не характерно, пока город ещё спал, и сначала разобрался с бумажным адом: счетами, контрактами с поставщиками холстов, заявками молодых художников на участие в следующей выставке. Это был механический, логичный процесс, который не требовал эмоций, только подписи и цифры. Именно то, что нужно было его перегретому мозгу. Когда последний документ был подшит в папку, он отодвинул кресло и подошёл к стоящему у стены незаконченному холсту. На нём были те самые синие и серые разводы, которые вчера казались бессмыслицей. Сегодня, в холодном свете студийных ламп, он увидел в них не хаос, а напряжение перед грозой или взрывом. Перед чем-то неизбежным. Он включил музыку. Попалось что-то инструментальное, атмосферное, с глубокими басами и призрачными мелодиями, плывущими поверх. Взял палитру, кисть и погрузился. Медитация в движении. Краска ложилась на холст, будто сама знала путь, а он был лишь проводником. На час, а может, на два, он перестал быть Хван Хёнджином с ворохом проблем. Порядок в мыслях был восстановлен. Иллюзорно, хрупко, но восстановлен. Дорога в JYP за рулём была другой медитацией: скоростной и отстранённой. Он опустил окно, впустив прохладный утренний воздух, и тут же поймал знакомый шлейф. Слабый, почти призрачный грейпфрут и сандал. Запах её духов, въевшийся в ткань сиденья или, что более вероятно, в его собственную память. — Если бы мне вчера утром сказали, — подумал он, глядя на мелькающие огни светофоров, — что сегодня вечером я буду стоять с Ким Харин в «Gaon», обнимать её за талию, шептать ей на ухо, а потом ещё и везти в своей машине под укоризненным молчанием… Я бы рассмеялся тому пророку в лицо. Покрутил бы пальцем у виска. Никогда. Никогда. Горькая, самоироничная ухмылка тронула его губы. Жизнь, как всегда, оказалась абсурднее любого вымысла. В агентстве царила привычная утренняя суета. Он прошёл прямо в кабинет Ли Джэсока. Арт-директор был в прекрасном настроении. — Хван-сонсэнним! Блестяще вчера! Танака только что подтвердил всё по почте. Его люди свяжутся с нами на следующей неделе. Это огромная победа. Вы оба молодцы. Кстати, где госпожа Ким? Сбежала? — Не знаю, — честно ответил Хёнджин. — Я только что приехал. — А, она, наверное, ещё с Eclipse. У них утренний брифинг по графику промоушена. Сходи, приведи её, обсудим детали на сегодня. Дверь в зал номер три была приоткрыта. Оттуда доносился сосредоточенный голос Харин. Он заглянул внутрь, не выдавая своего присутствия. Группа Eclipse сидела прямо на полу, прислонившись к зеркалам, как измождённые щенки. Харин сидела напротив них, в своём безупречном офисном костюме, юбке-карандаш и белой блузке. И тоже на полу. Поза была неловкой: юбка, подчиняясь законам физики, задралась значительно выше колен. Харин, не прерывая объяснений о предстоящих съёмках, одной рукой бесполезно пыталась её натянуть, другой листала презентацию на планшете. Её лицо было спокойным, профессиональным, но в уголках губ читалось лёгкое раздражение на непослушную ткань. Что-то ёкнуло у Хёнджина внутри. Он бесшумно вошёл, на ходу скинув чёрную худи на молнии, остался в простой серой майке, обтягивающей торс и плечи. Не глядя на парней, которые начали суетливо подниматься, он подошёл к Харин сзади и одним резким, точным движением накинул свою худи ей на колени, полностью укрыв её ноги тёмной мягкой тканью. Она вздрогнула, резко обернулась, и её широко раскрытые глаза на миг встретились с его. В них мелькнул испуг, затем мгновенное понимание, и тут же привычная стена. Парни, уже вскочившие, замерли в неловких полупоклонах. — Не стоит, — коротко бросил Хёнджин им, не отводя взгляда от Харин. — Извините, что прерываю. Джэсок просит вас на мини-совещание. По вчерашнему. — Спасибо, — сказала она ровно, обращаясь к худи на своих коленях, затем сняла её и протянула ему, не касаясь его пальцев. — Eclipse, продолжим после обеда. Не забудьте про тайминг для лайвов. И только потом она повернулась к Хёнджину, и в её глазах он увидел ту самую, знакомую отстранённость. Но когда она за секунду до этого говорила с парнями, в её голосе было что-то вроде деловой поддержки или даже теплота. Понимания их усталости. С ними она была строгим, но своим руководителем. — Вот она, разница, — пронеслось у него в голове, пока они шли по коридору. — Со всеми она может быть человеком, кроме меня. Совещание у Джэсока прошло быстро и продуктивно. Харин говорила чётко, по делу, её предложения были выверены. Хёнджин вносил коррективы, они спорили уже без вчерашнего жара. Джэсок сиял: «Вот, видите? Идеальный тандем!». Как только совещание закончилось, Харин собрала вещи. — У меня плотный график, — сказала она, обращаясь к воздуху между ней и Джэсоком. — Если позволите. И вышла, не удостоив Хёнджина ни взглядом, ни словом. Он остался, чувствуя себя идиотом. Чтобы перебить странный привкус во рту, он спустился в корпоративный кафетерий за кофе. И попал прямо в засаду. — Опа! Смотри кого ветром принесло! — раздался знакомый, полный ехидства голос. За столиком у окна сидели Чан и Чанбин. Чанбин смотрел на него с хищной ухмылкой, Чан — с мягким, но не менее заинтересованным любопытством. — Привет, ребята, — буркнул Хёнджин, надеясь пройти мимо. — Не-не-не, куда это ты? — Чанбин ловко поддел его за локоть и усадил напротив. — Мы тут кое-что слышали. Интересное. — Ничего интересного, — отрезал Хёнджин, но чувствовал, как уши начинают предательски гореть. — Ой, да ладно, — подключился Чан, его голос был медовым, но глаза сверкали. — Нам один знакомый рассказал, что вчера видел в «Gaon» очень интересную парочку. Очень похожую на тебя и… как её… Ким Харин? Тот ещё колючий цветочек из арт-отдела. И говорят, вы там… не просто деловым ужином занимались. Очень близко общались. Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Проклятый Сеул, где все всех знают. — Деловой ужин с Танакой Кейто, если вам так интересно. И да, Ким тоже там была. — …которую ты вёл за талию к выходу, — безжалостно добил Чанбин. — Друг, мы тебя знаем сто лет. Вы с ней последние три года только тем и занимаетесь, что мысленно друг друга на части рвёте на совещаниях. И вдруг такие нежности в «Gaon»? Что случилось? Они смотрели на него, и в их глазах читалось не просто любопытство. Они волновались. И выпытывали правду, потому что считали это своим долгом. Хёнджин закрыл глаза. Соврать им? Они почувствуют фальшь. Рассказать правду? Это значит впустить их в этот безумный карнавал. Он колебался. И в этот момент его спас, а точнее, добил, звонок. На экране вспыхнуло: «Мама». — Извините, — пробормотал он и вышел в коридор, оставив двух приятелей с разинутыми ртами. — Сынок! — голос матери звучал неестественно бодро, сладко, как сироп. — Как твоё утро? Мы с папой так вчера… обрадовались, увидев тебя! И твою Харин. Какая элегантная, серьёзная девушка. Хёнджин почувствовал, как у него сводит желудок. — Мама… — Мы хотим познакомиться поближе! — перебила она, не давая ему вставить слово. — Ты так давно никого к нам не приводил… Мы приглашаем вас на семейный ужин. В субботу. Папа забронировал столик в «Песочных часах», помнишь, ты в детстве любил там десерты? Будем вчетвером, уютно. Никаких лишних людей. Только семья. Это был не вопрос. Это даже не просьба. Это был ультиматум, обёрнутый в бархат и кружево. Отказ означал бы немедленное разоблачение, скандал и, вероятно, новую, ещё более жёсткую атаку с их стороны. Хёнджин прислонился лбом к холодному стеклу панорамного окна в коридоре. Внизу копошился город, жил своей жизнью, свободной от родительских ужинов и выдуманных невест. — Хорошо, мама, — сказал он, и его собственный голос показался ему доносившимся издалека. — В субботу. Я… мы придём. — Прекрасно! Ждём с нетерпением! Передавай привет Харин! Связь прервалась. Он стоял, сжимая телефон в руке, пока суставы не побелели. Теперь отступать было некуда. Ложь обрастала плотью и кровью, требовала новых жертвоприношений. И ему предстояло сделать самое сложное за сегодня. Пойти к Ким Харин, к этой ледяной, яростной, абсолютно правой женщине, и попросить её об ещё одной услуге. Об игре, ставки в которой были неизмеримо выше. Об ужине с семьёй. Он вздохнул, развернулся и пошёл по коридору в сторону её кабинета. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком. Впереди была битва. И на этот раз он шёл на неё безоружным. Мысль о кофе мелькнула и погасла, не выдержав перспективы новой пытки вопросами от Чанбина и Чана. Он предпочёл идти на эшафот трезвым и без лишних свидетелей. Коридор к её кабинету казался бесконечно длинным. Его мысли крутились вокруг одного и того же: как начать? С извинений? С прямого предложения? С напоминания о её долге перед проектом? Каждый вариант казался провальным. Она ненавидела извинения без действий, презирала шантаж и обладала железной логикой, способной разбить любой его аргумент в пух и прах. Погружённый в этот внутренний диалог, он на автомате свернул к знакомой двери с табличкой «Ким Харин. Координация перформансов». Рука сама потянулась к ручке. Он не постучал. Просто надавил и вошёл. И застыл на пороге. Кабинет был залит мягким светом настольной лампы. Харин сидела, откинувшись в кресле, её лицо было обращено к монитору ноутбука. И это лицо… сияло. Мягкой, смущённой, игривой улыбкой, какой он никогда у неё не видел. Щёки были слегка розовыми, а глаза тёплыми, даже немного мечтательными. Одной рукой она поправляла прядь волос, другой держалась за край стола, будто слегка нервничая. — …да, я тоже, — услышал он её голос, тихий, тёплый, с лёгкой, почти кокетливой ноткой. — Нет, конечно, не забуду. Да, я знаю, что ты ненавидишь холод, но это же романтично! — она фальшиво надула губки, и Хёнджин почувствовал, как у него в груди что-то странное и неприятное ёкнуло. Он простоял так, наверное, секунды две, прежде чем она почувствовала его присутствие. Её взгляд скользнул мимо монитора, уловил движение в дверном проёме, и всё тёплое сияние с её лица испарилось в мгновение ока. Глаза округлились от шока, затем в них вспыхнула паника, а потом ярость. — Ой! Извини, мне… срочно, — быстро, срывающимся голосом бросила она и резко ткнула пальцем в клавиатуру, разрывая соединение. Экран погас. Последующие десять секунд были хаосом. Она суетливо, почти в панике, стала застёгивать верхние пуговицы на блузке, которые, оказывается, были расстёгнуты. Резко опустила ноги с подлокотника кресла на пол и попыталась принять «официальную» позу, но выглядело это как неуклюжая пантомима. Всё её лицо пылало ярким, позорным румянцем. — Какой… КАКОЙ же ты… Хван! — вырвалось у неё, когда она наконец нашла слова. Её голос дрожал от смеси унижения и бешенства. — Ты вообще в своём уме?! Врываться без стука?! Идиот! Бесчувственный, тупой, самовлюблённый идиот! Она вскочила, её руки сжались в кулаки. Она была похожа на разъярённую кошку, которую застали в самый неподходящий момент. — Что тебе надо?! Хёнджин, всё ещё оглушённый контрастом между той, улыбающейся в монитор, и этой, мечущейся по кабинету, едва нашёл дар речи. — Я… я извиняюсь. Я не подумал… — он сделал шаг назад, но дверь уже была закрыта, и отступать было некуда. — «Не подумал»! — передразнила она его, закатывая глаза. — Девиз твоей жизни! И что, интересно, было настолько срочным, что нельзя было постучать, как любой нормальный человек?! Этот вопрос вернул его к реальности. К причине его визита, которая теперь казалась ещё более нелепой на фоне только что увиденного. — Мне нужно поговорить. Насчёт… вчерашнего. Вернее, насчёт его последствий. Она подняла бровь, закончив поправлять блузку. — Я думала, мы всё обсудили. Ты создал проблему. Ты её и решаешь. Моё участие закончилось в тот момент, когда я вышла из твоей машины. — Не совсем, — он тяжело сглотнул. — Моя мать только что звонила. Они приглашают нас на ужин. В субботу. В «Песочные часы». В воздухе повисла тишина. Харин не моргнув глазом смотрела на него, переваривая информацию. Потом её губы медленно растянулись в улыбке. — Поздравляю. Твоя ложь обрела плоть и теперь хочет ужинать. Очаровательно. — Харин… — Нет, — она резко встала, опершись ладонями о стол. — Нет, Хван. Я не пойду играть в счастливую невесту для твоих родителей. Я не актриса в твоём личном театре абсурда. Ты влип, ты и выкручивайся. Придумай что-нибудь. Скажи, что я заболела. Улетела на Луну. Что угодно. — Они проверят, — тихо, но твёрдо сказал он. — Если я приду один или скажу, что ты не можешь, они поймут, что это ложь. — А мне какое дело? Не стоило тебе врать изначально, — Харин недовольно сверкнула глазами. — Я… умоляю. Как человек, который совершил глупость и теперь пытается минимизировать ущерб. Для нас обоих. Я обеспечу всё. Транспорт, одежду, легенду. Ты просто… побудь там. Пару часов. И после этого я найду способ всё закончить. Обещаю. — «Песочные часы», говоришь? — спросила она наконец, и в её голосе была смертельная усталость. — Да. — Дорогое место. Идеальное для семейных пыток. — Согласен. Она долго молчала. Потом медленно повернулась к нему. — Моя цена только что выросла. Втрое. И в субботу ровно в десять вечера, вне зависимости от того, закончен ужин или нет, я встаю и ухожу. Под любым предлогом. Ты поддержишь его. — Сделаю. — И ещё одно, — она подошла так близко, что он снова почувствовал запах её духов, теперь смешанный с ароматом чая. — Если ты ещё хоть раз, прикоснёшься ко мне под видом моего парня, — она запнулась, подбирая слово, — чтобы свести какие-то свои личные счёты или удовлетворить любопытство, я уничтожу тебя. Ясно? — Что же, ты прикажешь тебе даже руку не подавать? —Мы говорим не про элементарные жесты вежливости, а про похотливые обнимашки со спины и всё такое в твоём духе. И ещё, — она подняла палец, её голос стал тихим и опасным. — Если ты когда-нибудь… когда-нибудь… ворвёшься ко мне в кабинет без стука снова, я не стану кричать. Я подам официальную жалобу о харассменте. И у меня есть запись с камеры ноутбука, которая зафиксировала твой «визит». Теперь выйди. Он кивнул, не в силах ничего сказать. Он развернулся и вышел, на этот раз мягко прикрыв дверь. Остаток дня прошёл в ледяной тишине, разделённой стенами офиса. Хёнджин загнал себя в тренировочный зал с Eclipse, выжимая из парней и из себя последние соки под предлогом отработки сложной синхронности. Каждое резкое «Снова!» было адресовано не только им, но и самому себе, его собственной глупости. Тень её улыбки в мониторе преследовала его, как навязчивый мотив. Харин исчезла, её планшет лежал на совещании по мерчу, но её присутствие было призрачным. Она отвечала односложно, смотрела в документы, а не на людей, и её профессиональная броня казалась непробиваемой. Только когда на горизонте мелькнуло слово «суббота», её пальцы слегка сжали край стола, выдав внутреннее напряжение. Когда Хёнджин поздно вечером вернулся в свою студию, он не пошёл к мольберту. Парень сел на пол, прислонившись к холодной бетонной стене, и уставился в пустоту. Его телефон лежал рядом. Взяв его, потянулся к контакту «Чан», но передумал. Что он скажет? «Помоги, я соврал родителям, что Харин моя девушка, и теперь мне нужно, чтобы она сыграла эту роль на ужине»? Он представил себе хохот, а затем серьёзный, разочарованный взгляд лидера. Нет. Он вляпался один. Один и должен расхлёбывать. Хёнджин написал ей. Коротко, по-деловому. «Завтра в 18:00 у тебя, если не против. Обсудим детали субботы. Транспорт, легенда, твои условия. Не опаздывай. » Ответ пришёл почти мгновенно, будто она держала телефон в руках. «В 19:00. И принеси кофе. Черный, без всего. Адрес скину позже.» Уголок его рта дёрнулся. Даже в этом она диктовала условия. Он написал: «Договорились». На следующий день в 18:58 Хёнджин стоял у двери Харин, держа в руках два бумажных стакана. Запах дорогого эспрессо смешивался с его собственным нервным возбуждением. Он уже поднял руку, чтобы постучать, но дверь открылась сама, будто она выслеживала его через глазок. Харин была в домашней одежде. Мягкие серые лосины и просторная футболка с каким-то замысловатым графическим принтом, вероятно, подарок с одной из её выставок. Волосы были собраны в небрежный пучок, на лице не было и следа макияжа. Она выглядела моложе, уязвимее, и от этого Хёнджину стало не по себе. Эта версия Харин была ещё более чужой, чем строгий менеджер или женщина в вечернем платье. — Точно, — сказала она, взглянув на часы на его запястье. — Кофе. Она взяла свой стакан, не касаясь его пальцев, и шагнула назад, впуская его в квартиру. Пространство было… предсказуемым в своей безупречности. Минимализм, холодные оттенки серого и белого, акценты в виде чёрно-белых фотографий современной архитектуры и пары абстрактных скульптур. Ничего лишнего. Ни пылинки. Запах чистоты, лимона и всё тех же духов, но здесь они были едва уловимы. — Садись, — она указала на диван из светлой кожи, сама расположившись в кресле напротив, поджав под себя ноги. Деловой вид этому жесту придавал только открытый на коленях планшет. — Говори. Что за план? Он сел, поставил свой кофе на стеклянный столик. — Суббота. «Песочные часы», 20:00. Мои родители, мы. Сценарий такой: мы встречаемся шесть месяцев. Познакомились на выставке, что ты организовывала, три года назад, сошлись на почве профессионального интереса, переросшего в личный. Живём отдельно. Ценим независимость. Всё остальное — по обстановке. Если спросят про планы… мы не торопимся. — Слишком гладко, — отхлебнув кофе, парировала она. — Они не дураки. Уж ты-то должен это понимать. Им нужны подробности. Где была та выставка? Какой художник? Кто первый заговорил? Что ты сказал про ту самую инсталляцию? Почему мы сошлись в итоге? Он вздохнул. Она, как всегда, была на три шага впереди. — Художник… какой-нибудь датский концептуалист. Йорген или вроде того. — Ленс, — автоматически поправила она. — Йорген Ленс. У него была выставка в галерее «Мост» два года и десять месяцев назад. Ты действительно был там. Я видела тебя. Ты стоял перед его работой «Молчание в вакууме» с таким выражением лица, будто тебя тошнило. Хёнджин удивлённо поднял брови. Он смутно помнил ту выставку и тот странный объект — старые динамики, залитые эпоксидной смолой. — И что я сказал? — Ты повернулся к своему спутнику, кажется, это был Ли Ноу, и громко, на весь зал, заявил что-то в духе: «Зачем превращать то, что рождает звук, в безмолвный надгробный камень? Это не искусство, это некрофилия». — Она произнесла это его же интонацией, с лёгкой, почти неуловимой насмешкой. — Я тогда подумала: «Какой наглый и ограниченный человек». Он не мог не усмехнуться. Звучало как он. — А ты? — Я подошла и сказала, что искусство — это вопрос, а не ответ. — Она посмотрела на него. — Мы поспорили. Остальные посетители нас избегали. Вот так и познакомились. Это было блестяще. Правда, приправленная вымыслом, но неотразимо убедительная. — Примем, — кивнул он. — Двигаемся дальше. Транспорт. Я заеду за тобой в 19:30. — Нет. Мы встретимся у ресторана в 19:55. Отдельно. — Харин, мы же «пара». — Пара, которая ценит личное пространство, — парировала она. — Я не хочу лишних двадцать пять минут твоего вождения в напряжённой тишине. Это выведет меня из роли до начала спектакля. Мы встречаемся у входа. Хватило прошлой поездки. — А что не так с прошлой поездкой? — искренне удивился Хёнджин. Но Харин лишь смерила его недовольным взглядом, оставляя без ответа. Он сдался. Спорить было бесполезно. — Окей… Одежда? — Я разберусь. Это не твоя забота. — Она отложила планшет. — Теперь мои условия. Помимо того, что я уже озвучила. Харин замерла, глядя на него с холодной, беспристрастной эффективностью хирурга. — Первое: после этого ужина ты находишь способ «расстаться» со мной в течение месяца. Красиво, тихо, с обоюдного согласия. Я не намерена тянуть эту авантюру годами. — Второе: ты закрываешь вопрос с родителями раз и навсегда. Больше никаких сватовства, намёков, давления. Каким бы способом ты ни воспользовался — это твои проблемы. — Третье, — она сделала паузу, и её взгляд стал ещё острее, — и самое главное: на работе — абсолютный ноль. Ни намёков, ни шуток, ни взглядов. Мы — коллеги, у которых был короткий, неудачный роман, который мы оба предпочли забыть. Если я услышу хоть одно слово от Eclipse или из бухгалтерии… наш договор аннулируется. И я расскажу твоим родителям всю правду самым неприглядным образом. Он слушал, и каждая её фраза вбивала новый гвоздь в крышку гроба этой авантюры. Она мыслила чётко, стратегически, без единой эмоции. — А твоя цена? — спросил он. — Ты сказала, она выросла. Харин медленно улыбнулась. Это была не улыбка, а демонстрация клыков. — Ты поставишь моё имя в качестве консультанта по визуальной эстетике в титрах к первому же проекту с Танакой. Крупно. И обеспечишь мне отдельное упоминание в пресс-релизе. — Это… — он начал, но она перебила. — Это то, что я заслуживаю за то, что спасаю твой профессиональный и личный зад от огня, в который ты его сунул. Без меня договор с Танакой мог бы развалиться из-за твоего скандала с родителями в «Gaon». Без меня ты сейчас был бы на ужине с Пак Миён. Так что не спорь. Это не обсуждение. Это условие. Он смотрел на неё, на эту женщину, которая в своей гостиной, в домашней футболке, вела переговоры как генерал на поле боя. И ненавидел её. И, чёрт возьми, уважал. — Хорошо, — сквозь зубы согласился он. — Всё будет. Твоё имя в титрах. — Прекрасно, — она удовлетворённо кивнула и поднялась, давая понять, что встреча окончена. — Тогда до субботы, Хван. Не звони, не пиши. Только если будут изменения, сообщи за три часа. Он вышел в коридор, и дверь закрылась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком. Он стоял, сжимая пустой стакан от кофе, и чувствовал, как странная смесь облегчения и нового, более глубокого раздражения накрывает его с головой. Она всё продумала. Всё просчитала. Она была идеальным партнёром по этому сумасшедшему заговору. И от этого ему хотелось разбить что-нибудь. Суббота наступила с неумолимостью приговора. Весь день Хёнджин провёл в нервическом трансе: бесцельно переставлял тюбики с краской, включал и выключал музыку, десять раз переодевался, прежде чем остановился на чёрных брюках и тёмно-синей рубашке с расстёгнутым воротом. Это был баланс между формальностью и бунтарством, который он так тщательно культивировал. В 19:50 он стоял у входа в «Песочные часы», ресторан, чьи тёплые, песочные тона и мягкий свет всегда вызывали у него клаустрофобию. Здесь пахло детством, послушанием и бесконечными беседами о будущем, которое он так и не выбрал. И тут она появилась. В строгом, но безупречно скроенном костюме цвета хаки — блейзер и широкие брюки. Под блейзером была простая чёрная водолазка. Волосы были гладко зачёсаны назад, макияж почти незаметный, лишь подчёркивающий черты. Никаких украшений. Она выглядела как успешная, серьёзная женщина, которая пришла на деловую встречу, а не на смотрины. Она подошла, кивнула. — Время? — Ровно, — ответил он, чувствуя, как комок в горле сжимается ещё туже. — Ты… готова? — К спектаклю? Всегда, — она бросила взгляд на дверь ресторана. — Помни условия. В десять я выхожу. Поддержишь мой предлог. — Поддержу. Они вошли. Родители уже сидели за столиком у окна. Мать, увидев их, осветилась напряжённой, вымученной улыбкой. Отец лишь слегка приподнялся в полупоклоне, его взгляд, как сканер, скользнул по Харин, оценивая, взвешивая. Представления прошли сухо. Рукопожатия отца были крепкими, изучающими. Мать попыталась обнять Харин, но та, сохраняя вежливую улыбку, сделала шаг назад, предложив руку. Лёд в воздухе стал ощутимым. Ужин начался. — Расскажите о себе, Харин, — начала мать, играя с бокалом воды. — Хёнджин такой… скрытный. Мы ничего не знаем о ваших отношениях. Точнее не знали, до того самого ужина. Харин положила салфетку на колени, её движения были плавными и уверенными. — Мы познакомились на выставке Йоргена Ленса, — начала она тем самым ровным, лекторским тоном. — Спорили о природе искусства. Хёнджин считал работу «Молчание в вакууме» некрофилией, а я — гениальной попыткой капсулировать время. Отец нахмурился, не понимая терминов, но мать заинтересованно наклонила голову. — И что же, спор перерос во что-то большее? — В уважение, — мягко, но твёрдо сказала Харин, бросив быстрый взгляд на Хёнджина. Взгляд был пустым, игровым, но он заставил его сердце ёкнуть. — У нас разные взгляды, но мы умеем слушать аргументы друг друга. Это редкое качество. — А работа? — вклинился отец. — Вы вместе работаете. Не мешает ли это… личному? — Напротив, — парировал Хёнджин, вступая в игру. Он чувствовал, как его собственный голос звучит неестественно. — Мы ценим профессиональные качества друг друга. Это основа. — Основа, — повторил отец, и в его голосе зазвучала опасная нота. — Основа для семьи — это стабильность, общие цели. Не споры об искусстве. — Он посмотрел на Харин. — Вы, наверное, знаете, что у нас семейный бизнес. Хёнджин — единственный наследник. Так. Они перешли к сути. Харин не моргнула. — Я знаю. И я восхищаюсь тем, что вы построили. Но Хёнджин построил своё. Его арт-пространство — это уважаемое место в культурной жизни Сеула. Его работы покупают. Он консультирует крупные агентства. Это тоже стабильность. Иная, но не менее весомая. Знаете, я им очень горжусь. Вам очень повезло иметь такого сына. — Картины, — пренебрежительно бросил отец. — Это хобби для богатых. Не серьёзное дело. Напряжение за столом нарастало, как туча. Хёнджин чувствовал, как сжимаются его кулаки под столом. Но Харин сохраняла ледяное спокойствие. — Серьёзность дела, — сказала она тихо, но так, что было слышно каждое слово, — определяется не его названием, а влиянием и признанием. Хёнджин только что помог заключить контракт с Кейто Танакой для нашего агентства. Это мировая величина. Его мнение в индустрии ценят. Разве это не показатель серьёзности? Отец был слегка ошарашен. Имя Танаки, очевидно, что-то для него значило, даже в его мире. — Но это непостоянно. А семейное дело — это на века. — Ничто не вечно, — парировала Харин. — Даже семейные бизнесы рушатся, если ими управляют без страсти, а только из чувства долга. — Она посмотрела прямо на отца. — Хёнджин преуспел там, где горит его страсть. Разве это не то, чего хочет каждый родитель для своего ребёнка — видеть его успешным и… счастливым? Последнее слово повисло в воздухе. Мать потупила взгляд. Отец насупился. Хёнджин смотрел на Харин, и его переполняла странная смесь ярости и благодарности. Она защищала его. Не его ложь, а его выбор. Его жизнь. И делала это с убийственной эффективностью. Ужин продолжался в более сдержанной, но всё ещё напряжённой атмосфере. Родители выпытывали детали: где живут, видят ли детей, планы на будущее. Харин парировала общими, но неуязвимыми фразами о ценности карьеры, личного пространства и постепенного развития отношений. За пятнадцать минут до десяти Харин незаметно взглянула на часы. Потом положила вилку. — Прошу прощения, это было прекрасно, но мне придётся украсть вашего сына, — сказала она с той самой фальшивой, сладкой улыбкой, которая так бесила Хёнджина. — У меня ранний вылет завтра в Японию. Неподвижные дедлайны по проекту с Танакой. — Она встала, и её взгляд, полный немого приказа, встретился с взглядом Хёнджина. Он тут же вскочил. — Да, извини, я совсем забыл. — Он повернулся к родителям. — Нам правда нужно. Харин должна подготовиться. Спасибо вам большое. До скорых встреч. Родители, как и полагается по этикету, поднялись, чтобы попрощаться с парой, но в их глазах не было и капли уважения к этой острой на язык и самоуверенной девушке, которая назвалась девушкой их единственного сына. Прощание было холодным и быстрым. На улице, когда дверь ресторана закрылась, отрезав их от давящего взгляда отца, они оба выдохнули одновременно. Напряжение спало, оставив после себя пустоту и усталость. — Ты… — начал Хёнджин, глядя на неё. — Ты была блестяща, просто потрясающе. Спасибо. Она уже доставала телефон, вызывая такси. — Не благодари. Я исполняла условия контракта. — Она посмотрела на него, и в её глазах не было ни капли того ложного тепла, что было за столом. Только усталость и холод. — Помни своё обещание. Месяц. И работа над отношениями с родителями — твоя. Я свою роль сыграла. Машина подъехала. Она открыла дверь, но перед тем как сесть, обернулась. — И, Хван? За столом… я защищала не тебя. Я защищала право любого человека жить так, как он хочет. Не перепутай. Она села в такси и уехала, не оглянувшись. Хёнджин остался один на тротуаре. В груди бушевал ураган противоречивых чувств: благодарность, унижение, ярость на себя, на родителей, и какое-то новое, щемящее чувство к той ледяной, невыносимой, блестящей женщине, которая только что отстояла его свободу, ненавидя каждую секунду этого процесса. Они были союзниками поневоле. Солдатами в окопе, вырытом его ложью. И он понимал, что эта битва только началась. Но теперь, глядя на исчезающие огни её такси, он с ужасом осознавал, что самый сложный фронт этой войны пролегал не между ним и родителями, и даже не между ним и Харин. Он пролегал у него внутри. В том странном, нежеланном интересе к женщине, для которой он был всего лишь обузой, глупой ошибкой и пунктом в списке профессиональных достижений. Тёплый воздух «Песочных часов» сменился вечерней прохладой, но лёгкий озноб, пробежавший по спине Хёнджина, был не от ветра. Он потянулся к ключам в кармане, уже мысленно прокручивая маршрут до дома, до тишины студии, где можно было бы наконец выдохнуть эту маску. Ещё пара минут, и он сможет забыть этот вечер, как страшный сон, пусть и с долгосрочными последствиями. — Это всё, что ты хотел сказать? Голос отца прозвучал прямо за его спиной, ровно, без интонации. Хёнджин замер, рука с ключами застыла в кармане. Он медленно обернулся. Родители стояли в нескольких шагах, не у своего автомобиля, а просто на тротуаре, будто вышли проводить его. Мать куталась в лёгкий шарф, её лицо при приглушённом свете фонаря казалось осунувшимся и усталым. Отец стоял прямо, руки в карманах дорогого пальто, его взгляд был тяжёлым и оценивающим. — Сказать о чём? — выдавил из себя Хёнджин, пытаясь звучать естественно, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Не надо, Хёнджин-а, — тихо сказала мать. В её голосе не было прежней слащавой озабоченности. Была какая-то новая, ледяная усталость. — Не надо продолжать. Мы не слепые. Отец покачал головой, едва заметно. — Шесть месяцев, говоришь? — произнёс он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а что-то вроде профессионального разочарования. Как будто он проверял отчёт и нашёл в нём грубую, детскую ошибку. — Ты знаешь, в чём твоя проблема, сын? Ты всегда считал нас глупее себя. Твои победы на сцене, твои картины, твоя... эта вся богемная независимость. Ты думал, это делает тебя сложнее, тоньше. А на деле это просто сделало тебя хуже в банальной, человеческой лжи. Хёнджин почувствовал, как по лицу разливается жар. Не от стыда, а от ярости. Ярости, что его раскусили. Что его гениальный, отчаянный порыв оказался прозрачным, как стекло. — Я не... — Она не любит тебя, — перебила мать. Её слова падали, как капли ледяной воды. — Ни капли. Она смотрела на тебя сегодня как... как на неприятную, но необходимую часть рабочего процесса. Как на сломанный принтер, который нужно починить к утру. Мы знаем этот взгляд. Мы видим его у половины наших менеджеров. Это не взгляд женщины, которая встречается с мужчиной полгода. Это взгляд солдата, получившего невыполнимый приказ. Отец вздохнул, и этот звук был страшнее любой критики. В нём звучала окончательная потеря иллюзий. — Зачем, Хёнджин? Ради чего этот дешёвый спектакль? Чтобы позлить нас? Чтобы доказать, что ты можешь найти «не такую, как мы хотим»? Поздравляю. Ты доказал. Ты нашёл женщину, которая, кажется, терпеть тебя не может даже в качестве коллеги. И ты заставил её играть в эту... грустную пародию на роман. Хёнджин стоял, стиснув зубы до боли. Все аргументы, все оправдания рассыпались в прах. Они видели. Они знали. И самое страшное, что они даже не злились. Они были... огорчены. И в этом огорчении была такая сила, против которой его бунт выглядел детским ударом кулаком по стене. — Она... сложный человек. Мы не показываем чувства на людях, — попробовал он в последний раз, но его голос прозвучал слабо и фальшиво даже для него самого. — На людях? — Отец коротко, беззвучно рассмеялся. — Сын, мы твои родители. Мы не посторонние люди. Или... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое, — или для тебя мы уже ими стали. Тогда всё понятно. Мать отвернулась, быстро провела пальцем под глазом. — Мы устали, Хёнджин. Устали ждать, когда ты перерастёшь эту... вечную войну с миром и с нами. Устали от твоих спектаклей. — Она посмотрела на него, и в её взгляде была не злоба, а бесконечная печаль. — Играй дальше, если тебе так нужно. Приводи свою «невесту» на следующие ужины. Мы будем вежливы. Мы будем играть по твоим правилам, раз уж ты считаешь это единственно возможными. Но знай одно. Отец закончил за неё, его голос стал тихим и абсолютно плоским, лишённым даже разочарования: — Мы больше не верим тебе. Ни в чём. Не в твоих чувствах, не в твоих серьёзных намерениях, не в твоей... внезапно обретённой зрелости. Ты хочешь, чтобы мы оставили тебя в покое? Хорошо. Считай, что мы отступаем. Но не потому, что мы приняли твой выбор. А потому, что мы устали от твоей лжи. Ты выиграл этот раунд, сын. Надеюсь, игра стоила свеч. Они развернулись и пошли к своей машине, не оглядываясь. Не было громких хлопков дверью, не было осуждающих взглядов. Была лишь тихая, беззвучная капитуляция, которая жгла хуже любого скандала. Хёнджин остался стоять на тротуаре, и холодная пустота, нахлынувшая после их ухода, была страшнее любого гнева. Они не навязывали больше свою волю. Они просто... сдались. И в этой сдаче была смерть какой-то последней, хрупкой связи, которую он, сам того не желая, всё ещё пытался сохранить своей ложью. Он сел в машину, но не завёл мотор. Просто сидел, уставившись в темноту за лобовым стеклом. Победа оказалась горькой и полой. Он добился, чего хотел — они отступили. Но цена оказалась неожиданной: не чувство освобождения, а ледяное ощущение, что он только что сжёг последний мост на тот берег, где его, пусть и не такого, как он есть, но всё же ждали. И где-то в городе сейчас была женщина, которая ненавидела его за то, что он втянул её в этот беспроигрышный бой, где даже победа оказалась поражением. И завтра, на работе, им предстояло снова стать коллегами. Как если бы ничего не произошло. Как если бы этот вечер не перевернул что-то в самой сердцевине его мира. Он резко завёл двигатель, и рёв мотора нарушил гнетущую тишину. Но внутри неё, в самой глубине, поселился новый, тихий голос, который спрашивал только одно: «И что ты будешь делать теперь, гений?» Ответа у него не было.